Двадцать тысяч лье под водой

Жюль Верн

Двадцать тысяч лье под водой

Часть первая

Глава I

УСКОЛЬЗАЮЩИЙ РИФ.

1866 год ознаменовался странным событием — необъяснённым и необъяснимым явлением, которое, верно, никто ещё не забыл. Не говоря уже о слухах, будораживших население портов и распалявших умы в глубине материков, особенно взволнованы были моряки. Торговцы, судовладельцы, капитаны судов, шкиперы и судоводители Европы и Америки, офицеры военных флотов всех стран, а вслед за ними и правительства разных государств обоих континентов были крайне озабочены этим обстоятельством.

Дело в том, что с некоторых пор нескольким судам встречалось в море «нечто огромное» — длинный веретенообразный предмет, порой светящийся, несравненно больше и быстрее кита.

Записи об этих встречах в судовых журналах довольно точно совпадали: сходно описывали и строение предмета — или существа, — и неслыханную скорость его движений, и поразительную силу, с которой он передвигался, и ту особую жизнь, какой он, казалось, был наделён. Если это было китообразное, то по величине оно превосходило всех, каких до тех пор описала наука. Ни Кювье, ни Ласепед, ни господин Дюмериль, ни господин де Катрфаж не поверили бы в существование подобного чудовища — разве что увидели бы его собственными глазами учёных.

Если взять среднее из наблюдений, сделанных в разное время, — отбросить робкие оценки, приписывавшие этому предмету длину в двести футов, и отвергнуть преувеличенные рассказы, будто он шириной в милю и длиной в три, — можно было утверждать, что это необычайное существо намного превосходит всё, что ихтиологи до сих пор допускали в своих измерениях. Если, конечно, оно вообще существовало.

Но оно существовало: сам факт уже нельзя было отрицать. А зная, как падок человеческий ум на чудеса, легко понять, какое волнение вызвало во всём мире это сверхъестественное явление. Отнести его к разряду басен было уже невозможно.

В самом деле, 20 июля 1866 года пароход «Губернатор Хиггинсон» компании «Калькутта энд Бёрнак стим навигейшн» встретил эту движущуюся массу в пяти милях к востоку от берегов Австралии. Капитан Бейкер поначалу решил, что перед ним неизвестный риф; он даже собрался определить его точное положение, когда два водяных столба, выброшенные необъяснимым предметом, со свистом взметнулись на сто пятьдесят футов в воздух. Стало быть, если только из этого рифа не бил через равные промежутки гейзер, «Губернатор Хиггинсон» встретил какое-то неизвестное доселе водное млекопитающее, выбрасывавшее через дыхала столбы воды, смешанной с воздухом и паром.

Подобное же явление наблюдали 23 июля того же года в Тихом океане с парохода «Кристобаль Колон» компании «Вест Индиа энд Пасифик стим навигейшн». Следовательно, это необычайное китообразное могло перемещаться с удивительной скоростью: с промежутком всего в три дня «Губернатор Хиггинсон» и «Кристобаль Колон» видели его в двух точках, разделённых более чем семьюстами морскими лье.

Две недели спустя, в двух тысячах лье оттуда, «Гельвеция» Национальной компании и «Шаннон» компании «Ройял мейл», шедшие встречными курсами в той части Атлантики, что лежит между Соединёнными Штатами и Европой, сообщили друг другу о чудовище на 42°15′ северной широты и 60°35′ западной долготы от Гринвичского меридиана. При этом одновременном наблюдении сочли возможным оценить наименьшую длину животного более чем в триста пятьдесят английских футов[1]: и «Шаннон», и «Гельвеция» были короче его, хотя каждый достигал ста метров от форштевня до ахтерштевня. Между тем самые большие киты, обитающие у Алеутских островов, — кулламмак и умгуллик — никогда не превышали в длину пятидесяти шести метров, если вообще достигали такой длины.

[1] Около 106 метров. Английский фут равен всего 30,40 сантиметра.

Эти донесения, пришедшие одно за другим, новые наблюдения с трансатлантического парохода «Перейр», столкновение «Этны» линии Инмана с чудовищем, протокол, составленный офицерами французского фрегата «Нормандия», и весьма точные измерения, сделанные штабом коммодора Фитц-Джеймса на борту «Лорда Клайда», глубоко взволновали общественное мнение. В странах легкомысленного нрава над этим явлением шутили, но страны серьёзные и практичные — Англия, Америка, Германия — были им сильно встревожены.

Повсюду в больших городах чудовище вошло в моду: о нём пели в кафе, над ним потешались в газетах, его выводили на театральную сцену. Газетным уткам представился прекрасный случай нести яйца всех цветов. В газетах, нуждавшихся в материале, вновь появились все воображаемые исполинские существа — от белого кита, грозного «Моби Дика» полярных морей, до необъятного кракена, чьи щупальца способны обвить судно водоизмещением в пятьсот тонн и утащить его в океанскую бездну. Перепечатывали даже старинные свидетельства, мнения Аристотеля и Плиния, допускавших существование таких чудовищ, затем норвежские рассказы епископа Понтоппидана, сообщения Пауля Хеггеде и, наконец, донесения господина Харрингтона. В его честности трудно усомниться, когда он утверждает, что в 1857 году с борта «Кастильца» видел того огромного змея, который прежде плавал лишь по морям на страницах старой газеты «Конститюсьонель».

Тогда в учёных обществах и научных журналах разгорелась нескончаемая полемика между легковерными и скептиками. «Вопрос о чудовище» воспламенил умы. Журналисты, промышлявшие наукой, спорили с теми, кто промышлял остроумием, и за эту памятную кампанию пролили потоки чернил, а иные — даже две-три капли крови: спор о морском змее дошёл до самых оскорбительных личных выпадов.

Шесть месяцев война шла с переменным успехом. На обстоятельные статьи Бразильского географического института, Берлинской королевской академии наук, Британской ассоциации, Смитсоновского института в Вашингтоне, на прения в «Индиан аркипелаго», в «Космосе» аббата Муаньо, в «Миттейлунген» Петерманна, на научную хронику больших газет Франции и других стран мелкая пресса отвечала с неистощимым задором. Её остроумные сочинители, пародируя слова Линнея, которые приводили противники чудовища, утверждали, что «природа не создаёт дураков», и заклинали современников не опровергать природу, признавая существование кракенов, морских змеев, «Моби Диков» и прочих выдумок моряков, потерявших голову. Наконец, в одном весьма влиятельном сатирическом журнале любимец публики из числа его сотрудников довершил разгром: подобно Ипполиту, он бросился на чудовище, нанёс ему последний удар и прикончил под всеобщий хохот. Остроумие победило науку.

В первые месяцы 1867 года вопрос казался похороненным и вряд ли воскрес бы, если бы до публики не дошли новые факты. Теперь речь шла уже не о научной задаче, которую предстояло решить, а о настоящей, серьёзной опасности, которой следовало избежать. Дело приняло совсем иной оборот. Чудовище снова превратилось в островок, скалу, риф — но риф ускользающий, местоположение которого нельзя было определить и который нельзя было поймать.

5 марта 1867 года «Моравиан» компании «Монреаль оушен», находясь ночью на 27°30′ широты и 72°15′ долготы, ударился правой скулой о скалу, не обозначенную ни на одной карте этих вод. Под совместным действием ветра и машины мощностью в четыреста лошадиных сил он шёл со скоростью тринадцать узлов. Нет сомнения, что, не будь его корпус столь прочен, «Моравиан», получив пробоину, пошёл бы ко дну вместе с двумястами тридцатью семью пассажирами, которых вёз из Канады.

Происшествие случилось около пяти часов утра, когда только начинало светать. Вахтенные офицеры бросились на корму. Они самым тщательным образом осмотрели море. Ничего не увидели — только сильное волнение в трёх кабельтовых от судна, словно воду там кто-то яростно взбивал. Место было точно запеленговано, и «Моравиан» продолжил путь без видимых повреждений. Наткнулся ли он на подводную скалу или на огромные обломки затонувшего судна — узнать не удалось. Но когда его подводную часть осмотрели в ремонтном доке, обнаружилось, что часть киля сломана.

Этот случай, чрезвычайно серьёзный сам по себе, быть может, забылся бы, как многие другие, если бы три недели спустя не повторился при тех же обстоятельствах. Однако новое столкновение получило огромную огласку благодаря тому, что пострадавшее судно было английским и принадлежало широко известной компании.

Всем известно имя знаменитого английского судовладельца Кьюнарда. Этот предприимчивый человек в 1840 году открыл почтовое сообщение между Ливерпулем и Галифаксом на трёх деревянных колёсных судах мощностью в четыреста лошадиных сил и вместимостью в тысячу сто шестьдесят две тонны каждое. Восемь лет спустя флот компании пополнился четырьмя судами мощностью в шестьсот пятьдесят сил и вместимостью в тысячу восемьсот двадцать тонн, а ещё через два года — двумя другими, превосходившими их мощностью и тоннажем. В 1853 году компания Кьюнарда, чьё право перевозить почту было только что продлено, последовательно добавила к своему флоту «Аравию», «Персию», «Китай», «Скотию», «Яву», «Россию» — быстроходные суда, самые большие из всех, что бороздили моря после «Грейт Истерна». Итак, в 1867 году компания владела двенадцатью судами: восемью колёсными и четырьмя винтовыми.

Я привожу эти краткие сведения, чтобы всякий понял значение этой судоходной компании, известной всему миру умелым управлением. Ни одно предприятие, занимавшееся перевозками через океан, не велось с большим умением; ни одно не добилось большего успеха. За двадцать шесть лет суда Кьюнарда две тысячи раз пересекли Атлантику, и ни один рейс не был отменён, ни одно судно не опоздало, не пропали ни письмо, ни человек, ни корабль. Поэтому пассажиры, несмотря на сильную конкуренцию со стороны французских линий, по-прежнему предпочитают линию Кьюнарда любой другой, что подтверждают официальные данные последних лет. Теперь понятно, какой шум вызвало происшествие с одним из лучших её пароходов.

13 апреля 1867 года при спокойном море и попутном ветре «Скотия» находилась на 15°12′ долготы и 45°37′ широты. Под действием своей машины мощностью в тысячу лошадиных сил она шла со скоростью тринадцать целых сорок три сотых узла. Её колёса били по воде с безупречной равномерностью. Осадка составляла тогда шесть метров семьдесят сантиметров, а водоизмещение — шесть тысяч шестьсот двадцать четыре кубических метра.

В четыре часа семнадцать минут пополудни, когда пассажиры собрались в большом салоне за ленчем, корпус «Скотии» испытал в общем-то слабый удар в левую скулу, немного позади колеса.

Не «Скотия» во что-то врезалась — это что-то ударило её, причём скорее острым или пробивающим предметом, чем тупым. Удар показался таким лёгким, что на борту никто бы и не встревожился, если бы трюмные матросы не выбежали на палубу с криком:

— Тонем! Тонем!

Поначалу пассажиры сильно перепугались, но капитан Андерсон поспешил их успокоить. И в самом деле, непосредственной опасности не было. «Скотия», разделённая водонепроницаемыми переборками на семь отсеков, могла выдержать пробоину без угрозы затонуть.

Капитан Андерсон тотчас спустился в трюм. Он увидел, что в пятый отсек хлынула вода, и по тому, как быстро она прибывала, понял: пробоина велика. К счастью, в этом отсеке не было котлов, иначе огонь в топках сразу бы погас.

Капитан Андерсон велел немедленно остановить машину, и один из матросов нырнул, чтобы осмотреть повреждение. Через несколько минут выяснилось, что в подводной части парохода зияет дыра шириной в два метра. Заделать такую пробоину было невозможно, и «Скотии» с наполовину погружёнными в воду колёсами пришлось продолжить плавание. Она находилась тогда в трёхстах милях от мыса Клир и прибыла в доки компании с трёхдневным опозданием, которое сильно встревожило Ливерпуль.

Инженеры приступили к осмотру «Скотии», поставленной в сухой док. Они не поверили своим глазам. В двух с половиной метрах ниже ватерлинии зияла ровная пробоина в форме равнобедренного треугольника. Края разорванного железного листа были такими ровными, словно отверстие выбили высечкой. Значит, пробившее корпус орудие отличалось необычайной твёрдостью: с чудовищной силой оно пронзило лист толщиной в четыре сантиметра, а затем само вышло из него обратным, поистине необъяснимым движением.

Таков был последний случай, вновь взволновавший общественное мнение. С той поры все морские бедствия, причины которых оставались неизвестными, стали приписывать чудовищу. На это фантастическое животное возложили ответственность за все подобные кораблекрушения, а число их, к несчастью, весьма велико: из трёх тысяч судов, гибель которых ежегодно регистрирует «Бюро Веритас», не менее двухсот парусных и паровых судов пропадают без вести вместе с людьми и грузом!

И вот «чудовище» — справедливо или нет — обвинили в их исчезновении. Поскольку из-за него сообщение между материками становилось всё опаснее, общественность решительно потребовала, чтобы моря наконец любой ценой избавили от этого грозного китообразного.

Глава II

ЗА И ПРОТИВ.

В то время, когда происходили эти события, я возвращался из научной экспедиции в бесплодные земли Небраски, в Соединённых Штатах. Французское правительство включило меня в состав экспедиции как профессора, временно замещавшего коллегу в Парижском музее естественной истории. Проведя полгода в Небраске, я с ценными коллекциями прибыл в Нью-Йорк в конце марта. Отъезд во Францию был назначен на первые дни мая. В ожидании его я разбирал свои минералогические, ботанические и зоологические сокровища, когда случилось происшествие со «Скотией».

Я был прекрасно осведомлён о вопросе, занимавшем тогда всех, — да и как могло быть иначе? Я читал и перечитывал американские и европейские газеты, но ясности не прибавлялось. Эта тайна не давала мне покоя. Не в силах составить себе мнение, я бросался из одной крайности в другую. Что нечто существует, сомнений быть не могло, а неверующим предлагали пощупать пробоину «Скотии».

Когда я приехал в Нью-Йорк, споры были в самом разгаре. Гипотезу о плавучем островке, неуловимом рифе, которую поддерживали некоторые не слишком сведущие люди, уже отвергли. И в самом деле, если только у этого рифа не было машины в брюхе, как мог он двигаться с такой поразительной быстротой?

Точно так же было отвергнуто предположение о плавающем корпусе, об огромном обломке судна — опять-таки из-за быстроты его передвижения.

Оставались, следовательно, два возможных решения, разделивших спорящих на два лагеря: одни верили в чудовище колоссальной силы, другие — в «подводное» судно с чрезвычайно мощным двигателем.

Но последняя гипотеза, сама по себе допустимая, не выдержала расследований, проведённых в Старом и Новом Свете. Едва ли частное лицо могло располагать подобной машиной. Где и когда оно сумело бы её построить и как сохранило бы строительство в тайне?

Лишь правительство могло обладать такой разрушительной машиной. В наше бедственное время, когда человек изощряется в создании всё более мощного оружия, какое-нибудь государство вполне могло втайне от других испытывать это грозное орудие. После ружей Шаспо — торпеды, после торпед — подводные тараны, а затем — отрезвление. По крайней мере, я на это надеюсь.

Но гипотеза о военной машине пала после заявлений правительств. Дело касалось общественных интересов — ведь страдало сообщение между континентами, — и сомневаться в искренности правительств не приходилось. К тому же разве могла постройка такого подводного судна ускользнуть от внимания публики? При таких обстоятельствах частному лицу очень трудно сохранить тайну, а государству, за каждым шагом которого неусыпно следят державы-соперницы, и вовсе невозможно.

Итак, после расследований в Англии, Франции, России, Пруссии, Испании, Италии, Америке и даже в Турции гипотеза о подводном мониторе была окончательно отвергнута.

Чудовище, стало быть, снова всплыло на поверхность, несмотря на непрестанные насмешки мелкой прессы. Воображение спорящих вскоре породило самые нелепые картины из области фантастической ихтиологии.

По приезде в Нью-Йорк несколько человек оказали мне честь, спросив моего мнения об этом явлении. Я издал во Франции двухтомный труд формата ин-кварто под названием «Тайны больших морских глубин». Эта книга, особенно ценимая в учёном мире, сделала меня специалистом в этой довольно тёмной области естественной истории. Теперь у меня просили высказаться. Пока я мог отрицать достоверность случившегося, я решительно всё отрицал. Но вскоре меня припёрли к стене, и пришлось дать определённый ответ. Газета «Нью-Йорк геральд» даже потребовала, чтобы «почтенный Пьер Аронакс, профессор Парижского музея» высказал хоть какое-нибудь мнение.

Я подчинился. Пришлось говорить: отмолчаться мне не дали. Я рассмотрел вопрос со всех сторон, с политической и научной точек зрения, и привожу здесь выдержку из весьма обстоятельной статьи, напечатанной мною в номере от 30 апреля.

«Итак, — писал я, — рассмотрев одну за другой различные гипотезы и отбросив все прочие предположения, мы вынуждены признать существование морского животного необычайной силы.

Большие глубины океана нам совершенно неизвестны. Лот их не достиг. Что происходит в этих далёких безднах? Какие существа живут и могут жить в двенадцати или пятнадцати милях под поверхностью воды? Как устроены эти животные? Об этом едва ли можно даже догадываться.

Однако ответ на поставленный передо мной вопрос можно свести к двум возможностям.

Либо мы знаем все разновидности существ, населяющих нашу планету, либо не знаем.

Если мы знаем не все, если природа ещё хранит от нас тайны в области ихтиологии, вполне можно допустить существование рыб или китообразных новых видов и даже родов, по своему строению приспособленных к большим глубинам. Они обитают в слоях, недоступных лоту, но какое-нибудь происшествие, случайная прихоть, если угодно, время от времени поднимает их к поверхности океана.

Если же, напротив, мы знаем все живые виды, то искомое животное необходимо искать среди уже описанных морских существ. В этом случае я был бы склонен допустить существование гигантского нарвала.

Обыкновенный нарвал, или морской единорог, нередко достигает шестидесяти футов в длину. Увеличьте этот размер впятеро, даже вдесятеро, наделите это китообразное силой, соразмерной его размерам, усильте его оружие — и вы получите искомое животное. Его размеры будут соответствовать тем, что установили офицеры „Шаннона“; оно будет вооружено тем, чем могла быть пробита „Скотия“, и обладать силой, необходимой, чтобы повредить корпус парохода.

В самом деле, нарвал вооружён чем-то вроде шпаги из слоновой кости — алебарды, по выражению некоторых натуралистов. Это один из его зубов, твёрдый как сталь. Такие зубы находили в телах китов, на которых нарвал неизменно нападал с успехом. Другие с немалым трудом извлекали из днищ судов: зубы пробивали их насквозь, как бурав пробивает бочку. В музее Парижского медицинского факультета хранится один такой бивень длиной в два метра двадцать пять сантиметров и шириной у основания в сорок восемь сантиметров!

А теперь представьте, что оружие в десять раз крепче, животное в десять раз сильнее и мчится со скоростью двадцать миль в час. Умножьте его массу на скорость — и получите удар, способный вызвать подобную катастрофу.

Итак, до получения более подробных сведений я склонен считать виновником морского единорога колоссальных размеров, вооружённого уже не алебардой, а настоящим тараном, как у броненосных фрегатов или военных кораблей-таранов. Их массе и движущей силе он не уступал бы.

Так объяснилось бы это необъяснимое явление — если только, вопреки всему, что заметили, увидели, ощутили и испытали, никакого животного вообще нет. Такое тоже ещё возможно!»

Эти последние слова были с моей стороны малодушием; но я хотел хоть немного сберечь своё профессорское достоинство и не дать американцам лишнего повода смеяться: уж если они смеются, то от души. Я оставлял себе лазейку. В глубине души я признавал существование «чудовища».

Мою статью горячо обсуждали, и она получила широкую известность. Она привлекла некоторое число сторонников. К тому же предложенное в ней объяснение давало полный простор воображению. Человеческий ум любит представлять себе таких невероятных существ. А море как раз и есть лучшая для них стихия, единственная среда, где эти великаны — рядом с ними сухопутные животные, слоны или носороги, всего лишь карлики — могут появляться и развиваться. Водные массы несут в себе самые крупные из известных видов млекопитающих и, быть может, таят моллюсков несравненной величины, ракообразных, страшных на вид, — скажем, стометровых омаров или крабов весом в двести тонн! Почему бы и нет? Некогда сухопутные животные геологических эпох — четвероногие, четверорукие, пресмыкающиеся, птицы — были скроены по исполинским меркам. Творец отлил их в колоссальной форме, которую время понемногу уменьшило. Почему бы морю в своих неведомых глубинах не сохранить эти громадные образцы жизни иного века — морю, которое никогда не меняется, тогда как земное ядро меняется почти непрестанно? Почему бы ему не скрывать в своём лоне последние разновидности этих титанических видов, для которых годы — века, а века — тысячелетия?

Но я увлекаюсь мечтаниями, которым мне уже не пристало предаваться! Довольно этих химер: время обратило их для меня в страшную действительность. Повторяю, мнение о природе явления тогда сложилось, и публика безоговорочно признала существование необычайного существа, не имевшего ничего общего с баснословными морскими змеями.

Но если одни видели в этом лишь научную задачу, то другие, люди более практические, особенно в Америке и Англии, считали, что надо избавить океан от грозного чудовища и обеспечить безопасность сообщения между континентами. Промышленные и торговые газеты рассматривали вопрос преимущественно с этой точки зрения. «Шиппинг энд меркантайл газетт», «Ллойд», «Пакбот», «Морское и колониальное обозрение» — все эти издания, защищавшие интересы страховых компаний, которые грозились повысить страховые взносы, были в этом единодушны.

Когда общественное мнение определилось, первыми выступили Соединённые Штаты. В Нью-Йорке начали готовить экспедицию для преследования нарвала. Быстроходный фрегат «Авраам Линкольн» стали снаряжать к скорейшему выходу в море. В распоряжение капитана Фаррагута предоставили арсеналы, и он деятельно торопил вооружение своего фрегата.

И вот, как это всегда бывает, с той самой минуты, как решено было преследовать чудовище, оно больше не появлялось. Два месяца о нём никто ничего не слышал. Ни одно судно его не встретило. Казалось, этот единорог знал о заговорах, которые против него плелись. О них столько толковали, даже по трансатлантическому кабелю! Шутники уверяли, что хитрая бестия перехватила по дороге какую-нибудь телеграмму и теперь пользуется полученными сведениями.

Итак, фрегат был готов к дальнему походу и снабжён внушительными орудиями лова, но никто уже не знал, куда его направить. Нетерпение всё росло, когда 2 июля стало известно, что пароход, курсировавший между калифорнийским Сан-Франциско и Шанхаем, три недели назад снова видел животное в северных водах Тихого океана.

Эта новость вызвала чрезвычайное волнение. Капитану Фаррагуту не дали и суток отсрочки. Провизия уже была на борту. Угольные бункеры были полны. Весь экипаж был в сборе. Оставалось лишь разжечь топки, поднять пары и отдать швартовы! Ему не простили бы и полдня промедления. Впрочем, капитан Фаррагут и сам только и ждал отплытия.

За три часа до того, как «Авраам Линкольн» отошёл от бруклинской пристани, я получил письмо следующего содержания:

«Господину Аронаксу, профессору Парижского музея, отель „Пятая авеню“.

Нью-Йорк.

Милостивый государь,

если вы пожелаете присоединиться к экспедиции „Авраама Линкольна“, правительству Соединённых Штатов будет приятно видеть в вашем лице представителя Франции. Капитан Фаррагут приготовил для вас каюту.

Искренне ваш

Дж.-Б. ХОБСОН,

морской министр».

Глава III

КАК БУДЕТ УГОДНО ГОСПОДИНУ.

За три секунды до прихода письма Дж.-Б. Хобсона я помышлял о погоне за Единорогом не больше, чем о попытке пройти Северо-Западным проходом. Через три секунды после того, как я прочёл письмо почтенного секретаря морского ведомства, я наконец понял, что моё истинное призвание, единственная цель моей жизни — охотиться на это внушающее тревогу чудовище и избавить от него мир.

Между тем я возвращался из тяжёлого путешествия, усталый, жаждущий отдыха. Я мечтал только об одном — снова увидеть родину, друзей, свою квартирку в Ботаническом саду, свои дорогие, драгоценные коллекции! Но ничто не могло меня удержать. Я забыл всё — усталость, друзей, коллекции — и без долгих размышлений принял предложение американского правительства.