Корона из костей

Мое дыхание срывалось, слезы гнева и беспомощности жгли глаза, но я не отводила взгляда. Я ждала и хотела услышать правду.

– Я не знаю… – наконец выдохнул он, и его голос звучал сдавленно, будто его душили невидимые руки.

– Не лги мне. Пожалуйста, хоть раз не лги.

– Я не лгу! Клянусь всем, что у меня осталось, Эйра. Я не знаю, про что говорила эта тварь. Но она… – он замолчал, его взгляд метнулся в сторону, туда, где исчез призрак. – Она говорила то, чего я больше всего боюсь. Вытаскивала наружу самый страшный кошмар и вкладывала его в твои уста.

Мне хотелось выплеснуть на него новый поток обвинений, разбить его каменное спокойствие, заставить признаться, но слова застряли где-то глубоко в горле, когда я увидела его взгляд. Я всмотрелась в черты его лица, на этот идеально выстроенный маскарад искренности, и внутри все сжималось в твердый комок.

Лжец.

Отступаю на шаг охваченная разочарованием. Черт, я уверена, что он лжет, потому что мое предчувствие говорило именно об этом. Он мог клясться чем угодно, хоть своей жизнью, своей мнимой честью, самими звездами или смотреть мне в глаза с таким выражением, от которого сердце могло бы облиться кровью у кого угодно, но только не у меня.

Я знала.

Малакай лжет.

Но смысла в этой словесной битве не было, потому что я могла бы кричать, трясти его, требовать правды до хрипоты, но это ничего бы не изменило. Малакай ни за что не признается и не раскроет ту самую правду, что висела между нами невысказанным грузом.

– Идем? – почти с надеждой в голосе спросил он.

Я застыла, колеблясь с ответом. Каждая клетка моего тела кричала, что не хочет находиться рядом с человеком, который раз за разом лгал, отвергал и подвергал мою жизнь опасности. Но неумолимая логика, та самая, что всегда меня выручала, напоминала суровую правду: одна я не выживу в этом проклятом мире, по-крайней мере не сейчас.

Я была книжным червем.

Совсем не воином.

– Идем.

Я прошла мимо его протянутой руки, не глядя на него, чувствуя, как его пальцы бессильно опустились, пока моя собственная рука непроизвольно поднялась к шее, к тому месту, где когда-то висел потерянный медальон. Ладно, Малакай, если не с твоей помощью, то своими силами я докопаюсь до сути и найду способ узнать правду. Вот тогда мы посмотрим, чья ложь окажется крепче.

Мы вышли к реке. Конечно, опять река. Казалось, вся вселенная решила, что мой путь должен быть усыпан кишащими не пойми чем водоемами. Малакай зашагал дальше, не замедляя хода, когда я замерла на месте, охваченная внезапным предчувствием.

– Мы переплывем.

Вода перед нами была угольно-черной и абсолютно неподвижной, словно ее поверхность затянута тонкой маслянистой пленкой. Она не отражала ни света, ни окружающих деревьев, а скорее поглощала все, как бездонная яма. Туман над ней начал рассеиваться, открывая противоположный берег, где виднелся лес и новая узкая тропа, уходящая вглубь. Наше продолжение пути.

– Ты серьезно? – Я сунула руку в воду и тут же отдернула. Холод пронзил до костей, оставив пальцы онемевшими. – Это же…

– Единственный путь.

Малакай скинул рубаху одним резким движением, свернул ее в тугой валик и запихнул в свой потрепанный рюкзак. Мышцы на его спине напряглись, и в тусклом свете луны я увидела то самое переплетение старых, бедных шрамов, рассказывающих историю куда красноречивее любых его слов.

– Эй! – я схватила его за плечо, заставив обернуться, – Мы скорее умрем от гипотермии, чем переплывем эту ледяную реку. Посмотри вокруг! – я махнула другой рукой вдоль берега. – Возможно, ее можно обойти, тем самым сохранить шанс на жизнь и не подхватить воспаление легких в месте, где ближайшее лекарство скорее похоронный обряд.

– И потерять время? – он поднял бровь, и в его глазах читалось знакомое раздражение.

– Я думаю, возможность дышать завтра немного важнее, чем сэкономить пару часов сегодня.

Он лишь дернул плечом, освобождаясь от натиска моей руки, затем выхватил карту из моих ослабевших пальцев и засунул ее в рюкзак с таким видом, будто это решало все проблемы.

– Тогда встретимся на той стороне.

Я провела ладонями по лицу, чувствуя, как нарастает знакомая волна отчаяния и ярости от происходящего. Боги, как же мне хотелось прямо сейчас утопить его в этой проклятой воде. Ну, почему обязательно быть таким упрямым!

– Учусь у лучших, – бросил он через плечо, уже заходя в реку. Вода поднималась по его груди, но он не издал ни звука, лишь мышцы на спине напряглись еще сильнее.

– Да, черт бы тебя побрал! Я не веду себя так!

– Продолжай думать так дальше.

Я кинулась следом в воду, остро ощущая холод всем своим телом, отчаянно пытаясь гнать прочь мысли о том, что завтра может не наступить не из-за тварей или магии, а из-за банальной лихорадки в мире, где аспирин был бы величайшим сокровищем. Каждый мускул свело судорогой, зубы сами собой застучали. Я едва сдержала крик, ощущая, как сердце бешено колотится где-то в горле. Боже, прошу, просто помоги мне пережить эту смертельную глупость.

Он обернулся, когда его ноги ступили на противоположный берег. Его лицо в темноте было бледным и напряженным, а взгляд пристально следил за каждым моим движением, пока я выбиралась из реки. Мы выбрались на берег, дрожащие и совершенно обессиленные. Я рухнула на колени, пытаясь отдышаться, чувствуя, как ледяная вода стекает с одежды, образуя лужицы на земле.

Малакай стоял рядом, его грудь тяжело вздымалась, пар вырывался изо рта белыми клубами.

– Видишь? – произнес он, и в его голосе снова появились знакомые нотки надменности. – Не умерли же.

– Ага… пока не умерли, но дай нам пару часов и мы свалимся от лихорадки.

– Хватит утрировать.

Я сжала челюсти до боли.

– Ты самый настоящий, непрошибаемый идиот, – слова вырвались из меня тихо, но с такой силой, что он замер. – Я жду, жду, когда до тебя наконец-то дойдет простая мысль, что мы смертны, а наши тела хрупкие, они ломаются, болеют и умирают, но ты раз за разом подвергаешь нас неоправданному риску, будто мы бессмертные герои из дешевого романа. Мы не персонажи книги, Малакай! Мы можем умереть от глупой простуды, и вся твоя великая цель на этом закончится!

– Ты думаешь, я не знаю, что мы смертны? Каждый шрам на моей спине… это напоминание о хрупкости, но иногда риск единственный способ выжить, а остановиться, значит, умереть медленной смертью. А я… – он запнулся, и его взгляд стал отстраненным, – Я не могу позволить себе умереть сейчас.

Он повернулся и начал собирать хворост для костра, его движения были резкими, почти механическими. Я смотрела на его спину, на эти ужасные шрамы, и внезапно ярость во мне начала утихать, уступая место чему-то другому, какому-то странному, непонятному чувству, которое я не могла назвать.

– Ладно, – наконец сказала я, сдаваясь. – Я просто прошу хоть раз подумай о том, что ты не один можешь умереть. Сейчас, хотим мы того или нет, мы связаны, а значит, моя жизнь висит на том же волоске, что и твоя.

К моему удивлению, он обернулся, и на его лице появилась тень улыбки.

– Я знаю, но ты всегда можешь свернуть на другую тропу. Тебя никто не держит здесь силой.

– Могу свернуть на другую тропу? – я поднялась с колен на дрожащих ногах, холодная вода все еще стекала с меня ручьями. Я подошла к нему, и прежде чем мозг успел осознать команду, моя рука взметнулась в воздухе, отвесив ему звонкую, сочную пощечину. – Нет, не могу! Потому что именно ты притащил меня сюда, если ты не забыл, поставил в это положение. Я ни черта не знаю об этом мире, у нет навыков выживания, абсолютно ничего! Мой шанс выжить в одиночку равняется нулю, и ты это прекрасно знаешь. Я не хочу быть героиней. Я хочу жить!

Он молчал мгновение. Просто стоял, не шелохнувшись, с краснеющим на правой щеке отпечатком моей руки. Его скулы напряглись, желваки заходили ходуном, а в изумрудных глазах бушевала злость.

– Ты переходишь границы.

– А мне плевать, – выдавила я сквозь зубы, не отступая ни на шаг, чувствуя, как адреналин пульсирует в висках. – Ты столько раз переходил мои границы, что мне уже нечего терять. Может, теперь ты поймешь, что чувствую я, когда ты принимаешь решения за нас обоих, не спросив меня!

Его плечи, всегда такие напряженные, слегка опустились.

– Ты права, – наконец произнес он, и его голос звучал тише, без привычной брони. – Я… я не должен был втягивать тебя в это. Прости.

Эти слова повисли между нами, такие неожиданные, что я на мгновение онемела. Я ожидала гнева, сарказма, чего угодно, но только не искреннего, пусть и запоздалого, признания.

– Просто… – он провел свободной рукой по лицу, – Иногда я забываю, что не один и мои решения… имеют последствия для других.

Он посмотрел на меня, и в его взгляде уже не было прежнего высокомерия. Скорее сожаление и неприкрытая вина в отношении меня.

– Я постараюсь… учитывать это. Обещаю.

– Давай просто соберем хворост и согреемся, – я перевела тему, отводя взгляд к темному лесу.

Мне не верилось в его обещание, и совсем не хотелось тешить себя хрупкой надеждой, что на этот раз все будет иначе.

Он ничего не ответил, но я видела, как напряглись его плечи, потому что он понял, что я не приняла его извинение, а между нами снова выросла невидимая стена, и на этот раз я не собиралась ее разрушать.

Мы молча продолжили собирать ветки, наши движения были резкими, угловатыми, лишенными всякой синхронности. Каждый хруст ветки под ногами или шорох листьев звучал неестественно громко в гнетущей тишине, что окутала нас плотнее тумана. Я плюхнулась на холодную, влажную землю, чувствуя, как дрожь окончательно пробирается внутрь и в этот момент я желала только покоя. Того самого простого, тихого покоя, которого мне так отчаянно не хватало с тех пор, как он ворвался в мою жизнь.

Малакай, скрипя зубами от концентрации, наконец высек искру после долгой и, казалось, безнадежной борьбы с кремнем. Пламя с жадным треском охватило хворост, и первый жар, слабый, но настоящий, начал медленно отгонять ледяной холод, пробирающий до самых костей. Я сидела, прижав колени к груди, и наблюдала, как языки пламени пожирают сухие ветки, отбрасывая причудливые, танцующие тени на его замкнутое, нечитаемое лицо. Внутри меня бушевала тихая война.

Он извинился.

Часть меня ликовала, ведь, я вырвала у него это признание, заставила увидеть во мне человека, а не инструмент, но другая, более осторожная и опалённая предательствами часть, поднимала тревогу. Это всего лишь слова, сказанные под давлением усталости и моего гнева. Завтра он снова будет тем же циничным, безрассудным Малакаем, готовым бросить меня в пасть к очередному чудовищу ради своей цели.

Я закрыла глаза, чувствуя, как тепло огня обжигает кожу, но не может прогнать холод недоверия, въевшийся глубоко в душу. Смогу ли я вновь кому-то довериться после всего, что произошло? Смогу ли жить все ту же спокойную, полную тревог жизнь?

Он умостился на противоположной стороне костра, соблюдая дистанцию, и принялся копошиться в своем потрепанном рюкзаке. После недолгой, почти комичной борьбы со всем, что ему удалось туда запихнуть, его пальцы наконец вытащили небольшой, потертый кожаный дневник с обтрепанными уголками. Он выглядел неуместно хрупким в его грубых руках.

– Что это? – я выгнула бровь.

– Справочник, – сухо ответил Малакай.

Ну, конечно. Почему мне всегда нужно вытягивать из него информацию силком? Ведет себя, как ребенок.

– Ладно, – я сдалась, пересела на его сторону костра, чувствуя, как тепло пламени обжигает бок. Заглянула через его плечо в дневник, страницы которого он нервно перелистывал. – Что это за справочник такой секретный?

– Его написал мой отец, чтобы я мог знать, что меня ожидает в этом мире или для малейшего представление существ, которые обитают в Айлионе.

– Он из этих мест?

– Ты можешь хоть раз просто прекратить задавать тупые вопросы?

Я сжала плотно губы.

Его пальцы замерли на развороте. На пожелтевшей странице был изображен схематичный, но детализированный рисунок странного существа с костлявым телом, неестественно выгнутыми конечностями, опущенной головой, скрытой длинными, спутанными черными волосами.

– Вот кто на нас напал, – прошептал он.

Я вчиталась в крупные, выведенные старательным, почти каллиграфическим почерком буквы вверху пожелтевшей страницы.

– Банши?

– Ага, – он кивнул, не отрывая взгляда от рисунка. – Существо из ирландского фольклора, только в этом мире в тысячу раз опаснее, потому что питается страхом и ложью, а затем превращает их в свое оружие.

Я быстро скользнула взглядом по тексту на двух страницах, мозг лихорадочно пытался и осмыслить прочитанное, и запомнить каждую деталь. Здесь говорилось, что банши искусные иллюзионисты, способные принять абсолютно любой облик, который может вызвать у жертвы самый глубокий страх или непреодолимый гнев. Они не лгут в прямом смысле, а показывают тебе то, во что ты больше всего боишься поверить, или то, что яростнее всего отрицаешь.

Следующая строчка гласила: «Вопреки распространенному мифу, банши не несут смерти сами по себе. Они притягиваются к уже существующей, глубоко укоренившейся боли или надвигающейся утрате, как грифы к раненому животному. Их присутствие скорее симптом, чем причина несчастья.»

Мой взгляд упал на последний абзац, и кровь застыла в жилах.

Самые опасные банши – те, что сформировались из душ, умерших в агонии предательства. Их ненависть к лжи абсолютна, а жажда выставить ее на свет так же ненасытна. Они не остановятся, пока не разрушат каждую иллюзию, каждую полуправду, за которой их жертва пытается спрятаться.

Я медленно подняла глаза на Малакая. Он сидел, уставившись в огонь, его лицо было скрыто тенью, но я точно видела, как напряжена его шея и сжаты пальцы на дневнике. Прокручиваю в голове ключевые слова. Надпись буквально краснела у меня перед глазами и тут все кусочки пазла с громким, почти оглушительным щелчком сложились в моей голове.

Оно пришло не за мной.

Оно пришло за ним.

Банши, согласно этому дневнику, притягиваются к глубокой, гниющей боли и предательству или ближайшей утрате, они выслеживают жертву, тщательно изучают, соответственно… О боже, я была просто самым удобным инструментом, уязвимой точкой, через которую можно было до него добраться. Именно поэтому оно использовало мой облик, мои самые потаенные страхи и воспоминания, чтобы ударить по нему, вытащить наружу его ложь, вину, или прошедшее предательство… Нет. Нет. Я почти уверена, что грядущее, а затем выставить это на свет, сожрать его страх и раскаяние.

Они не остановятся, пока не разрушат каждую иллюзию, каждую полуправду…

Я смотрела на его сгорбленную спину, на эти ужасные, переплетающиеся шрамы, о которых он никогда не говорил добровольно. Что он скрывал за своей броней из сарказма и отстраненности? Какое предательство Малакай собирается совершить, что могло быть настолько ужасно, чтобы привлечь к нему такую тварь? И, что самое страшное… кого именно он должен предать?

Меня?

Мысль ударила с такой силой, что я чуть не отшатнулась. Он привел меня сюда, что-то замышлял с самого начала…

– Немедленно прекрати.

Его голос, резкий и напряженный, ворвался в мои размышления. Я ахнула, оторвавшись от пугающих догадок.

– Что?

– Прекрати строить эти гигантские пирамиды из догадок у себя в голове на постоянной основе! – он повернулся ко мне, и в его глазах горело странное пламя похожее на отчаянную усталость. – У меня и так сейчас голова взорвется от всего, что ты там надумала.

– Я просто пытаюсь логически… – начала я, но он даже не дал договорить.

Малакай швырнул дневник в сторону, и тот с глухим стуком приземлился на влажную землю. Он резко вскочил на ноги, его гигантская тень угрожающе легла на меня.

– Да, плевать я хотел на то, что логично, а что нет! Все это полный бред, поняла? Потому что нет во мне никакой особой гниющей боли или надвигающейся утраты! Есть только цель и долг, а ты со своими дурацкими теориями только все усложняешь.

Он стоял надо мной, дыша тяжело, как если бы только что пробежал марафон, но в его изумрудных глазах, помимо ярости, я не могла ошибаться, читалась панику, как будто я подобралась слишком близко к чему-то, что он отчаянно пытался скрыть. Даже от себя самого.

Малакай сбил ногой охапку собранных мной веток, а следом развернулся, шагая во мрак в лес.

– Ты куда?

– Устал слушать твои злосчастные мысли, – он бросил через плечо, его хвост нервно подрагивал. – Иди спать. Завтра будет долгий день.

Когда его силуэт растворился среди деревьев, я бросила взгляд на дневник, валявшийся на земле. Сжав зубы, я подняла его, отряхнула прилипшую грязь и влажные листья. Просто не захотел признать, что я была права насчет банши, вот и сбежал, как последний трус.

Если в этом дневнике было описание существа, значит, должно быть и то, как от него защищаться. Я открыла ту же страницу, и мой взгляд сразу же зацепился за строки, выведенные на полях тревожным красным цветом. Слабости. Вот что мне нужно. Я жадно вчиталась: они боятся дневного света, теряя силу с первыми лучами солнца. Можно защититься лепестками кровавой розы, разбросанными вокруг, или же солью, если высыпать ее сплошным кругом.

Я машинально провела пальцами над бровью, ощущая под подушечками шершавую, давно зажившую кожу старого шрама в виде молчаливого напоминания о воспитательных методах в приюте. В хаосе Айлиона, без зеркал и привычных ориентиров, я почти забыла о нем… пока не увидела свое точное, искалеченное отражение в глазах банши.

Затем мои пальцы сами собой потянулись к шее, к пустующему месту на коже, где должен был находиться потерянный медальон. Он был чертовски важен для меня. Не потому, что был дорогим, а потому, что всегда служил той самой проклятой надеждой, единственной ниточкой, которая связывала меня с моими потерянными родственниками. В приюте говорили, что все, что было на мне, когда я прибыла в их заботливые объятия, – это медальон и парочка обгорелых, никому не нужных вещей на мне. Я таскала его с собой, как последняя дура, словно этот кусок металла мог волшебным образом превратиться в золотой билет обратно к семье, что полностью смазалась в непонятное пятно в воспоминаниях.

По щеке невольно скатилась предательская слеза. Я яростно вытерла ее мокрым рукавом, размазывая грязь и слёзы по коже. Нельзя поддаваться сентиментальности, поэтому снова углубяюсь в чтение, заставляя мозг работать, анализировать, искать слабые места, ведь, Потому что если Малакай не собирался нас защищать, это придется делать мне.

Я резко проснулась от древнего, наполненного предсмертной болью крика, который порвал тишину ночи. Сердце колотилось где-то в горле, а в руках я все еще сжимала потрепанный дневник, видимо, уснула от переутомления, так и не выпустив его из пальцев. Инстинктивно я схватила первую попавшуюся под руку ветку, сжимая ее так, что сухая древесина впилась в ладонь, чтобы в любой момент можно было обороняться от проклятой банши, но из-за тени деревьев вышла не она… а Малакай. Взгляд заострился на его руках, что были покрыты живой серебристой паутиной крови и магии.

– Ты убил башни?

– Нет, но убью и ее.

И ее. И ее. Проклятие… он убил кого-то, пока я занималась изучением дневника.

– Что с твоими…

– Ничего. – Он резко вытер ладони о брюки, но странные прожилки не исчезали. – Спи. Заткнись и спи, пожалуйста.

Малакай отвернулся, уходя обратно в тень, оставив меня стоять с колотящимся сердцем, веткой в одной руке и дневником в другой. Оставил с миллионом новых, еще более тревожных вопросов, на которые не было, к сожалению, ответов. Я и представить не могла, что ждет меня дальше…

Глава 8

День первый.

Лунный свет едва пробивался сквозь переплетенные кроны гигантских амбрели, здешние деревья с полупрозрачными листьями, которые при малейшем дуновении ветра жалобно звенели, будто старые бабушк