Двадцать тысяч лье под водой

Глава IX

ПРИСТУПЫ ГНЕВА НЕДА ЛЕНДА.

Сколько длился наш сон, я не знаю; но, должно быть, долго: мы совершенно отдохнули. Я проснулся первым. Мои товарищи ещё не шевелились и лежали в своём углу неподвижно, словно каменные глыбы.

Едва поднявшись с довольно жёсткого ложа, я почувствовал, что голова у меня свежая, а мысли ясны. Я снова принялся внимательно осматривать нашу камеру.

Внутри ничего не изменилось. Тюрьма осталась тюрьмой, а узники — узниками. Правда, стюард, воспользовавшись нашим сном, убрал со стола. Ничто не предвещало скорой перемены, и я всерьёз задумался: неужели нам суждено провести в этой клетке всю жизнь?

Эта перспектива казалась ещё тягостнее оттого, что, хотя голова моя освободилась от вчерашних навязчивых мыслей, грудь странно сдавило. Дышалось с трудом. Спёртого воздуха уже не хватало моим лёгким. Камера была просторной, но мы, очевидно, израсходовали значительную часть содержавшегося в ней кислорода. Ведь за час человек потребляет кислород из ста литров воздуха; взамен в воздухе появляется почти такое же количество углекислого газа, и дышать им становится невозможно.

Следовало срочно обновить воздух в нашей тюрьме, а заодно, без сомнения, и во всём подводном судне.

Тут я задался вопросом: как поступает командир этого плавучего жилища? Получает ли он воздух химическим путём — выделяет нагреванием кислород из бертолетовой соли и поглощает углекислый газ едким кали? Тогда ему приходится поддерживать связь с материками, чтобы пополнять запас необходимых веществ. Или он хранит воздух под высоким давлением в резервуарах и выпускает его по мере надобности? Возможно. А может быть, он пользуется способом более простым, дешёвым и потому более вероятным: всплывает, словно кит, чтобы подышать, и пополняет запас воздуха на сутки? Каким бы ни был его способ, мне казалось, что применить его пора без промедления.

Я уже вынужден был дышать всё чаще, стараясь извлечь из камеры остатки кислорода, как вдруг меня освежила струя чистого воздуха, пахнувшего морской солью. Это был настоящий морской ветер — живительный, пропитанный запахом йода! Я широко раскрыл рот и вдохнул его полной грудью. В тот же миг я почувствовал лёгкую, но отчётливую бортовую качку. Судно, это металлическое чудовище, очевидно, только что всплыло, чтобы подышать, подобно киту. Теперь мне стало ясно, как здесь обновляют воздух.

Надышавшись, я стал искать отверстие, через которое до нас доходила эта благодатная струя, — «воздуховод», если угодно, — и вскоре нашёл его. Над дверью было вентиляционное отверстие. Сквозь него в камеру вливался свежий воздух, сменяя тот, которым уже трудно было дышать.

Я ещё разглядывал его, когда Нед и Консель почти одновременно проснулись от притока свежего воздуха. Они протёрли глаза, потянулись и вмиг вскочили на ноги.

— Господин хорошо спал? — спросил Консель с обычной своей вежливостью.

— Отлично, мой славный малый, — ответил я. — А вы, Нед Ленд?

— Крепко, господин профессор. Но, может, я ошибаюсь: мне кажется, здесь веет морским ветерком?

Моряк не мог ошибиться, и я рассказал канадцу, что произошло, пока он спал.

— Вот как! — сказал он. — Значит, этим и объясняется тот рёв, который мы слышали, когда мнимый нарвал показался «Аврааму Линкольну».

— Именно, Нед: это он дышал!

— Только я, господин Аронакс, понятия не имею, который теперь час. Разве что пора обедать?

— Обедать, мой дорогой гарпунёр? Скорее уж завтракать: со вчерашнего дня наверняка наступило утро.

— Значит, — заметил Консель, — мы проспали двадцать четыре часа.

— Я тоже так думаю, — ответил я.

— Не стану спорить, — сказал Нед Ленд. — Но обед это или завтрак, стюарду я буду рад в любом случае. Лишь бы он принёс еду.

— И обед, и завтрак, — сказал Консель.

— Верно, — согласился канадец. — Нам полагаются две трапезы, и я с удовольствием съем обе.

— Что ж, Нед, подождём, — сказал я. — Эти незнакомцы явно не собираются морить нас голодом. Иначе зачем было кормить нас вчера вечером?

— А вдруг нас откармливают? — возразил Нед.

— Протестую! Мы не в руках людоедов!

— Один раз ещё ничего не доказывает, — серьёзно ответил канадец. — Кто знает, может, этим людям давно не доставалось свежего мяса? А тут трое здоровых, крепких мужчин: господин профессор, его слуга и я…

— Гоните прочь такие мысли, Нед, — сказал я гарпунёру. — И главное, не вздумайте из-за них набрасываться на наших хозяев. Так вы только ухудшите наше положение.

— Как бы то ни было, — сказал гарпунёр, — я голоден как чёрт, а ни завтрака, ни обеда всё нет!

— Нед, — возразил я, — надо подчиняться судовому распорядку. Полагаю, наши желудки торопятся больше, чем кок со своим колоколом.

— Тогда подведём их часы, — спокойно сказал Консель.

— Вот вы весь в этом, друг Консель! — отозвался нетерпеливый канадец. — Ни желчи, ни нервов не тратите! Всегда спокойны! Вы ещё способны прочесть благодарственную молитву до еды, а застольную — после, да и умереть с голоду, не пожаловавшись!

— А что толку жаловаться? — спросил Консель.

— Да хотя бы пожаловаться! Уже кое-что. Если эти пираты — я называю их пиратами из уважения к господину профессору, который запрещает звать их людоедами, — если эти пираты думают держать меня в клетке, где я задыхаюсь, и не услышать, какими ругательствами я сдабриваю свой гнев, они ошибаются! Скажите откровенно, господин Аронакс: долго они собираются держать нас в этом железном ящике?

— По правде говоря, я знаю не больше вашего, друг Ленд.

— Но что вы предполагаете?

— Полагаю, случайно нам стала известна важная тайна. Если экипажу подводного судна необходимо её сохранить и эта тайна для них важнее жизни трёх человек, то наша жизнь в серьёзной опасности. Если же нет, чудовище, проглотившее нас, при первой возможности вернёт нас к людям.

— Разве что они возьмут нас в экипаж, — сказал Консель, — и так и оставят у себя…

— Пока какой-нибудь фрегат, быстрее или удачливее «Авраама Линкольна», не захватит это пиратское гнездо и не вздёрнет всех нас на грота-рее, — подхватил Нед Ленд.

— Рассуждаете здраво, Нед, — ответил я. — Но пока нам, насколько я знаю, ничего подобного не предлагали. Так что рано решать, как поступить, если это случится. Повторяю: подождём, посмотрим по обстоятельствам. Сейчас нам остаётся лишь ждать.

— Нет, господин профессор, — упорствовал гарпунёр. — Надо что-то делать.

— Что же, Нед?

— Спасаться.

— Сбежать из тюрьмы на суше порой нелегко. Из подводной же, по-моему, и вовсе невозможно.

— Ну что, друг Нед, — спросил Консель, — как вы ответите господину? Не поверю, чтобы американец не нашёл выхода!

Гарпунёр, явно смутившись, промолчал. В обстоятельствах, в которых мы оказались, побег и впрямь казался невозможным. Но канадец — наполовину француз, и Нед Ленд тут же это доказал.

— Значит, господин Аронакс, — заговорил он после недолгого раздумья, — вы не догадываетесь, что делать людям, которые не могут выбраться из тюрьмы?

— Нет, мой друг.

— Очень просто: надо устроиться в ней как хозяева.

— Чёрт возьми! — воскликнул Консель. — Уж лучше быть внутри судна, чем на нём или под ним!

— Только сперва выбросить за борт тюремщиков, ключников и стражу, — добавил Нед Ленд.

— Что, Нед? Вы всерьёз думаете захватить судно?

— Вполне всерьёз, — ответил канадец.

— Это невозможно.

— Почему же, господин профессор? Может представиться удобный случай. Не вижу причин им не воспользоваться. Если на борту этой машины всего человек двадцать, они, надеюсь, не заставят отступить двух французов и канадца!

Лучше было согласиться с гарпунёром, чем спорить. Я лишь ответил:

— Подождём удобного случая, Нед, и тогда посмотрим. А пока прошу вас: сдерживайтесь. Действовать придётся хитростью, а вспышки гнева нам случая не создадут. Обещайте, что примете наше положение без лишней злости.

— Обещаю, господин профессор, — ответил Нед Ленд тоном, который меня нисколько не успокоил. — Ни одного резкого слова не скажу, ни одним грубым жестом себя не выдам, даже если кормить нас будут не так исправно, как хотелось бы.

— Даю вам слово, Нед, — ответил я канадцу.

На том разговор оборвался, и каждый задумался о своём. Признаюсь, несмотря на уверенность гарпунёра, я не питал иллюзий. На те удобные случаи, о которых говорил Нед Ленд, я не рассчитывал. Раз судном управляли так уверенно, экипаж у него должен быть многочисленным; в схватке силы оказались бы слишком неравны. К тому же прежде всего нам нужно было выйти на свободу, а мы сидели взаперти. Я даже не представлял, как выбраться из наглухо закрытой металлической камеры. И если странный командир судна хранил тайну — что представлялось весьма вероятным, — он не позволит нам свободно разгуливать по борту. Избавится ли он от нас силой или однажды высадит на каком-нибудь клочке суши? Этого я не знал. Оба исхода казались мне возможными. Нужно было быть гарпунёром, чтобы надеяться вернуть свободу.

К тому же я видел: чем дольше Нед Ленд размышлял, тем сильнее озлоблялся. Из его горла уже вырывалось глухое ворчание с ругательствами; жесты вновь становились угрожающими. Он вскакивал, метался по камере, словно зверь в клетке, бил по стенам ногами и кулаками. Время шло, голод мучил всё сильнее, а стюард не появлялся. Если наши хозяева желали нам добра, они слишком надолго оставили без внимания людей, потерпевших кораблекрушение.

Живот у Неда Ленда сводило от голода, и он распалялся всё больше. Несмотря на данное им слово, я всерьёз боялся, что он сорвётся, едва увидит кого-нибудь из команды.

Ещё два часа гнев Неда Ленда нарастал. Канадец звал и кричал, но напрасно. Металлические стены оставались глухи. На судне, казалось, не было ни звука, словно оно вымерло. Оно стояло неподвижно: будь винт включён, я почувствовал бы дрожь корпуса. Вероятно, судно погрузилось в водную бездну и теперь словно не принадлежало земному миру. Эта мёртвая тишина пугала.

Сколько ещё продлится наше одиночное заточение, я не смел и гадать. Надежды, возникшие у меня после встречи с командиром, постепенно таяли. Я забывал мягкость его взгляда, благородное выражение лица, достоинство осанки. Теперь загадочный незнакомец представлялся мне таким, каким, должно быть, и был: беспощадным, жестоким. Казалось, он отгородился от человечества, не знал жалости и питал к людям неистребимую ненависть.

Неужели он оставит нас умирать с голоду в тесной камере, во власти страшных искушений, на которые способен толкнуть голод? Эта мысль становилась всё мучительнее. Воображение разыгралось, и меня охватил безрассудный ужас. Консель оставался спокоен, Нед Ленд рычал.

Вдруг снаружи послышался шум. По металлическому полу застучали шаги. В замке повернули ключ, дверь открылась, и появился стюард.

Прежде чем я успел вмешаться, канадец бросился на несчастного, повалил его и схватил за горло. Стюард задыхался в его крепких руках.

Консель уже пытался высвободить полузадушенного стюарда из рук гарпунёра. Я собирался ему помочь, но вдруг застыл на месте, услышав слова, произнесённые по-французски:

— Успокойтесь, Нед Ленд. А вы, господин профессор, прошу вас, выслушайте меня!

Глава X

ЧЕЛОВЕК МОРЯ.

Так говорил командир судна.

При этих словах Нед Ленд резко поднялся. Стюард, едва не задушенный, по знаку своего хозяина вышел, шатаясь. Но власть командира на борту была так велика, что стюард ни одним жестом не выдал злобы, которую наверняка испытывал к канадцу. Консель с невольным интересом, а я в изумлении молча ждали развязки.

Командир стоял, опершись на угол стола и скрестив руки, и пристально наблюдал за нами. Не решался заговорить? Жалел о словах, которые только что произнёс по-французски? Можно было так подумать.

Несколько мгновений длилось молчание. Никто из нас не собирался его нарушать. Наконец командир заговорил спокойным, проникновенным голосом:

— Господа, я говорю по-французски, по-английски, по-немецки и по-латыни. Я мог ответить вам ещё при первой нашей встрече, но хотел сначала узнать, кто вы, а затем всё обдумать. Каждый из вас четверых рассказал одно и то же; так я убедился, что вы именно те, за кого себя выдаёте. Теперь я знаю, что случай свёл меня с господином Пьером Аронаксом, профессором естественной истории Парижского музея, отправленным за границу с научной миссией, с его слугой Конселем и с Недом Лендом, канадцем по происхождению, гарпунёром фрегата «Авраам Линкольн» военного флота Соединённых Штатов Америки.

Я кивнул в знак согласия. Командир не задавал мне вопроса, так что отвечать было нечего. Он говорил легко, без всякого акцента. Фразы его были ясны, слова точны, речь текла свободно. И всё же я не чувствовал в нём соотечественника.

Он продолжил:

— Вы, вероятно, сочли, сударь, что я слишком долго не приходил к вам во второй раз. Дело в том, что, установив, кто вы, я хотел как следует обдумать, что с вами делать. Я долго колебался. По воле самых несчастливых обстоятельств вы оказались перед человеком, порвавшим с человечеством. Вы нарушили мою жизнь…

— Невольно, — сказал я.

— Невольно? — отозвался незнакомец, слегка повысив голос. — Неужели «Авраам Линкольн» невольно гонялся за мной по всем морям? Неужели вы невольно сели на этот фрегат? Ваши снаряды невольно отскакивали от корпуса моего судна? А Нед Ленд невольно ударил меня гарпуном?

Я уловил в этих словах сдержанное раздражение. Но на эти упрёки у меня был простой ответ, и я его дал.

— Сударь, — сказал я, — вам, вероятно, неизвестно, какие споры велись о вас в Америке и Европе. Вы не знаете, что несколько происшествий, вызванных столкновениями с вашим подводным аппаратом, взволновали общественность на обоих континентах. Не стану перечислять бесчисленные догадки, которыми пытались объяснить явление, чью тайну знали только вы. Но знайте: преследуя вас в открытом море, вплоть до Тихого океана, «Авраам Линкольн» полагал, что охотится за могучим морским чудовищем, от которого во что бы то ни стало надо избавить океан.

Губы командира тронула полуулыбка. Затем он спросил более спокойным тоном:

— Господин Аронакс, осмелитесь ли вы утверждать, что ваш фрегат не стал бы преследовать и обстреливать подводное судно с тем же рвением, что и чудовище?

Этот вопрос смутил меня: капитан Фаррагут, несомненно, не стал бы колебаться. Он счёл бы своим долгом уничтожить такое судно точно так же, как гигантского нарвала.

— Вы понимаете, следовательно, сударь, — продолжал незнакомец, — что я имею право обращаться с вами как с врагами.

Я ничего не ответил. Что толку спорить, если сила способна сокрушить самые веские доводы?

— Я долго колебался, — продолжал командир. — Ничто не обязывало меня принимать вас у себя. Если бы я решил с вами расстаться, мне незачем было бы снова к вам приходить. Я оставил бы вас на площадке судна, где вы нашли убежище, ушёл бы под воду и забыл, что вы когда-либо существовали. Разве я не вправе был так поступить?

— Возможно, дикарь и счёл бы себя вправе, — ответил я, — но цивилизованный человек — нет.

— Господин профессор, — живо возразил командир, — я вовсе не тот, кого вы называете цивилизованным человеком! Я порвал со всем обществом по причинам, судить о которых вправе лишь я один. Поэтому я не подчиняюсь его правилам и советую вам никогда не ссылаться на них при мне!

Он сказал это прямо. В глазах незнакомца вспыхнули гнев и презрение, и я догадался: за плечами этого человека грозное прошлое. Он не только поставил себя вне человеческих законов, но и стал независимым, свободным в самом строгом смысле слова, недосягаемым! Кто осмелился бы преследовать его в морских глубинах, если даже на поверхности он отражал все попытки с ним справиться? Какое судно устояло бы перед ударом его подводного судна? Какая броня, сколь угодно толстая, выдержала бы удары его тарана? Никто из людей не мог призвать его к ответу. Бог, если он в него верил, да собственная совесть, если она у него была, — вот единственные судьи, перед которыми он мог отвечать.

Эти мысли быстро пронеслись у меня в голове, пока странный человек молчал, погружённый в себя. Я смотрел на него со страхом и любопытством — должно быть, так Эдип смотрел на сфинкса.

После довольно долгого молчания командир снова заговорил.

— Итак, я колебался, — сказал он, — но решил, что мои интересы можно согласовать с состраданием, на которое вправе рассчитывать каждый человек. Вы останетесь у меня на борту, раз судьба забросила вас сюда. Здесь вы будете свободны, хотя свобода эта, конечно, относительна. Взамен я поставлю лишь одно условие. Мне будет достаточно вашего слова, что вы его соблюдёте.

— Говорите, сударь, — ответил я. — Надеюсь, честный человек может принять ваше условие?

— Да, сударь. Вот оно. Возможно, из-за каких-нибудь непредвиденных событий мне придётся на несколько часов или даже дней запирать вас в каютах. Я не хочу прибегать к насилию и потому в таких случаях особенно рассчитываю на ваше беспрекословное повиновение. Тем самым я избавлю вас от всякой ответственности: это я не дам вам увидеть то, чего видеть не следует. Вы принимаете это условие?

Значит, на борту происходило нечто по меньшей мере странное, чего не должны были видеть люди, не порвавшие с законами общества! Среди неожиданностей, которые готовило мне будущее, эта, пожалуй, была одной из самых удивительных.

— Мы принимаем, — ответил я. — Только позвольте мне задать вам один вопрос, всего один.

— Говорите, сударь.

— Вы сказали, что мы будем свободны у вас на борту?

— Совершенно свободны.

— Что же вы понимаете под этой свободой?

— Возможность ходить куда угодно, смотреть и даже наблюдать за всем, что здесь происходит, кроме нескольких редких случаев. Словом, ту же свободу, какой пользуемся мы сами — я и мои товарищи.

Было ясно, что мы говорим о разном.

— Простите, сударь, — продолжал я, — но это свобода узника ходить по своей тюрьме! Нам её недостаточно.

— И всё же вам придётся ею довольствоваться!

— Что же, мы должны навсегда отказаться от надежды увидеть родину, друзей, родных?

— Да, сударь. Но отказаться от невыносимого земного ярма, которое люди принимают за свободу, быть может, не так тяжело, как вы думаете!

— Ну уж нет! — воскликнул Нед Ленд. — Я никогда не дам слова, что не попытаюсь бежать!

— Я не прошу у вас такого слова, Нед Ленд, — холодно ответил командир.

— Сударь, — сказал я, невольно вспылив, — вы пользуетесь тем, что мы в вашей власти! Это жестокость!

— Нет, сударь, это милосердие! Вы мои пленники после столкновения! Я оставляю вас на борту, хотя мог бы одним словом снова отправить в океанскую пучину! Вы напали на меня! Вы наткнулись на тайну, в которую не должен проникнуть ни один человек на свете, — тайну всей моей жизни! И вы думаете, что я отправлю вас обратно на землю, где обо мне больше не должны знать? Никогда! Удерживая вас здесь, я оберегаю не вас, а себя!

По этим словам я понял: командир принял решение, которое не изменить никакими доводами.

— Итак, сударь, — продолжал я, — вы попросту предлагаете нам выбор между жизнью и смертью?

— Попросту.

— Друзья мои, — сказал я, — на вопрос, поставленный так, отвечать нечего. Но мы не давали хозяину этого судна никакого слова.

— Не давали, сударь, — ответил незнакомец.

Затем он продолжил более мягким голосом:

— Теперь позвольте мне договорить. Я знаю вас, господин Аронакс. Возможно, вам, в отличие от ваших товарищей, не придётся так уж жаловаться на случай, связавший вашу судьбу с моей. Среди книг, к которым я обращаюсь в своих занятиях, вы найдёте свой труд о морских глубинах. Я часто его перечитывал. Вы сделали всё, что позволяла вам наука людей, живущих на суше. Но вы знаете не всё и видели не всё. Позвольте же сказать вам, господин профессор: вы не пожалеете о времени, проведённом у меня на борту. Вы отправитесь в страну чудес. Удивление, а то и изумление станут для вас привычным состоянием. Зрелища, которые будут открываться вам одно за другим, не скоро успеют вам наскучить. Я вновь совершу подводное кругосветное путешествие — кто знает, быть может, последнее, — вновь увижу всё, что изучал на дне морей, по которым столько раз плавал, а вы станете моим товарищем в исследованиях. С этого дня вы вступаете в новую стихию. Вы увидите то, чего ещё не видел ни один человек — ведь мы с моими людьми уже не в счёт, — и благодаря мне наша планета откроет вам последние свои тайны.

Не могу отрицать: слова командира произвели на меня сильное впечатление. Он затронул мою слабость, и я на мгновение забыл, что созерцание всех этих чудес не стоит утраченной свободы. Впрочем, я надеялся, что будущее само разрешит этот трудный вопрос. Поэтому я ответил лишь:

— Сударь, если вы порвали с человечеством, я хочу верить, что человеческие чувства вам не чужды. Мы потерпели кораблекрушение, и вы милосердно приняли нас на борт. Мы этого не забудем. Что до меня, я понимаю: если бы тяга к науке могла заглушить даже потребность в свободе, наша встреча обещала бы мне немало взамен.

Я думал, командир протянет мне руку, чтобы скрепить наше соглашение. Он этого не сделал. И я пожалел, что он так поступил.

— Последний вопрос, — сказал я, когда этот загадочный человек, казалось, уже собирался уйти.

— Говорите, господин профессор.

— Как мне вас называть?

— Сударь, — ответил командир, — для вас я лишь капитан Немо, а вы и ваши товарищи для меня лишь пассажиры «Наутилуса».

Капитан Немо позвал, и появился стюард. Капитан отдал ему приказания на незнакомом мне языке. Затем повернулся к канадцу и Конселю:

— В вашей каюте вас ждёт еда. Прошу следовать за этим человеком.

— От еды не откажусь! — ответил гарпунёр.

Наконец Консель и Нед вышли из комнаты, где провели взаперти больше тридцати часов.

— А теперь, господин Аронакс, наш завтрак готов. Прошу за мной.

— Как скажете, капитан.

Я последовал за капитаном Немо и, переступив порог, оказался в освещённом электричеством коридоре, похожем на корабельный проход. Метров через десять передо мной открылась ещё одна дверь.

Я вошёл в столовую, украшенную и обставленную со сдержанным вкусом. У обоих её концов стояли высокие дубовые буфеты с инкрустацией из чёрного дерева. На полках с волнистыми краями сверкала бесценная посуда из фаянса, фарфора и стекла. Столовое серебро сияло под светящимся потолком, тонкая роспись которого смягчала блеск света.

Посреди столовой стоял богато сервированный стол. Капитан Немо указал мне место.

— Садитесь, — сказал он, — и ешьте: вы, должно быть, умираете с голоду.

На завтрак подали несколько блюд, целиком добытых из моря, и ещё несколько, о составе и происхождении которых я не имел понятия. Признаюсь, всё было вкусно, хотя и с непривычным привкусом, к которому я быстро привык. В этой пище, казалось, было много фосфора, и я подумал, что она, должно быть, тоже морского происхождения.

Капитан Немо смотрел на меня. Я ни о чём не спрашивал, но он угадал мои мысли и сам ответил на вопросы, которые мне не терпелось задать.

— Большинство этих блюд вам незнакомо, — сказал он. — Однако ешьте без опаски: пища здоровая и питательная. Я давно отказался от того, что даёт суша, и чувствую себя ничуть не хуже. Мои люди крепки здоровьем, а питаются они так же, как я.

— Значит, — сказал я, — всё это добыто в море?

— Да, господин профессор, море даёт мне всё необходимое. То я опускаю сети и вытаскиваю их такими полными, что они едва не рвутся. То отправляюсь на охоту в стихию, которая кажется человеку недоступной, и настигаю дичь в своих подводных лесах. Мои стада, подобно стадам старого пастуха Нептуна, без страха пасутся на необъятных лугах океана. У меня там обширные владения, которыми я распоряжаюсь сам и которые вновь и вновь засевает рука Творца всего сущего.

Я с удивлением посмотрел на капитана Немо и ответил:

— Я прекрасно понимаю, сударь, как в ваши сети попадает превосходная рыба для вашего стола. Труднее представить, как вы охотитесь в подводных лесах. Но уж совсем не понимаю, откуда в вашем меню может взяться мясо, хотя бы самый маленький кусочек.

— Я ведь и не ем мяса наземных животных, сударь, — ответил капитан Немо.

— А вот это? — возразил я, указывая на блюдо, где оставалось ещё несколько ломтиков филе.

— То, что вы принимаете за мясо наземного животного, господин профессор, — филе морской черепахи. А вот печень дельфина: вы могли бы принять её за рагу из свинины. Мой повар умеет готовить и сохранять самые разные дары океана. Попробуйте всё. Вот консервы из голотурий — любой малаец признал бы, что лучше на свете не найти. Вот крем: молоко для него дали китообразные, а сахар — крупные фукусы Северного моря. И наконец, позвольте предложить вам варенье из актиний: оно не уступит варенью из самых вкусных плодов.