Двадцать тысяч лье под водой

Я пробовал блюда скорее из любопытства, чем ради удовольствия от еды, а капитан Немо увлекал меня своими невероятными рассказами.

— Но море, господин Аронакс, — продолжал он, — эта щедрая, неистощимая кормилица, не только питает меня, но и одевает. Ткань вашей одежды соткана из биссуса некоторых моллюсков. Её окрасили пурпуром, известным ещё древним, и придали ей фиолетовые оттенки краской, которую я добываю из средиземноморских аплизий. Духи на туалетном столике в вашей каюте получены перегонкой морских растений. Ваша постель сделана из мягчайшей океанской зостеры. Писать вы будете пером из китового уса и чернилами из жидкости, которую выделяют каракатицы и кальмары. Теперь всё приходит ко мне из моря — и когда-нибудь всё к нему вернётся!

— Вы любите море, капитан.

— Да! Я люблю его! Море — это всё! Оно покрывает семь десятых земного шара. Его дыхание чисто и целительно. Это необъятная пустыня, где человек никогда не бывает одинок: он чувствует, как рядом трепещет жизнь. Море — среда удивительной, почти сверхъестественной жизни; в нём всё — движение и любовь. Это живая бесконечность, как сказал один из ваших поэтов. И в самом деле, господин профессор, природа являет себя в нём во всех трёх царствах: минеральном, растительном и животном. Животный мир представлен четырьмя группами зоофитов, тремя классами членистых животных, пятью классами моллюсков и тремя классами позвоночных: млекопитающими, пресмыкающимися и бесчисленными рыбами. Рыб насчитывается свыше тринадцати тысяч видов, и лишь десятая их часть живёт в пресной воде. Море — обширное хранилище природы. С моря, можно сказать, началась жизнь на Земле, и кто знает, не им ли всё закончится! Там царит глубочайший покой. Море не принадлежит деспотам. На его поверхности они ещё могут творить беззаконие, сражаться, пожирать друг друга, приносить туда все земные ужасы. Но на глубине тридцати футов их власть кончается, влияние сходит на нет, могущество исчезает! Ах, сударь, живите, живите среди морей! Только там — независимость! Там я не признаю властителей! Там я свободен!

Капитан Немо внезапно умолк, охваченный этим порывом. Не увлёкся ли он сильнее обычного? Не сказал ли лишнего? Несколько мгновений он взволнованно ходил взад и вперёд. Потом успокоился, лицо вновь стало привычно холодным, и он повернулся ко мне:

— Теперь, господин профессор, если вы желаете осмотреть «Наутилус», я к вашим услугам.

Глава XI

«НАУТИЛУС».

Капитан Немо встал. Я последовал за ним. Двустворчатая дверь в глубине столовой отворилась, и я вошёл в комнату таких же размеров, как та, которую я только что покинул.

Это была библиотека. Высокие шкафы из чёрного палисандра, инкрустированные медью, несли на своих широких полках множество книг в одинаковых переплётах. Они тянулись вдоль стен комнаты и внизу переходили в просторные диваны, обитые коричневой кожей, с самыми удобными изгибами. Лёгкие передвижные пюпитры, которые можно было по желанию отодвигать или придвигать, позволяли класть на них читаемую книгу. В центре стоял большой стол, покрытый брошюрами, среди которых виднелось несколько уже старых газет. Электрический свет заливал весь этот гармоничный ансамбль, падая из четырёх матовых шаров, наполовину утопленных в завитках потолка. Я с подлинным восхищением смотрел на эту столь искусно устроенную комнату и не мог поверить своим глазам.

— Капитан Немо, — сказал я своему хозяину, который только что расположился на диване, — вот библиотека, которая сделала бы честь не одному дворцу на материках, и я поистине поражён, когда подумаю, что она может следовать за вами в самые глубины морей.

— Где найдёшь больше уединения, больше тишины, господин профессор? — ответил капитан Немо. — Разве ваш кабинет в музее даёт вам такой же полный покой?

— Нет, сударь, и должен прибавить, что он очень беден рядом с вашим. У вас здесь шесть или семь тысяч томов…

— Двенадцать тысяч, господин Аронакс. Это единственные узы, что ещё связывают меня с землёй. Но мир кончился для меня в тот день, когда мой «Наутилус» впервые погрузился под воду. В тот день я купил свои последние книги, последние брошюры, последние газеты, и с тех пор я хочу верить, что человечество больше не мыслит и не пишет. Впрочем, эти книги, господин профессор, в вашем распоряжении, и вы можете свободно ими пользоваться.

Я поблагодарил капитана Немо и подошёл к полкам библиотеки. Книг по науке, морали и литературе, написанных на всех языках, здесь было в изобилии, но я не увидел ни одного сочинения по политической экономии; их, казалось, строго изгнали с борта. Любопытная подробность: все эти книги были расставлены без разбора, на каком бы языке они ни были написаны, и это смешение доказывало, что капитан «Наутилуса» свободно читал тома, которые наугад брала его рука.

Среди этих сочинений я заметил шедевры древних и новых мастеров, то есть всё самое прекрасное, что создало человечество в истории, поэзии, романе и науке, от Гомера до Виктора Гюго, от Ксенофонта до Мишле, от Рабле до госпожи Санд. Но больше всего в этой библиотеке было всё-таки научных книг: труды по механике, баллистике, гидрографии, метеорологии, географии, геологии и т. д. занимали в ней не менее важное место, чем труды по естественной истории, и я понял, что они составляют главный предмет занятий капитана. Я увидел здесь всего Гумбольдта, всего Араго, труды Фуко, Анри Сент-Клер Девиля, Шаля, Мильн-Эдвардса, Катрфажа, Тиндаля, Фарадея, Бертло, аббата Секки, Петермана, капитана Мори, Агассиса и т. д., записки Академии наук, бюллетени различных географических обществ и т. д., а на видном месте — те два тома, которым я, быть может, был обязан этим сравнительно милостивым приёмом капитана Немо. Среди сочинений Жозефа Бертрана его книга под названием «Основатели астрономии» даже дала мне точную дату; а так как я знал, что она вышла в течение 1865 года, то мог заключить, что «Наутилус» был оборудован не позднее этого времени. Итак, капитан Немо начал своё подводное существование самое большее три года назад. Впрочем, я надеялся, что ещё более новые сочинения позволят мне установить это время точно; но на эти поиски у меня было время, и я не хотел дольше откладывать нашу прогулку по чудесам «Наутилуса».

— Сударь, — сказал я капитану, — благодарю вас за то, что вы предоставили эту библиотеку в моё распоряжение. Здесь сокровища науки, и я ими воспользуюсь.

— Эта комната не только библиотека, — сказал капитан Немо, — это также курительная.

— Курительная? — воскликнул я. — Значит, на борту курят?

— Разумеется.

— Тогда, сударь, я вынужден думать, что вы сохранили связи с Гаваной.

— Никаких, — ответил капитан. — Примите эту сигару, господин Аронакс, и, хотя она не из Гаваны, вы будете ею довольны, если вы знаток.

Я взял предложенную сигару, по форме напоминавшую лондрес; но казалось, будто она скручена из золотистых листьев. Я зажёг её от маленькой жаровни на изящной бронзовой подставке и затянулся первыми клубами с наслаждением любителя, не курившего два дня.

— Превосходно, — сказал я, — но это не табак.

— Нет, — ответил капитан, — этот табак не из Гаваны и не с Востока. Это особая водоросль, богатая никотином, которую доставляет мне море, хотя и не без некоторой скупости. Жалеете ли вы о лондресах, сударь?

— Капитан, с этого дня я их презираю.

— Курите же сколько угодно, не обсуждая происхождения этих сигар. Никакая акцизная управа их не проверяла, но от этого они, полагаю, не хуже.

— Напротив.

В эту минуту капитан Немо открыл дверь напротив той, через которую я вошёл в библиотеку, и я прошёл в огромный, великолепно освещённый салон.

Это был обширный четырёхугольник со срезанными углами, длиной в десять метров, шириной в шесть, высотой в пять. Светящийся потолок, украшенный лёгкими арабесками, разливал ясный и мягкий свет на все чудеса, собранные в этом музее. Ибо это был настоящий музей, в котором разумная и щедрая рука собрала все сокровища природы и искусства в том художественном беспорядке, что отличает мастерскую живописца.

Около тридцати картин мастеров в одинаковых рамах, разделённых сверкающими трофеями оружия, украшали стены, обтянутые шпалерами строгого рисунка. Я увидел здесь полотна высочайшей ценности, которыми большей частью любовался в частных собраниях Европы и на художественных выставках. Различные школы старых мастеров были представлены мадонной Рафаэля, богоматерью Леонардо да Винчи, нимфой Корреджо, женщиной Тициана, поклонением Веронезе, вознесением Мурильо, портретом Гольбейна, монахом Веласкеса, мучеником Риберы, кермессой Рубенса, двумя фламандскими пейзажами Тенирса, тремя небольшими жанровыми картинами Герарда Доу, Метсю, Паулюса Поттера, двумя полотнами Жерико и Прюдона, несколькими маринами Бакгейзена и Верне. Среди произведений новой живописи были картины за подписью Делакруа, Энгра, Декана, Труайона, Мейсонье, Добиньи и т. д., а в углах этого великолепного музея на пьедесталах стояли несколько превосходных уменьшенных копий мраморных и бронзовых статуй с прекраснейших образцов древности. То состояние изумления, которое предсказал мне командир «Наутилуса», уже начинало овладевать моим умом.

— Господин профессор, — сказал тогда этот странный человек, — извините бесцеремонность, с которой я вас принимаю, и беспорядок, царящий в этом салоне.

— Сударь, — ответил я, — не пытаясь узнать, кто вы, могу ли я признать в вас художника?

— Самое большее — любителя, сударь. Когда-то я любил собирать эти прекрасные произведения, созданные рукой человека. Я был жадным искателем, неутомимым охотником за редкостями и сумел собрать несколько очень ценных вещей. Это мои последние воспоминания о той земле, которая для меня умерла. В моих глазах ваши современные художники уже не что иное, как древние; им две или три тысячи лет, и в моей памяти они слились воедино. У мастеров нет возраста.

— А эти музыканты? — сказал я, указывая на партитуры Вебера, Россини, Моцарта, Бетховена, Гайдна, Мейербера, Герольда, Вагнера, Обера, Гуно и многих других, разбросанные на большом органе-фортепиано, занимавшем одну из стен салона.

— Эти музыканты, — ответил мне капитан Немо, — современники Орфея, ибо хронологические различия стираются в памяти мёртвых, — а я мёртв, господин профессор, так же мёртв, как те из ваших друзей, что покоятся на шесть футов под землёй!

Капитан Немо умолк и, казалось, погрузился в глубокую задумчивость. Я смотрел на него с живым волнением, молча изучая странности его лица. Облокотившись на угол драгоценного мозаичного стола, он больше не видел меня, он забыл о моём присутствии.

Я не стал нарушать его сосредоточенности и продолжал осматривать редкости, обогащавшие этот салон.

Рядом с произведениями искусства весьма значительное место занимали редкости природы. Они состояли главным образом из растений, раковин и других произведений океана, которые, должно быть, были личными находками капитана Немо. Посреди салона струя фонтана, освещённая электричеством, ниспадала в чашу, сделанную из одной-единственной тридакны. Эта раковина, принадлежавшая крупнейшему из безголовых моллюсков, имела по своим изящно зубчатым краям окружность около шести метров; она превосходила, следовательно, величиной те прекрасные тридакны, которые Венецианская республика подарила Франциску I и из которых церковь Сен-Сюльпис в Париже сделала две гигантские кропильницы.

Вокруг этой чаши, в изящных витринах на медных креплениях, были расставлены по разрядам и снабжены ярлыками самые драгоценные произведения моря, какие когда-либо представали взору натуралиста. Можно понять мою профессорскую радость.

Тип зоофитов был представлен очень любопытными образцами обеих его групп — полипов и иглокожих. В первой группе — органчики, веерообразные горгонии, мягкие сирийские губки, молуккские изиды, морские перья, восхитительная виргулярия норвежских морей, разнообразные умбеллулярии, альционарии, целая серия тех мадрепор, которые мой учитель Мильн-Эдвардс так проницательно разделил на секции и среди которых я заметил очаровательные флабеллины, окулины с острова Бурбон, «колесницу Нептуна» с Антильских островов, великолепные разновидности кораллов, словом, все виды тех любопытных полипняков, скопления которых образуют целые острова, что станут однажды материками. Среди иглокожих, замечательных своим колючим покровом, астерии, морские звёзды, пентакринусы, коматулы, астерофоны, морские ежи, голотурии и т. д. составляли полную коллекцию представителей этой группы.

Несколько нервный конхиолог, несомненно, лишился бы чувств перед другими, более многочисленными витринами, где были расставлены образцы типа моллюсков. Я увидел здесь коллекцию неоценимой стоимости, на полное описание которой у меня не хватило бы времени. Среди этих произведений я назову лишь для памяти: изящный королевский молоток Индийского океана, правильные белые пятна которого ярко выделялись на красно-буром фоне; императорский спондил, ярко окрашенный и весь ощетинившийся шипами, — редкий экземпляр в европейских музеях, стоимость которого я оценил в двадцать тысяч франков; обыкновенный молоток морей Новой Голландии, который трудно достать; экзотические сердцевидки из Сенегала — хрупкие белые двустворчатые раковины, которые от дуновения рассеялись бы, как мыльный пузырь; несколько разновидностей яванских лейкообразных — известковых трубок, окаймлённых листовидными складками, за которые жарко спорят любители; целую серию трохусов — одни жёлто-зеленоватые, выловленные в морях Америки, другие красновато-бурые, любители вод Новой Голландии, третьи, из Мексиканского залива, примечательные своей черепитчатой раковиной, четвёртые — звёздчатые, найденные в южных морях, и, наконец, самый редкий из всех — великолепную шпору Новой Зеландии; затем чудесные серные теллины, драгоценные виды цитерей и венерок, решётчатый циферблат с берегов Транкебара, мраморную туфельку с блестящим перламутром, зелёных попугаев китайских морей, почти неизвестный конус из рода Cœnodulli, все разновидности каури, служащих монетой в Индии и Африке, «Славу моря» — драгоценнейшую раковину Ост-Индии; наконец, литторины, дельфинулы, турителлы, янтины, овулы, волюты, оливы, митры, шлемы, пурпурницы, трубачи, арфы, мурексы, тритоны, церитии, веретёнки, стромбусы, птероцеры, морские блюдечки, гиалеи, клеодоры — нежные и хрупкие раковины, которым наука дала свои самые очаровательные имена.

Отдельно, в особых отделениях, тянулись нити жемчуга величайшей красоты, в котором электрический свет зажигал огненные искры: розовый жемчуг, добытый из морских пинн Красного моря, зелёный — из радужного морского ушка, жёлтый, голубой, чёрный — любопытные произведения различных моллюсков всех океанов и некоторых речных мидий Севера, наконец, несколько образцов неоценимой стоимости, созданных редчайшими жемчужницами. Некоторые из этих жемчужин превосходили величиной голубиное яйцо; они стоили столько же, если не больше, сколько та, которую путешественник Тавернье продал за три миллиона персидскому шаху, и затмевали ту, другую жемчужину имама Маската, которую я считал не имеющей соперниц в мире.

Таким образом, оценить эту коллекцию было, так сказать, невозможно. Капитан Немо, должно быть, истратил миллионы, чтобы приобрести эти разнообразные образцы, и я задавался вопросом, из какого источника он черпает средства, чтобы так удовлетворять свои прихоти коллекционера, когда меня прервали слова:

— Вы рассматриваете мои раковины, господин профессор. И в самом деле, они могут заинтересовать натуралиста; но для меня в них есть ещё одна прелесть, ибо я все их собрал собственной рукой, и нет на земном шаре моря, которое ускользнуло бы от моих поисков.

— Понимаю, капитан, понимаю эту радость — прогуливаться среди таких богатств. Вы из тех, кто сам создал своё сокровище. Ни один музей Европы не обладает подобной коллекцией произведений океана. Но если я исчерпаю на неё весь свой восторг, что же останется мне для судна, которое её несёт! Я вовсе не хочу проникать в ваши тайны! Однако признаюсь, что этот «Наутилус», движущая сила, заключённая в нём, приборы, позволяющие им управлять, могучая сила, оживляющая его, — всё это в высшей степени возбуждает моё любопытство. Я вижу на стенах этого салона приборы, назначение которых мне неизвестно. Могу ли я узнать?..

— Господин Аронакс, — ответил мне капитан Немо, — я сказал вам, что вы будете свободны у меня на борту, а следовательно, никакая часть «Наутилуса» для вас не запретна. Вы можете осмотреть его во всех подробностях, и я с удовольствием буду вашим чичероне.

— Не знаю, как вас благодарить, сударь, но я не стану злоупотреблять вашей любезностью. Я спрошу вас только, для чего служат эти физические приборы…

— Господин профессор, такие же приборы находятся в моей комнате, и там я с удовольствием объясню вам их употребление. Но прежде пойдёмте посмотреть каюту, отведённую вам. Вам надо знать, как вы будете устроены на борту «Наутилуса».

Я последовал за капитаном Немо, который через одну из дверей, проделанных в каждом срезанном углу салона, снова вывел меня в коридоры судна. Он повёл меня в носовую часть, и там я нашёл не каюту, а изящную комнату с кроватью, туалетным столиком и разной другой мебелью.

Мне оставалось только поблагодарить хозяина.

— Ваша комната смежна с моей, — сказал он мне, открывая дверь, — а моя выходит в салон, который мы только что покинули.

Я вошёл в комнату капитана. Вид у неё был строгий, почти монашеский. Железная койка, рабочий стол, кое-какая туалетная мебель. Всё освещено полусветом. Никаких удобств. Лишь самое необходимое.

Капитан Немо указал мне на стул.

— Прошу вас, садитесь, — сказал он.

Я сел, и он заговорил так:

Глава XII

ВСЁ ПРИ ПОМОЩИ ЭЛЕКТРИЧЕСТВА.

— Сударь, — сказал капитан Немо, показывая мне приборы, висевшие на стенах его комнаты, — вот аппараты, которых требует плавание «Наутилуса». Здесь, как и в салоне, они всегда у меня перед глазами и указывают мне моё положение и точное направление посреди океана. Одни вам известны: термометр, показывающий температуру внутри «Наутилуса»; барометр, взвешивающий воздух и предсказывающий перемены погоды; гигрометр, отмечающий степень сухости атмосферы; штормглас, смесь в котором, разлагаясь, возвещает приближение бурь; компас, направляющий мой путь; секстант, по высоте солнца сообщающий мне широту; хронометры, позволяющие вычислять долготу; и наконец, дневные и ночные подзорные трубы, которыми я обшариваю все точки горизонта, когда «Наутилус» поднимается на поверхность волн.

— Это обычные инструменты мореплавателя, — ответил я, — и мне известно их употребление. Но вот другие, отвечающие, без сомнения, особым нуждам «Наутилуса». Этот циферблат с подвижной стрелкой, который я вижу, — не манометр ли?

— Действительно, манометр. Сообщаясь с водой, он показывает её внешнее давление и тем самым даёт мне глубину, на которой держится мой аппарат.

— А эти лоты нового вида?

— Это термометрические лоты, сообщающие температуру различных слоёв воды.

— А эти другие приборы, назначения которых я не угадываю?

— Здесь, господин профессор, я должен дать вам некоторые пояснения, — сказал капитан Немо. — Прошу же вас выслушать меня.

Несколько мгновений он молчал, затем сказал:

— Есть сила — могучая, послушная, быстрая, удобная, пригодная для любых надобностей и безраздельно царящая у меня на борту. Всё делается ею. Она мне светит, она меня греет, она — душа моих механических аппаратов. Эта сила — электричество.

— Электричество! — воскликнул я с немалым удивлением.

— Да, сударь.

— Однако, капитан, вы обладаете чрезвычайной быстротой движения, которая плохо согласуется с возможностями электричества. До сих пор его динамическая мощь оставалась весьма ограниченной и могла производить лишь малые силы!

— Господин профессор, — ответил капитан Немо, — моё электричество не то, что у всех, и это всё, что вы позволите мне о нём сказать.

— Я не стану настаивать, сударь, и удовольствуюсь тем, что буду весьма удивлён подобным результатом. Один лишь вопрос, однако, на который вы не ответите, если он нескромен. Элементы, которыми вы пользуетесь для получения этой чудесной силы, должны быстро расходоваться. Цинк, например, — чем вы его заменяете, раз у вас больше нет никакого сообщения с землёй?

— Ваш вопрос получит ответ, — сказал капитан Немо. — Прежде всего скажу вам, что на дне морей есть залежи цинка, железа, серебра, золота, разработка которых, несомненно, была бы осуществима. Но я ничего не заимствовал у этих земных металлов и пожелал просить средств для получения моего электричества только у самого моря.

— У моря?

— Да, господин профессор, и средств у меня было достаточно. Я мог бы, например, замкнув цепь между проводами, опущенными на разные глубины, получать электричество благодаря разнице температур, которую они испытывали; но я предпочёл более практичную систему.

— Какую же?

— Вам известен состав морской воды. На тысячу граммов приходится девяносто шесть с половиной сотых воды и около двух и двух третей сотых хлористого натрия; затем, в малом количестве, хлористые магний и калий, бромистый магний, сернокислая магнезия, сернокислая и углекислая известь. Вы видите, следовательно, что хлористый натрий содержится в ней в заметной пропорции. Так вот, этот самый натрий я и извлекаю из морской воды и составляю из него свои элементы.

— Натрий?

— Да, сударь. Смешанный со ртутью, он образует амальгаму, которая заменяет цинк в элементах Бунзена. Ртуть никогда не расходуется. Потребляется лишь натрий, а его мне доставляет само море. Скажу вам, кроме того, что натриевые батареи следует считать самыми энергичными и что их электродвижущая сила вдвое больше, чем у цинковых.

— Я хорошо понимаю, капитан, превосходство натрия в тех условиях, в каких вы находитесь. Море его содержит. Хорошо. Но его надо ещё получить, словом, извлечь. Как вы это делаете? Ваши батареи, очевидно, могли бы служить для этого извлечения; но, если не ошибаюсь, расход натрия, требуемый электрическими аппаратами, превысил бы извлечённое количество. Выходило бы, что на его получение вы тратите больше, чем получаете!

— Поэтому, господин профессор, я и не извлекаю его при помощи батареи, а пользуюсь попросту жаром каменного угля, земного.

— Земного? — переспросил я с нажимом.

— Скажем — морского угля, если угодно, — ответил капитан Немо.

— И вы можете разрабатывать подводные залежи каменного угля?

— Господин Аронакс, вы увидите меня за работой. Прошу у вас лишь немного терпения, благо у вас есть время быть терпеливым. Запомните только одно: всем я обязан океану; он производит электричество, а электричество даёт «Наутилусу» тепло, свет, движение — словом, жизнь.

— Но не воздух, которым вы дышите?

— О! Я мог бы изготовлять необходимый мне воздух, но это бесполезно, раз я поднимаюсь на поверхность моря, когда мне угодно. Однако, если электричество и не доставляет мне воздуха для дыхания, оно по крайней мере приводит в действие мощные насосы, накачивающие его в особые резервуары, что позволяет мне в случае надобности продлевать пребывание в глубинных слоях сколько захочу.

— Капитан, — ответил я, — мне остаётся только восхищаться. Вы, очевидно, нашли то, что люди, без сомнения, однажды найдут, — истинную динамическую мощь электричества.

— Не знаю, найдут ли они её, — холодно ответил капитан Немо. — Как бы то ни было, первое применение, которое я сделал из этой драгоценной силы, вам уже известно. Именно она освещает нас с такой равномерностью и постоянством, каких нет у солнечного света. Теперь взгляните на эти часы; они электрические и идут с точностью, бросающей вызов лучшим хронометрам. Я разделил их циферблат на двадцать четыре часа, как у итальянских часов, ибо для меня не существует ни ночи, ни дня, ни солнца, ни луны, а лишь этот искусственный свет, который я уношу с собой на дно морей! Видите — сейчас десять часов утра.

— Совершенно верно.

— Ещё одно применение электричества. Этот циферблат перед нашими глазами служит для указания скорости «Наутилуса». Электрический провод соединяет его с винтом лага, и его стрелка показывает мне действительный ход аппарата. Вот, извольте видеть: в эту минуту мы идём с умеренной скоростью в пятнадцать миль в час.

— Это чудесно, — ответил я, — и я хорошо вижу, капитан, что вы были правы, прибегнув к этой силе, которой суждено заменить ветер, воду и пар.

— Мы ещё не закончили, господин Аронакс, — сказал капитан Немо, вставая, — и если вы пожелаете следовать за мной, мы осмотрим кормовую часть «Наутилуса».

В самом деле, я уже знал всю переднюю часть этого подводного судна, разделение которой, если идти от центра к тарану, было в точности таково: столовая в пять метров, отделённая от библиотеки водонепроницаемой, то есть непроницаемой для воды, переборкой; библиотека в пять метров; большой салон в десять метров, отделённый от комнаты капитана второй водонепроницаемой переборкой; упомянутая комната капитана в пять метров; моя — в два метра пятьдесят; и наконец, воздушный резервуар в семь метров пятьдесят, простиравшийся до форштевня. Итого тридцать пять метров длины. В водонепроницаемых переборках были проделаны двери, герметически закрывавшиеся при помощи каучуковых затворов, и они обеспечивали полную безопасность на борту «Наутилуса» на случай, если бы открылась течь.