Корона из костей

«Эй»,– голос Джека внезапно встрял в мое отчаяние. – «Безумие, это просто другая точка зрения, так что если деревья с тобой разговаривают… может, стоит послушать, что они говорят?»

Глава 5

Один неверный шаг, и мы бы кувырком полетели вниз, где река Молервел извивалась, как серебристый змей. Хотя серебристый громко сказано, ведь, на самом деле вода была мутно-зеленой и, если приглядеться, в ней шевелились какие-то мерзкие полупрозрачные твари.

Мы шли к этому опасному уступу, кажется, пару недель, и теперь, когда мы наконец дошли, я боялась даже представить, что будет с нами, если ложь Малакая раскроется и нас поймают. Мы шли к этому отступу, наверное, несколько недель, а когда дошли я боялась представить, что с нами будет, если ложь Малакая раскроется.

Он резко толкнул меня в бок. Его горячее дыхание обожгло кожу уха.

– Смотри.

Малакай указал вдаль, где между острых скал, напоминавших оскал гигантского хищника, парили белоснежные купола города. Они сверкали в лучах рассвета, напоминая изделия вырезанные из облаков невидимым резцом. Вокруг них колыхался воздух, видимо, от магии, создававшей дымку.

Мы собирались проникнуть в это чистое, светлое, слишком совершенное место для этого жестокого мира, со своей грязью, чтобы очернить его. От этой мысли на душе стало как-то особенно горько.

– Значит, это и есть знаменитый Ковенант Воздуха? —Я пригнулась ниже, цепляясь за лианы, которые странно пульсировали под пальцами. Их поверхность была покрыта мелкими шипами, выделяющими липкий сок с дурманящим ароматом. – Те самые миролюбивые монахи, которых ты планируешь обчистить как последнего лоха?

Малакай резко прижал палец к моим губам. Его глаза обычно такие насмешливые, вдруг потемнели, зрачки расширились, как если бы он учуял поблизости опасность. Каждая мышца его тела напряглась.

Я уловила шум. Сначала тихий, как шелест крыльев, но с каждой секундой нарастающий, превращающийся в оглушительный грохот. Воздух вздыбился, ударив мне в лицо волной горячего ветра, пахнущего грозой и чем-то диким, первобытным.

Я даже не успела вскрикнуть, когда мимо нас с ревом пронеслось… что-то огромное, покрытое переливающимися перьями цвета грозового неба с отливом серебра. Когтистые, блестящие лапы мелькнули в сантиметре от моего лица и размером с мою голову. Святые угодники! Это же был настоящий чертов гиппогриф!

– Да-да, они существуют, – Малакай перехватил мой немой вопрос, все еще прижимая меня к холодной поверхности скалы своим телом, чтобы я не сделала ни одного неосторожного движения. – И да, они такие же пацифисты, как и их хозяева, предпочитают мирно пастись на альпийских лугах, а не нападать на путников. Но слух у них…

– Как у летучей мыши с радаром, – догадалась я.

– Хуже.

Он вдруг сорвал с ближайшего дерева лиану, которая, к моему ужасу, издала тонкий визг, и с деловым видом потянулся к моей голове. Я шлепнула его по руке, оставив красный отпечаток на его белоснежной коже.

– Объяснись, придурок, прежде чем лезть ко мне с какими-то визжащими растениями!

– Твои уши, – прошипел он, делая паузу.

Его глаза скользнули по моим ушам с таким критическим видом, как если бы оценивали дефектный товар, и я невольно прикрыла их руками, почувствовав внезапную неуверенность в собственной анатомии. Что с ними не так?

– Они слишком… круглые и человеческие, понимаешь?

Я возмущенно схватилась за свои совершенно нормальные, на мой взгляд, уши, которые до этого момента никогда не вызывали у меня никаких нареканий.

– И что, предлагаешь мне прикинуться фэйри с помощью какой-то лианы? – я скептически посмотрела на него, чувствуя, как ситуация становится все более абсурдной. – Может, еще крылья приделаем, чтобы было совсем убедительно?

– Я предлагаю тебе не стать ужином для местной фауны, – он развязал свой пояс с таким видом, будто собирался совершить сложное хирургическое вмешательство, а не мастерить импровизированную маскировку. – Гиппогрифы терпеть не могут людей. Считают их ходячими консервами.

Я задумалась, глядя вниз, где в мутных водах Молервела копошились те самые твари. С одной стороны моральные принципы. С другой перспектива быть съеденной заживо пернатым мутантом или стать инкубатором для речных паразитов.

– Ладно, – сдалась я, чувствуя, как мои принципы медленно умирают. – Но если эта тряпка чем-то меня заразит, я тебя придушу.

– Договорились.

Каждый выступ на скале казался мне последним. Пальцы немели от напряжения, ноги дрожали, а ветер норовил сорвать вниз, прямо в объятия той мерзкой реки с ее зубастыми обитателями, которые так и ждали перекус. Камни были холодными и скользкими, покрытыми каким-то мерзким липким мхом, который пульсировал под пальцами.

– Если я сорвусь, – прошипела я, цепляясь за очередной камень, – Я приду за тобой в виде привидения и буду каждую ночь петь тебе колыбельные фальцетом.

Малакай ухмыльнулся. Он протянул руку, чтобы помочь мне на особенно сложном участке.

– Только попробуй. У меня есть специально для таких назойливых гостей из загробного мира святая вода и серебряный кинжал.

– Угу, конечно, – я фыркнула, с трудом перебираясь на следующую узкую ступеньку. – Кинжалы с черным лезвием обычно не очень хорошо справляются с нечистью, если ты не в курсе.

– А кто сказал, что если он черный, то не может быть из серебра?

Я закатила глаза, но в глубине души почувствовала легкое облегчение. Его глупые шутки и отвратительная лиана казались меньшим злом по сравнению с перспективой стать обедом для гиппогрифов.

Мы были уже почти у цели, когда камень под моей ногой внезапно и предательски обрушился в пропасть, издав глухой, зловещий стук, который отозвался эхом в тишине ущелья. Я вскрикнула, инстинктивно схватившись за пустой воздух, чувствуя, как подкашиваются ноги, а земля уходит из-под ног. Мое сердце замерло, когда я поняла, что начинаю падать вниз, к темным, бурлящим водам Молервела.

Прежде чем я успела пролететь и метра, что-то твердое и невероятно горячее вцепилось в меня. Меня поймали на лету, обжигающе горячие, острые когти гиппогрифа. Я с ужасом глотнула воздух. Его серебристые перья пахли грозой и чем-то маняще сладким, пока тело излучало успокаивающее тепло. Он нес меня в своих мощных лапах с неожиданной, почти пугающей нежностью, словно я была хрупким яйцом, а не двуногим существом, которое только что чуть не разбилось о скалы.

Я замерла, боясь даже дышать, ожидая, что вот-вот эти когти разожмутся и отправят меня в последний полет, но гиппогриф лишь издал низкий, гортанный звук, похожий на кошачье мурлыканье, только в десять раз громче, продолжая лететь, аккуратно обходя скальные выступы. Ох-ре-неть!

– Он… он не собирается нас есть?

Малакай, болтающийся в другой лапе существа, криво ухмыльнулся, а его хвост нервно обвился вокруг ноги, выдавая напряжение, которое он старался не показывать:

– Похоже, твоя ужасная бандана сработала, потому что у него хороший вкус и он оценил твое чувство стиля.

Я хмыкнула.

– Не думаешь, что сейчас совсем не время для шуток?

– Когда если не сейчас?

Нас мягко, слишком мягко для такого гиганта, опустили перед массивными нефритовыми вратами. Каждый дюйм поверхности был покрыт замысловатой резьбой, изображающей сцены древних битв и мифических существ. Узоры светились изнутри мягким, пульсирующим светом, как история, оживающая перед нашими глазами.

На ступенях стоял лысый мужчина, чей идеально блестящий череп был покрыт сложными синими татуировками. Они изображали вихри, птиц в полете и… странное дело, двигались, когда он поворачивал голову. У него были такие же заостренные уши, как у Малакая, которые выдавали в нем фэйри, а белоснежные одежды развевались на ветру. В руке он держал посох с колокольчиками, которые звенели в такт моему учащенному сердцебиению.

– Вейрин редко ошибается, – произнес он, поглаживая клюв гиппогрифа. Татуировки на его голове замерцали слабым светом. – Она чует кровь фэйри за милю.

Гиппогриф не просто смотрела на нас, а скорее изучала новых путников встретившихся ей на пути. Ее глаза были спокойными, слишком умными, как будто она знала, кто я. Может, даже лучше, чем я сама.

Стах поднял в груди колючим, неприятным чувством. Я украдкой потрогала свою бандану, чувствуя, как под тканью предательски выдают меня круглые, совершенно человеческие уши, которые сейчас могли стоить нам обоим жизни. Малакай едва заметным жестом показал мне молчать, но при этом сам усмехнулся, и в его глазах читалась та спокойная уверенность, которая бывает только у тех, кто тысячу раз оказывался в подобных ситуациях, но всегда находил выход.

– Мы… паломники, – соврал он с такой искренностью, что я едва не закашлялась. – Ищем мудрости Ковенанта Воздуха и надеемся обрести просветление в ваших священных залах.

Монах, если этого двухметрового громилу с плечами кузнеца и взглядом, способным просверлить камень, вообще можно было назвать монахом, медленно склонил голову. Синие татуировки на его лысом черепе ожили, перетекая новыми узорами. Он перевел взгляд на гиппогрифа, и между ними пробежала немая беседа.

Я бы поклялась, что даже самые безумные видеоигры нервно курят в сторонке по сравнению с этим. Затем он внимательно посмотрел на серебристый хвост, медленно переводя взгляд на такие же светлые волосы Малакая.

– Странные паломники, – промолвил он. Каждый его жест был исполнен грации, будто он двигался под музыку, которую слышал только он. – Слишком много лжи в ваших голосах, но Вейрин не стала бы приводить к нам настоящую угрозу.

Гиппогриф гордо расправила крылья, и я впервые разглядела, как ее перья переливаются всеми оттенками грозового неба от свинцово-серого до фиолетово-синего. В ее золотистых глазах читался разум, куда более глубокий, чем положено обычному животному. Меня передернуло. Это все равно что обнаружить, что твой комнатный кактус на самом деле философ-экзистенциалист.

– Вы будете нашими гостями, – продолжил монах, поворачиваясь к воротам. Они бесшумно распахнулись, открывая вид на висячие сады и фонтаны из жидкого света. – А когда зазвонят колокола правды и нас посетит Торнарикс Морвен мы узнаем, кто вы на самом деле.

Колокола правды. От этих слов по спине побежали ледяные мурашки. Что они увидят? Мои страхи или ночные кошмары? Мои сомнения? Тот факт, что я чужая здесь и не принадлежу этому миру? Притворяйся, Эйра. Ты же мастер притворства. Ты годами притворялась счастливой в приюте, сильной в университете, неуязвимой перед одиночеством, а это? Еще одна твоя роль, которую придется сыграть.

Малакай напрягся, став рядом со мной живой статуей из мышечного напряжения и скрытой паники. Я незаметно коснулась его руки, пытаясь передать тихую поддержку, которую сама едва чувствовала. Он боится. Он, всегда такой уверенный, боится этого места.

– Спасибо за гостеприимство, – сказала я, делая реверанс, который надеялась выглядел убедительно. Мои ноги дрожали, а в горле стоял ком.

За его спиной Вейрин многозначительно щелкнула клювом. Малакай вздохнул. Он уже ненавидел это место, а я… я смотрела на мерцающие татуировки и думала, сколько времени у нас есть до того, как эти проклятые колокола действительно зазвонят.

Ладно, Джек, похоже, мы влипли в историю посерьезнее, чем твои авантюры с пиратским советом. Что бы ты делал на моем месте?

«О, дорогая»,– тотчас отозвался в голове знакомый голос, – «Я бы уже нашел местный бар, подкупил бы пару монахов хорошим ромом и вызнал все их секреты. Но поскольку у тебя с этим пока туго… может, просто сыграешь роль, которую от тебя ждут?»

А если они увидят правду? Если этот Торнарикс действительно может…

«Правда?»– перебил он с легким смешком. —«Милая, правда понятие растяжимое. Сегодня ты лжешь, чтобы выжить, завтра эта ложь станет твоей новой правдой. Главное не забывать, кто ты на самом деле, даже когда играешь чужую роль».

Ты прав, Джек. Я сделала глубокий вдох, пытаясь унять дрожь в руках. Соберись. Ты пережила социальных работников, экзамены и голод, а значит в силах пережить и это. Я выпрямилась, сжимая пальцы в кулаки. Хорошо. Посмотрим, что скажут твои колокола и таинственный Торнарикс.

Ворота захлопнулись за нами с мягким хлюпающим звуком, который показался мне странным, ведь они были сделаны из цельного камня, а не из какого-то органического материала. Я застыла на месте. Передо мной раскинулся город, о котором не писали ни в одной из древних книг.

Ковенант Воздуха оказался не просто монастырем, а целым городом, парящим в небе. Дорожки из прозрачного материала, похожего на закаленное стекло, вились между огромными деревьями с серебристой корой. Листья переливались разными оттенками синего, начиная от небесного до почти фиолетового. В воздухе медленно плавали сотни светящихся шаров, испускающих мягкий теплый свет, наверное, местные фонари, что еще сказать.

Вся эта красота вызывала у меня не восхищение, а глухую тревогу. Я чувствовала себя грязной и чужой в этом стерильном мире. Моя поношенная одежда, запах дыма от костра, грязные и израненные ноги без ботинок – все казалось неуместным здесь. Что я здесь делаю? Я не паломник, а обманщица, которая пришла украсть то, что ей не принадлежит.

– Приветствуем в Лэндоген-Скай, – произнес монах, и его татуировки заиграли новыми узорами. – Я Хранитель Дариан Альстер, а это… – Он указал на гиппогрифа, который грациозно шел рядом. – Вейрин, моя спутница жизни и Эманат. Она выбирает, кто достоин войти в наши чертоги и наделяет место жизненной силой.

Я невольно потянулась погладить Вейрин, восхищенная ее красотой и тем, как мягко светились ее перья, но Малакай резко схватил меня за запястье, и его хвост нервно дернулся, выдавая его напряжение.

– Первое правило нашего города, – продолжил Дариан, заметив этот жест, и в его голосе прозвучала легкая укоризна, – Никогда не прикасайтесь к гиппогрифам без явного приглашения. Их перья…

– Ядовиты? – предположила я.

– Нет, – он покачал головой, и углы его губ дрогнули в почти неуловимой улыбке. – Они щекотные. Вейрин терпеть не может, когда ее щекочут, а ее реакция может быть довольно… впечатляющей. В прошлый раз она случайно снесла полку с древними свитками, когда один из новичков попытался ее погладить.

Я медленно убрала руку, представив, как это мощный зверь начинает метаться от щекотки, и невольно улыбнулась. Даже в таком волшебном месте есть свои забавные правила.

Мы двигались дальше по хрустальным дорожкам, и передо мной разворачивалась жизнь, которую я могла бы принять за сцену из какого-то фантастического фильма, если бы не осознавала, что это реальность. Жители города занимались своими повседневными делами с той же естественностью, с какой люди на земле ходят в магазины или гуляют в парках.

У фонтанов, из которых били струи чистейшей воды, играли дети. Их смех был обычным детским смехом, не таким уж отличающимся от того, что можно услышать в любом человеческом городе. Они бегали, догоняли друг друга, их светлые волосы развевались на ветру. Но когда один из мальчиков наклонился, чтобы поднять упавшую игрушку, я заметила, как из-под его серебристых волос проглядывали синие узоры. Такие же татуировки, что были у монаха у ворот.

Взрослые неспешно прогуливались по дорожкам, неся в руках свертки и корзины с покупками. Одна женщина с идеально гладкой, выбритой головой, полностью покрытой сложными синими узорами, торговалась с продавцом за связку странных блестящих фруктов. Другой мужчина, чьи длинные светлые волосы скрывали большую часть татуировок, но кое-где синие линии все же проглядывали на висках и за ушами, читал что-то у фонтана.

Все они, без исключения, были одеты в белое. Кто-то в простые штаны и рубашки, кто-то в более строгое одеяния, напоминающие монашеские наряды. Но белизна их одежд была абсолютной, без единого пятнышка или намека на грязь, что в условиях города, полного растений и фонтанов, казалось почти чудом.

Они живут обычной жизнью на удивление. Просто живут. Покупают еду, гуляют, читают, как и все люди в моем мире.

Мы шли по прозрачным мостам, которые точно сделанными из самого прочного стекла, но я с ужасом осознала, что под ногами у меня чистая, ничем не прикрытая пустота, уходящая вниз на сотни метров. Малакай, кажется, специально наступил посильнее, чтобы услышать, как я издаю тихий, непроизвольный писк страха. Я заметила, как уголок его рта дрогнул в едва заметной усмешке. Идиот!

– Ваше жилище, – Дариан остановился перед куполообразной постройкой, стены которой дышали. Они медленно расширялись и сжимались, как легкие. – Здесь вы найдёте всё необходимое для комфортного пребывания. Уборная слева, душ справа. Вода собирается из облаков и фильтруется нашими лучшими системами, но такой хрустально чистой вы уж точно не пили нигде.

Я хмыкнула, бросив украдкой взгляд на Малакая, который стоял с совершенно невозмутимым видом. Хотя я точно знала, что ему наоборот подавай самую грязную, насыщенную жизнью воду, какую только можно найти, потому что, по его словам, стерильность убивает вкус и характер.

Он, услышав мой едкий мысленный комментарий, толкнул меня в бок, стараясь сделать это незаметно для Дариана, но я чуть не потеряла равновесие и едва не вскрикнула снова. Совсем спятил что ли?

– Трапезная в центральном храме. Наше питание состоит только из плодов Древа Дыхания, фруктов и овощей, которые выращиваем в своих садах. Никакой плоти, никакой крови, – он многозначительно посмотрел на Малакая, чей хвост снова нервно дернулся, выдавая внутреннее напряжение. – Считаем убийство величайшим грехом в Ковенанте.

– А если кто-то нарушит правила? – спросил тот, делая вид, что просто любопытствует, но я заметила, как напряглись его плечи.

Монах повернулся к нему, и его татуировки вдруг потемнели.

– Нарушители становятся частью Ветра, – он сделал паузу, – Буквально. Их тела растворяются, возвращаясь к первоисточнику, а души становятся одним с воздухом, который мы вдыхаем. Это не наказание, а возвращение к гармонии, которую они нарушили.

Малакай молча кивнул, но я заметила, как его пальцы сжались в кулаки. Мы оба понимали, что наша миссия только что стала значительно опаснее. Как по мне такая еду была куда более питательной той, что я ела в лесу.

Вейрин вдруг клюнула меня в плечо, не больно, скорее настойчиво.

– Она хочет показать вам храм, – перевёл Дариан. – Вейрин редко проявляет такой интерес к гостям. Должно быть, ты… особенная для неё.

Когда мы вошли в храм, у меня перехватило дыхание от масштабов сооружения. Это было огромное круглое помещение с высоким куполом, где мог бы поместиться целый городской квартал. Стены и пол были выложены из белого мрамора с серебристыми прожилками, который отражал свет так, что создавалось ощущение бесконечного пространства.

В центре зала росло гигантское Древо, его корни уходили под пол, а ветви простирались к самому куполу. Прозрачные плоды на его ветвях пульсировали мягким светом, как живые фонарики. Сотни монахов в белых одеждах либо медленно двигались по залу, их шаги были бесшумны, а движения, боюсь сказать, такими плавными, как если бы они экономили энергию. Либо парили в воздухе, вокруг древа, сидя в позе лотоса, возможно, медитируя.

– Это Древо Дыхания, – прошептал Дариан. – Каждый плод чья-то жизнь. Если душа чиста, плод светится ярко.

Малакай нахмурился, скептически оглядывая огромное дерево и монахов, которые медленно перемещались по залу или парили у ветвей:

– И что, вы просто висите тут весь день? Занятие, конечно, увлекательное, но не очень-то продуктивное.

– Мы парим и медитируем, чтобы обрести внутренний покой и очистить свои души, – мягко поправил его монах. – А теперь… – Он хлопнул в ладоши, и из бокового проема появились двое слуг, которые вынесли низкий стол, уставленный странными блюдами из светящихся фруктов и прозрачных напитков. – Попробуйте облачные ягоды. Они вкуснее, если слушать их пение.

Я осторожно взяла одну из светящихся ягод, и она действительно зазвучала у меня в пальцах. Чистой мелодией, похожей на смех ребенка, а в ушах у меня зазвучал странный, едва уловимый шепот, который рассказывал древнюю историю на забытом языке, что я не могла понять, но чувствовала на каком-то глубинном уровне. Перед глазами промелькнуло яркое сияние, и я увидела небо, расколотое первым рассветом, почувствовала ветер, который пахнет иначе, и услышала песню, которую никто не пел уже тысячу лет. Я знала, что это не мое воспоминание, но оно было внутри меня, живое и реальное, как если бы я сама стояла там, в самом начале всего.

Малакай смотрел на всё это с выражением человека, который вот-вот сломается и либо начнет крушить всё вокруг, либо просто развернется и уйдет, потому что такое количество магии и света явно превышало его лимит доброты в душе.

– Расслабься, хотя бы попробуй, – прошептала я, стараясь звучать убедительно, хотя сама была потрясена до глубины души. – В чужое жилище не приходят со своими уставами, поэтому прояви хоть каплю уважения к их традициям, даже если они кажутся тебе странными.

– Уважение? – он фыркнул так громко, что несколько монахов обернулись в нашу сторону. – Эти ягоды шепчут, воздух поёт, а деревья хранят души. Я должен проявлять уважение к безумию?

Я наклонилась ближе, понизив голос до шепота:

– Нет, ты должен проявлять уважение к тому, что нас пока не выбросили с этого облака вниз головой. Или ты предпочитаешь стать частью ветра, как тот нарушитель, о котором нам рассказывали?

Его глаза метнули в меня молниеносный злой взгляд, но затем он резко выдохнул, и напряжение в его плечах немного спало. Он провел рукой по лицу, словно стирая с него маску раздражения.

– Ладно, но если эта штука попытается залезть ко мне в голову…

– Тогда будешь ворчать тише.

Его пальцы потянулись к хрустальной пиале с ягодами, но замерли в дюйме от них. Он отвел руку, все еще не решаясь прикоснуться к ним.

Я поднесла поющую, голубую ягоду к губам, и она растворилась на языке взрывом сладости с едва уловимой горчинкой. По телу разлилось приятное тепло, а в ушах зазвучал странный шепот, опять кто-то рассказывал историю на забытом языке.

– Это… они говорят?

Дариан коротко кивнул.

– Каждая ягода хранит воспоминания ветра. Только что вы вкусили историю первого восхода солнца над этими горами.

Малакай скептически приподнял бровь, но все же взял плод Древа Дыхания. В тот момент, когда его пальцы коснулись прозрачной оболочки, плод вспыхнул кроваво-красным светом. Листья Древа дрогнули, и от них вниз посыпались крошечные сверкающие чешуйки.

Вейрин резко вскинула голову, а татуировки монаха заиграли тревожными узорами. Один из монахов, парящих у Древа, обернулся на нас, и я не сразу поняла, что он всё время смотрел не моргая, как статуя, ожидающая команды.

– Любопытно, – монах наклонился ближе, изучая реакцию плода. – Древо узнало в вас того, кто несет смерть, но не чужую… а свою собственную.

– Что это значит? – обратила я внимания.

– Когда древо видит смерть чаще всего это означает, что кто-то решил ступить на тропу, которая для него не предначертана, но та, что однозначно его погубит, – объясни Дариан, не сводя взгляда с Малакая, – Хотя, если вовремя свернуть, смерть может преобразиться в то, что дарует жизнь.

Я взглянула на своего спутника.

– Это просто фрукт, – Малакай резко отдернул руку, его серебристый хвост нервно подрагивал, который я втайне решила назвать барометром настроения.

– В Ковенанте нет ничего просто, чужестранец, – мягко ответил монах.

– Чушь все это.

– Отрицание истины никогда не делало ее ложью. Оно лишь заставляло скептиков спотыкаться в темноте, на которую они сами же и закрыли глаза.

Малакай ничего не ответил, видимо, счел не нужным баловать монахов своим презрением к их традициям и суждениям.

Я потянулась к другому плоду. Чёрт возьми, я была готова проглотить их все, даже если бы они запели хором проклятий, но Малакай схватил меня за запястье мертвой хваткой и потащил прочь, не дав и кусочка.

– Ладно, мы могли бы отдохнуть с дороги? – бросил он через плечо.

– Конечно.

– Но я… – попыталась возразить.

Малакай бросил на меня лишь взгляд и я замолчала.

После долгих недель в сырых чащобах Молервела наше новое пристанище показалось мне райским уголком. Пространство под высокими сводами было залито мягким светом, а воздух пах не гнилью и влажной землей, а свежим воском и чем-то сладковатым, напоминающим орехи. Я застыла на пороге, позволяя ощущению безопасности медленно растапливать ледяной ком напряжения между лопатками. Боги, я мечтала об этом моменте еще тогда, когда счищала с босых ног липкую грязь того проклятого леса.

Мой взгляд сразу же выхватил в глубине комнаты каменную нишу с водопадом, где кристально чистая вода живым потоком струилась в бассейн. Душ. Мысль об этом заставила мою кожу задрожать от нетерпения. Я уже чувствовала, как горячие струи смывают с себя пот, грязь и воспоминания о последних днях, а потом… потом я займусь этим невообразимым хаосом на своей голове. Эти проклятые серебристые волосы спутались чрезвычайно сильно.