Двадцать тысяч лье под водой

Целый час я оставался погружён в эти размышления, пытаясь проникнуть в эту столь интересную для меня тайну. Затем взгляд мой остановился на большой карте полушарий, разложенной на столе, и я поставил палец на ту самую точку, где пересекались наблюдённые долгота и широта.

У моря, как и у материков, есть свои реки. Это особые течения, узнаваемые по их температуре и цвету, самое замечательное из которых известно под именем Гольфстрима. Наука определила на земном шаре направление пяти главных течений: одного в северной Атлантике, второго в южной Атлантике, третьего в северной части Тихого океана, четвёртого в южной части Тихого океана и пятого в южной части Индийского океана. Вероятно даже, что шестое течение существовало некогда в северной части Индийского океана, когда Каспийское и Аральское моря, соединённые с великими озёрами Азии, составляли одно водное пространство.

И вот в точке, указанной на карте, протекало одно из этих течений — Куро-Сиво японцев, Чёрная река, которая, выйдя из Бенгальского залива, где её нагревают отвесные лучи тропического солнца, пересекает Малаккский пролив, тянется вдоль берега Азии, закругляется в северной части Тихого океана до Алеутских островов, неся стволы камфарных деревьев и другие местные произведения и выделяясь чистым индиго своих тёплых вод среди волн океана. Именно по этому течению предстояло пройти «Наутилусу». Я следил за ним взглядом, видел, как оно теряется в необъятности Тихого океана, и чувствовал, как меня увлекает вместе с ним, когда в дверях салона появились Нед Ленд и Консель.

Мои двое славных товарищей остолбенели при виде чудес, собранных перед их глазами.

— Где мы? Где мы? — вскричал канадец. — В квебекском музее?

— Если угодно господину, — возразил Консель, — скорее уж в особняке Сомерара!

— Друзья мои, — ответил я, делая им знак войти, — вы не в Канаде и не во Франции, а на борту «Наутилуса», в пятидесяти метрах ниже уровня моря.

— Приходится верить господину, раз господин это утверждает, — возразил Консель, — но, право, этот салон способен удивить даже такого фламандца, как я.

— Удивляйся, друг мой, и смотри, ибо для классификатора твоей силы здесь есть над чем поработать.

Мне не нужно было поощрять Конселя. Славный малый, склонившись над витринами, уже бормотал слова на языке натуралистов: класс брюхоногих, семейство трубачевидных, род каури, виды Cypræa Madagascariensis и т. д.

Тем временем Нед Ленд, весьма мало смысливший в конхиологии, расспрашивал меня о моей беседе с капитаном Немо. Узнал ли я, кто он, откуда, куда направляется, в какие глубины нас увлекает? — словом, тысяча вопросов, на которые я не успевал отвечать.

Я сообщил ему всё, что знал, или, вернее, всё, чего не знал, и спросил, что он со своей стороны слышал или видел.

— Ничего не видел, ничего не слышал! — ответил канадец. — Я даже экипажа этого судна не заметил. Уж не электрический ли он, часом, тоже?

— Электрический!

— Ей-богу! Так и тянет поверить. Но вы, господин Аронакс, — спросил Нед Ленд, у которого была всё та же мысль, — вы не можете мне сказать, сколько человек на борту? Десять, двадцать, пятьдесят, сто?

— Не могу вам ответить, мистер Ленд. Впрочем, поверьте мне, оставьте пока эту мысль — завладеть «Наутилусом» или бежать с него. Это судно — один из шедевров современной промышленности, и я жалел бы, если бы не увидел его! Многие согласились бы на положение, в котором мы очутились, хотя бы ради того, чтобы прогуляться среди этих чудес. Итак, сидите спокойно, и постараемся увидеть, что делается вокруг нас.

— Увидеть! — вскричал гарпунёр. — Да ведь ничего не видно и ничего не увидишь из этой железной тюрьмы! Мы идём, плывём вслепую…

Нед Ленд произносил эти последние слова, когда внезапно наступила темнота, но темнота абсолютная. Светящийся потолок погас, и так быстро, что глазам моим стало больно, как бывает при обратном переходе от глубокого мрака к ярчайшему свету.

Мы замерли, не двигаясь, не зная, какая неожиданность, приятная или неприятная, нас ожидает. Но послышалось скольжение. Казалось, будто по бокам «Наутилуса» двигаются какие-то створки.

— Это конец концов! — сказал Нед Ленд.

— Отряд гидромедуз! — пробормотал Консель.

Вдруг с обеих сторон салона сквозь два продолговатых отверстия хлынул свет. Водные массы предстали перед нами, ярко освещённые электрическими излучениями. Две хрустальные пластины отделяли нас от моря. Сначала я содрогнулся при мысли, что эта хрупкая преграда может разбиться; но прочные медные рамы удерживали её и придавали ей почти бесконечную прочность.

Море было отчётливо видно в радиусе мили вокруг «Наутилуса». Какое зрелище! Какое перо могло бы его описать! Кто сумел бы изобразить игру света сквозь эти прозрачные пласты и мягкость его последовательных переходов к нижним и верхним слоям океана!

Прозрачность моря известна. Известно, что чистотой оно превосходит родниковую воду. Минеральные и органические вещества, которые оно содержит во взвешенном состоянии, даже увеличивают его прозрачность. В некоторых частях океана, у Антильских островов, сквозь сто сорок пять метров воды с поразительной отчётливостью видно песчаное дно, а проникающая сила солнечных лучей, по-видимому, иссякает лишь на глубине трёхсот метров. Но в той текучей среде, которую пересекал «Наутилус», электрическое сияние возникало в самой глубине волн. Это была уже не светящаяся вода, а жидкий свет.

Если принять гипотезу Эренберга, полагающего, что подводные глубины освещены фосфорическим свечением, то природа, несомненно, сберегла для обитателей моря одно из самых поразительных своих зрелищ, и я мог судить об этом здесь по тысячам переливов этого света. С каждой стороны у меня было окно, открытое в эти неисследованные бездны. Темнота салона оттеняла яркость наружного освещения, и мы смотрели, словно этот чистый хрусталь был стеклом огромного аквариума.

«Наутилус», казалось, не двигался. Дело в том, что не было ориентиров. Иногда, однако, водяные струи, рассекаемые его тараном, проносились перед нашими глазами с чрезвычайной быстротой.

Восхищённые, мы стояли, облокотившись перед этими окнами, и никто из нас ещё не нарушил этого изумлённого молчания, когда Консель сказал:

— Вы хотели видеть, друг Нед, — ну вот, вы видите!

— Любопытно! Любопытно! — твердил канадец, который, забыв свои вспышки гнева и планы побега, поддавался неодолимому влечению. — Ради такого зрелища можно бы приехать и издалека!

— Ах! — воскликнул я. — Я понимаю жизнь этого человека! Он создал себе особый мир, приберегающий для него самые поразительные свои чудеса!

— А рыбы? — заметил канадец. — Я не вижу рыб!

— Какое вам до них дело, друг Нед, — ответил Консель, — раз вы их не знаете.

— Я! Рыбак! — вскричал Нед Ленд.

И на эту тему между двумя друзьями завязался спор, ибо рыб они знали, но каждый совершенно по-своему.

Всякому известно, что рыбы составляют четвёртый и последний класс типа позвоночных. Их весьма справедливо определили как «позвоночных с двойным кровообращением и холодной кровью, дышащих жабрами и предназначенных жить в воде». Они составляют два отдельных ряда: ряд костистых рыб, то есть тех, у которых позвоночник состоит из костных позвонков, и хрящевых рыб, то есть тех, у которых позвоночник состоит из хрящевых позвонков.

Канадец, быть может, и знал это различие, но Консель знал гораздо больше, и теперь, подружившись с Недом, он не мог примириться с тем, что друг знает меньше него. Поэтому он сказал ему:

— Друг Нед, вы истребитель рыб, весьма искусный рыбак. Вы поймали множество этих интересных животных. Но бьюсь об заклад, что вы не знаете, как их классифицируют.

— Знаю, — серьёзно ответил гарпунёр. — Их делят на рыб, которых едят, и рыб, которых не едят!

— Вот различие лакомки, — ответил Консель. — Но скажите мне, знаете ли вы разницу между костистыми рыбами и хрящевыми?

— Может, и знаю, Консель.

— А подразделение этих двух больших классов?

— Понятия не имею, — ответил канадец.

— Так вот, друг Нед, слушайте и запоминайте! Костистые рыбы подразделяются на шесть отрядов. Primo — колючепёрые, верхняя челюсть которых полная и подвижная, а жабры имеют форму гребня. Этот отряд включает пятнадцать семейств, то есть три четверти известных рыб. Тип: обыкновенный окунь.

— Довольно хорош на вкус, — ответил Нед Ленд.

— Secundo, — продолжал Консель, — брюшные, у которых брюшные плавники подвешены под брюхом и позади грудных, не будучи прикреплены к плечевым костям, — отряд, который делится на пять семейств и включает бо́льшую часть пресноводных рыб. Тип: карп, щука.

— Фу! — с некоторым презрением произнёс канадец. — Пресноводные рыбы!

— Tertio, — сказал Консель, — подгрудные, у которых брюшные плавники прикреплены под грудными и прямо подвешены к плечевым костям. Этот отряд содержит четыре семейства. Тип: камбалы, лиманды, тюрбо, калканы, морские языки и т. д.

— Превосходно! Превосходно! — восклицал гарпунёр, желавший рассматривать рыб лишь с точки зрения съедобности.

— Quarto, — продолжал Консель, не смущаясь, — безногие, с удлинённым телом, лишённые брюшных плавников и покрытые толстой и часто слизистой кожей, — отряд, включающий лишь одно семейство. Тип: угорь, гимнот.

— Посредственно! Посредственно! — ответил Нед Ленд.

— Quinto, — сказал Консель, — пучкожаберные, у которых челюсти полные и свободные, но жабры образованы маленькими кисточками, расположенными попарно вдоль жаберных дуг. В этом отряде лишь одно семейство. Тип: морские коньки, морские драконы-пегасы.

— Скверно! Скверно! — возразил гарпунёр.

— Sexto, наконец, — сказал Консель, — сростночелюстные, у которых верхнечелюстная кость неподвижно прикреплена к боку межчелюстной, образующей челюсть, а нёбная дуга соединена с черепом швом, что делает её неподвижной, — отряд, лишённый настоящих брюшных плавников и состоящий из двух семейств. Типы: иглобрюхи, рыбы-луны.

— Только котёл позорить! — вскричал канадец.

— Поняли вы, друг Нед? — спросил учёный Консель.

— Ни капельки, друг Консель, — ответил гарпунёр. — Но продолжайте, вы очень занятны.

— Что касается хрящевых рыб, — невозмутимо продолжал Консель, — они включают всего три отряда.

— Тем лучше, — сказал Нед.

— Primo — круглоротые, челюсти которых срослись в подвижное кольцо, а жабры открываются многочисленными отверстиями, — отряд, включающий лишь одно семейство. Тип: минога.

— На любителя, — ответил Нед Ленд.

— Secundo — селахии, с жабрами, подобными жабрам круглоротых, но с подвижной нижней челюстью. Этот отряд, самый важный в классе, включает два семейства. Типы: скат и акулы.

— Как! — вскричал Нед. — Скаты и акулы в одном отряде! Ну, друг Консель, в интересах скатов не советую вам сажать их вместе в одну банку!

— Tertio, — ответил Консель, — осетровые, жабры которых открыты, как обычно, одной щелью, снабжённой крышкой, — отряд, включающий четыре рода. Тип: осётр.

— А! Друг Консель, вы приберегли лучшее напоследок — по крайней мере, на мой взгляд. И это всё?

— Да, мой славный Нед, — ответил Консель, — и заметьте, что, когда знаешь это, ещё ничего не знаешь, ибо семейства подразделяются на роды, подроды, виды, разновидности…

— Ну так вот, друг Консель, — сказал гарпунёр, наклоняясь к стеклу окна, — вот и разновидности проплывают!

— Да! Рыбы! — вскричал Консель. — Можно подумать, что мы перед аквариумом!

— Нет, — ответил я, — ибо аквариум лишь клетка, а эти рыбы свободны, как птица в воздухе.

— Ну, друг Консель, назовите же их, назовите! — говорил Нед Ленд.

— Я? — ответил Консель. — Я на это не способен! Это дело моего хозяина!

И в самом деле, достойный малый, неистовый классификатор, вовсе не был натуралистом, и не знаю, отличил бы он тунца от пеламиды. Словом, полная противоположность канадцу, который называл всех этих рыб без запинки.

— Спинорог, — сказал я.

— И китайский спинорог! — отвечал Нед Ленд.

— Род спинорогов, семейство склеродермов, отряд сростночелюстных, — бормотал Консель.

Решительно, вдвоём Нед и Консель составили бы выдающегося натуралиста.

Канадец не ошибся. Стая спинорогов со сжатым с боков телом и зернистой кожей, вооружённых шипом на спинном плавнике, резвилась вокруг «Наутилуса», шевеля четырьмя рядами колючек, ощетинивающих каждую сторону их хвоста. Нет ничего прелестнее их покрова, серого сверху и белого снизу, золотые пятна которого искрились в тёмном водовороте волн. Между ними колыхались скаты, словно скатерть, отданная на волю ветров, и среди них я, к великой своей радости, заметил того китайского ската, желтоватого сверху, нежно-розового на брюхе, с тремя шипами позади глаза, — вид редкий и даже сомнительный во времена Ласепеда, который видел его лишь в сборнике японских рисунков.

В течение двух часов целая водяная армия сопровождала «Наутилус». Среди их игр, прыжков, пока они соперничали в красоте, блеске и быстроте, я различил зелёного губана, барабульку, отмеченную двойной чёрной полосой, бычка-элеотриса с закруглённым хвостом, белого цвета, с фиолетовыми пятнами на спине, японскую скумбрию — чудесную макрель этих морей, с синим телом и серебристой головой, блестящих лазурников, одно имя которых избавляет от всякого описания, полосатых спаров с плавниками в синих и жёлтых разводах, спаров перевязанных, с чёрной полосой на хвостовом плавнике, спаров-зонефоров, изящно затянутых в свои шесть поясов, авлостомов — настоящих флейторотов, или морских бекасов, отдельные экземпляры которых достигали метра в длину, японских саламандр, мурен-ехидн — длинных змей в шесть футов, с маленькими живыми глазами и огромной пастью, усаженной зубами, и т. д.