Двадцать тысяч лье под водой

«Впрочем, — подумал я, — всякая дорога ведёт в Европу, и Единорог будет столь любезен, что увлечёт меня к берегам Франции! Этот почтенный зверь даст себя поймать в европейских водах — ради моего личного удовольствия, — и я привезу в Музей естественной истории никак не меньше полуметра его алебарды из слоновой кости».

Но пока что мне предстояло искать этого нарвала в северной части Тихого океана, а это, если думать о возвращении во Францию, значило отправиться к антиподам.

— Консель! — нетерпеливо позвал я.

Консель был моим слугой. Преданный малый, сопровождавший меня во всех путешествиях; славный фламандец, которого я любил и который платил мне тем же; флегматичный от природы, аккуратный из принципа, усердный по привычке, он мало чему удивлялся, был ловок на руку, годился для любой работы и, вопреки своему имени, никогда не давал советов — даже когда его о них не спрашивали.

Общаясь с учёными нашего маленького мирка Ботанического сада, Консель и сам кое-чему научился. В его лице я имел знатока классификации живой природы: с ловкостью акробата он пробегал всю лестницу типов, групп, классов, подклассов, отрядов, семейств, родов, подродов, видов и разновидностей. Но на этом его познания кончались. Классификация была всей его жизнью, а больше он ничего не знал. Отлично разбираясь в её теории и плохо — в практике, он, по-моему, не отличил бы кашалота от кита! И всё же какой славный, достойный малый!

Вот уже десять лет Консель следовал за мной всюду, куда влекла меня наука. Он ни разу не пожаловался ни на долгую дорогу, ни на усталость. Не возражал, когда нужно было собирать чемодан для поездки в любую страну, хоть в Китай, хоть в Конго, как бы далеко она ни находилась. Ехал хоть туда, хоть сюда и ни о чём больше не спрашивал. К тому же здоровье у него было отменное — никакая болезнь не брала; мышцы крепкие, а нервов никаких, даже признаков нервов — в душевном смысле, разумеется.

Этому малому было тридцать лет, и его возраст относился к возрасту хозяина, как пятнадцать к двадцати. Да простят мне такой способ сообщить, что мне было сорок.

Однако у Конселя был один недостаток. Он был закоренелым приверженцем церемоний и обращался ко мне только в третьем лице — порой это даже раздражало.

— Консель! — повторил я, лихорадочно принимаясь за сборы в дорогу.

Конечно, в этом преданном малом я был уверен. Обычно я не спрашивал, хочет ли он сопровождать меня в путешествии; но на этот раз речь шла об экспедиции, которая могла затянуться на неопределённый срок, о рискованной погоне за животным, способным потопить фрегат, словно ореховую скорлупку! Тут было над чем призадуматься даже самому невозмутимому человеку на свете. Что скажет Консель?

— Консель! — крикнул я в третий раз.

Консель появился.

— Господин меня зовёт? — спросил он, входя.

— Да, мой друг. Собери мои вещи и свои. Мы уезжаем через два часа.

— Как будет угодно господину, — спокойно ответил Консель.

— Ни минуты терять нельзя. Уложи в мой сундук все дорожные принадлежности, одежду, рубашки, носки — сколько поместится, не считая, — и поторопись!

— А коллекции господина? — напомнил Консель.

— Ими займёмся позже.

— Как! Архиотерии, гиракотерии, ореодоны, херопотамы и прочие останки господина?

— Их оставят на хранение в гостинице.

— А живой бабирусса господина?

— Его будут кормить в наше отсутствие. К тому же я распоряжусь отправить наш зверинец во Францию.

— Значит, мы не возвращаемся в Париж? — спросил Консель.

— Возвращаемся… конечно… — уклончиво ответил я, — только сделаем крюк.

— Какой будет угодно господину.

— О, небольшой! Путь окажется чуть менее прямым, вот и всё. Мы отправляемся на «Аврааме Линкольне».

— Как будет угодно господину, — невозмутимо ответил Консель.

— Видишь ли, друг мой, речь идёт о чудовище… о знаменитом нарвале… Мы очистим от него моря!.. Автор двухтомного труда формата ин-кварто «Тайны великих подводных глубин» не может не отправиться в плавание с капитаном Фаррагутом. Дело славное, но… и опасное! Неизвестно, куда нас занесёт! Эти твари бывают весьма своенравны! Но мы всё равно отправимся! Наш капитан не из робкого десятка!..

— Как поступит господин, так поступлю и я, — ответил Консель.

— И подумай хорошенько! Я ничего не хочу от тебя скрывать. Это одно из тех путешествий, из которых не всегда возвращаются!

— Как будет угодно господину.

Через четверть часа наши сундуки были готовы. Консель управился в мгновение ока, и я был уверен, что ничего не забыто: этот малый раскладывал рубашки и одежду так же умело, как распределял по разрядам птиц и млекопитающих.

Лифт гостиницы доставил нас в большой вестибюль на промежуточном этаже. Я спустился по нескольким ступенькам на первый этаж. Расплатился у огромной стойки, которую вечно осаждала толпа. Распорядился отправить в Париж (Франция) тюки с чучелами животных и засушенными растениями. Открыл достаточный кредит на содержание бабируссы и вместе с Конселем вскочил в экипаж.

Экипаж, нанятый за двадцать франков, проехал по Бродвею до Юнион-сквер, по Четвёртой авеню до её пересечения с Бауэри-стрит, свернул на Катрин-стрит и остановился у тридцать четвёртого пирса[2]. Там паром с Катрин-стрит перевёз нас — людей, лошадей и экипаж — в Бруклин, большое предместье Нью-Йорка на левом берегу Ист-Ривер. Через несколько минут мы подъехали к пристани, у которой «Авраам Линкольн» извергал из двух труб потоки чёрного дыма.

[2] Особая пристань для каждого судна.

Наш багаж немедленно перенесли на палубу фрегата. Я поспешил на борт и спросил, где найти капитана Фаррагута. Один из матросов проводил меня на ют. Там меня встретил представительный офицер и протянул руку.

— Господин Пьер Аронакс? — спросил он.

— Он самый, — ответил я. — Капитан Фаррагут?

— Собственной персоной. Добро пожаловать, господин профессор. Ваша каюта ждёт вас.

Я поклонился и, оставив капитана заниматься подготовкой к отплытию, попросил проводить меня в предназначенную мне каюту.

«Авраам Линкольн» был превосходно выбран и оборудован для своей новой задачи. Это был быстроходный фрегат, снабжённый пароперегревателями, позволявшими поднимать давление пара до семи атмосфер. При таком давлении «Авраам Линкольн» развивал среднюю скорость в восемнадцать и три десятых мили в час — скорость значительную, но всё же недостаточную для состязания с гигантским китообразным.

Внутреннее устройство фрегата отвечало его мореходным качествам. Я остался очень доволен своей каютой, расположенной на корме и выходившей в офицерскую кают-компанию.

— Нам здесь будет хорошо, — сказал я Конселю.

— Так же хорошо, да простит господин, — ответил Консель, — как раку-отшельнику в раковине трубача.

Я оставил Конселя укладывать наши сундуки и снова поднялся на палубу, чтобы следить за приготовлениями к отплытию.

В эту минуту капитан Фаррагут приказал отдать последние швартовы, удерживавшие «Авраама Линкольна» у бруклинского пирса. Опоздай я на четверть часа, даже меньше, — и фрегат ушёл бы без меня. Я упустил бы эту необычайную, сверхъестественную, невероятную экспедицию, правдивый рассказ о которой, пожалуй, найдёт немало тех, кто ему не поверит.

Но капитан Фаррагут не хотел терять ни дня, ни часа: он спешил в моря, где недавно заметили животное. Он вызвал главного механика.

— Давление есть? — спросил он.

— Да, капитан, — ответил механик.

— Полный вперёд! — скомандовал капитан Фаррагут.

Команду передали в машинное отделение с помощью пневматического устройства, и механики повернули пусковое колесо. Пар со свистом ринулся в приоткрытые золотники. Длинные горизонтальные поршни застонали и двинули шатуны вала. Лопасти винта всё быстрее били по воде, и «Авраам Линкольн» величественно пошёл среди сотни паромов и тендеров[3], полных зрителей, которые сопровождали его.

[3] Небольшие пароходы, обслуживающие большие суда.

Набережные Бруклина и вся часть Нью-Йорка вдоль Ист-Ривер были запружены любопытными. Одно за другим грянули три «ура» из пятисот тысяч глоток. Тысячи платков замелькали над плотной толпой, приветствуя «Авраама Линкольна» до самого Гудзона, у оконечности длинного полуострова, на котором стоит Нью-Йорк.

Затем фрегат пошёл вдоль правого берега реки со стороны Нью-Джерси — прекрасного берега, сплошь усеянного виллами, — и прошёл между фортами, салютовавшими ему из самых крупных орудий. «Авраам Линкольн» ответил, трижды спустив и подняв американский флаг, тридцать девять звёзд которого сияли на гафеле бизань-мачты. Затем он изменил курс, вошёл в обозначенный бакенами фарватер, огибавший внутреннюю часть бухты у мыса Санди-Хук, и прошёл вплотную к песчаной косе, где несколько тысяч зрителей вновь приветствовали его криками.

Паромы и тендеры всё ещё сопровождали фрегат и покинули его лишь у плавучего маяка, два огня которого обозначали вход в нью-йоркские проливы.

Пробило три часа. Лоцман спустился в шлюпку и вернулся на маленькую шхуну, ожидавшую его с подветренной стороны. Огонь в топках усилили; винт быстрее забил по воде. Фрегат пошёл вдоль низкого жёлтого берега Лонг-Айленда и в восемь часов вечера, когда огни Файр-Айленда скрылись на северо-западе, полным ходом устремился по тёмным водам Атлантики.

Глава IV

НЕД ЛЕНД.

Капитан Фаррагут был хорошим моряком, достойным фрегата, которым командовал. Он и его корабль составляли одно целое. Капитан был душой корабля. В существовании китообразного он не сомневался и не позволял никому на борту ставить его под вопрос. Он верил в него, как иные простодушные женщины верят в Левиафана, — верой, а не разумом. Чудовище существовало, и Фаррагут поклялся избавить от него моря. Он походил на родосского рыцаря Дьёдонне де Гозона, выступившего навстречу змею, опустошавшему остров. Либо капитан Фаррагут убьёт нарвала, либо нарвал убьёт капитана Фаррагута. Третьего не дано.

Офицеры разделяли мнение своего капитана. Надо было слышать, как они беседовали, спорили, препирались, высчитывали шансы на встречу и вглядывались в необъятный простор океана. Не один из них добровольно нёс вахту на реях верхних парусов, хотя при любых иных обстоятельствах проклял бы такую повинность. Пока солнце описывало дневную дугу, мачты были усеяны матросами, которым палуба жгла пятки и которые не могли усидеть на месте! А ведь «Авраам Линкольн» ещё даже не рассекал форштевнем подозрительных вод Тихого океана.

Что до экипажа, он только того и желал, чтобы встретить единорога, загарпунить его, втащить на борт и разделать. Матросы следили за морем с неослабным вниманием. К тому же капитан Фаррагут объявил награду в две тысячи долларов тому, кто первым заметит животное, будь то юнга, матрос, боцман или офицер. Нетрудно представить, как зорко вглядывались в море на борту «Авраама Линкольна».

Я не отставал от других и никому не уступал своей доли ежедневных наблюдений. Фрегат с полным правом мог бы называться «Аргусом». Один лишь Консель оставался равнодушен к вопросу, который так волновал всех нас, и выпадал из общего воодушевления.

Я уже говорил, что капитан Фаррагут тщательно снабдил судно орудиями для охоты на гигантское китообразное. Китобойное судно не было бы вооружено лучше. У нас имелись все известные приспособления: от ручного гарпуна до зазубренных стрел из мушкетонов и разрывных пуль из ружей для охоты на уток. На баке стояла усовершенствованная пушка с казённым заряжанием, очень толстыми стенками и очень узким каналом ствола. Её образец должен был появиться на Всемирной выставке 1867 года. Это превосходное орудие американского производства без труда посылало конический снаряд весом четыре килограмма на расстояние около шестнадцати километров.

Итак, «Авраам Линкольн» располагал всеми средствами для уничтожения чудовища. Но было у него кое-что получше: Нед Ленд, король гарпунёров.

Нед Ленд был канадцем, человеком на редкость ловким и не знавшим себе равных в своём опасном ремесле. Хладнокровие и ловкость, отвага и хитрость — всеми этими качествами он обладал в высшей степени. Кит должен был быть необычайно проворным, а кашалот — на редкость хитроумным, чтобы уйти от его гарпуна.

Неду Ленду было около сорока лет. Высокий — больше шести английских футов, — могучего сложения, с суровым видом, он был неразговорчив, порою вспыльчив и приходил в ярость, когда ему перечили. Он невольно привлекал внимание, особенно своим пронзительным взглядом, придававшим лицу своеобразную выразительность.

Думаю, капитан Фаррагут поступил мудро, взяв этого человека на борт. По зоркости и силе руки он один стоил всего экипажа. Лучше всего я мог бы сравнить его с мощным телескопом, который одновременно служил бы пушкой, всегда готовой выстрелить.

Сказать «канадец» — значит сказать «француз». И, как ни неразговорчив был Нед Ленд, должен признаться, он проникся ко мне некоторой привязанностью. Его, несомненно, привлекала моя национальность. Он мог поговорить со мной, а я — послушать старинный язык Рабле, до сих пор живущий в некоторых канадских провинциях. Семья гарпунёра происходила из Квебека и уже составляла целое племя отважных рыбаков в ту пору, когда этот город принадлежал Франции.

Мало-помалу Нед вошёл во вкус бесед, и я полюбил слушать рассказы о его приключениях в полярных морях. Он рассказывал о промысле и схватках с неподдельной поэтичностью. Его повествования становились настоящим эпосом, и мне казалось, будто я слушаю канадского Гомера, воспевающего Илиаду северных морей.

Сейчас я описываю этого отважного товарища таким, каким знаю его теперь. Ведь мы стали старыми друзьями, связанными нерушимой дружбой, которая рождается и крепнет в самых страшных обстоятельствах! Ах, славный Нед! Я хотел бы прожить ещё сто лет, лишь бы дольше помнить о тебе!

А теперь — что думал Нед Ленд о морском чудовище? Должен признаться, что он почти не верил в единорога и один на борту не разделял общего убеждения. Он даже избегал говорить об этом, но однажды я решил завести с ним разговор.

Прекрасным вечером 30 июля, то есть через три недели после нашего отплытия, фрегат находился на траверзе мыса Бланко, в тридцати милях с подветренной стороны от патагонского побережья. Мы пересекли тропик Козерога; Магелланов пролив лежал менее чем в семистах милях к югу. Меньше чем через восемь дней «Авраам Линкольн» будет бороздить воды Тихого океана.

Мы с Недом Лендом сидели на юте и беседовали о том о сём, глядя на таинственное море, глубины которого до сих пор недоступны человеческому взору. Я вполне естественно перевёл разговор на гигантского единорога и принялся рассуждать о шансах нашей экспедиции на успех и неудачу. Но Нед почти ничего не отвечал, и я обратился к нему прямо.

— Как же так, Нед? — спросил я. — Почему вы не верите в существование китообразного, за которым мы охотимся? У вас есть особые причины сомневаться?

Прежде чем ответить, гарпунёр несколько мгновений смотрел на меня. Затем он привычным жестом хлопнул ладонью по широкому лбу, закрыл глаза, словно собираясь с мыслями, и наконец сказал:

— Может, и есть, господин Аронакс.

— Но ведь вы, Нед, китобой по профессии! Вы хорошо знаете крупных морских млекопитающих, и вам-то легче других представить себе китообразное огромных размеров. Уж вы-то должны были бы сомневаться последним!

— Вот тут-то вы и ошибаетесь, господин профессор, — ответил Нед. — Пусть люди верят в необыкновенные кометы, проносящиеся в пространстве, или в допотопных чудовищ, населяющих земные недра, — это ещё куда ни шло. Но ни астроном, ни геолог таких небылиц не примут. То же и с китобоем. Я преследовал много китообразных, многих загарпунил, немало убил. Но какими бы сильными они ни были и каким бы грозным оружием ни обладали, ни хвосты, ни бивни не помогли бы им пробить железную обшивку парохода.

— И всё же, Нед, известны случаи, когда зуб нарвала пробивал судно насквозь.

— Деревянное судно — возможно, — ответил канадец. — Хотя я и такого ни разу не видел. Пока мне не докажут обратного, я не поверю, что киты, кашалоты или единороги способны на подобное.

— Послушайте, Нед…

— Нет, господин профессор, нет. Что угодно, только не это. Гигантский спрут, может быть?..

— Тем более нет, Нед. Спрут — всего лишь моллюск; уже само это слово говорит, как мягко его тело. Будь он хоть пятисот футов в длину, спрут не принадлежит к позвоночным и совершенно безвреден для таких судов, как «Скотия» или «Авраам Линкольн». Значит, подвиги кракенов и прочих подобных чудовищ следует оставить сказкам.

— Стало быть, господин натуралист, — с насмешкой продолжал Нед Ленд, — вы по-прежнему верите в существование огромного китообразного?..

— Да, Нед. Повторяю вам: моя уверенность основана на самих фактах. Я верю в существование млекопитающего с необычайно крепким телом. Оно принадлежит к позвоночным, как киты, кашалоты и дельфины, и вооружено роговым бивнем, способным пробить почти всё что угодно.

— Гм! — отозвался гарпунёр и покачал головой с видом человека, которого не так-то легко переубедить.

— Заметьте, мой дорогой канадец, — продолжал я, — если такое животное существует, если оно живёт в глубинах океана, в слоях воды за несколько миль от поверхности, то прочность его тела должна превосходить всё, что мы знаем.

— С чего бы ему быть таким крепким? — спросил Нед.

— Иначе ему не выдержать давления на такой глубине.

— Неужели? — сказал Нед, прищурившись.

— Именно. И я без труда докажу вам это несколькими цифрами.

— Ох уж эти цифры! — возразил Нед. — С цифрами можно сделать что угодно!

— В торговле, Нед, но не в математике. Послушайте. Допустим, давление одной атмосферы равно давлению столба воды высотой в тридцать два фута. На самом деле столб был бы немного ниже: морская вода плотнее пресной. Так вот, когда вы ныряете, каждый слой воды толщиной в тридцать два фута над вами прибавляет к давлению на ваше тело одну атмосферу, то есть примерно по килограмму на каждый квадратный сантиметр его поверхности. Отсюда следует, что на глубине трёхсот двадцати футов добавочное давление составит десять атмосфер, на трёх тысячах двухстах футов — сто, а на тридцати двух тысячах футов, то есть приблизительно на двух с половиной лье, — тысячу атмосфер. Иначе говоря, если бы вы достигли такой глубины, на каждый квадратный сантиметр поверхности вашего тела давила бы тысяча килограммов. А знаете ли вы, мой славный Нед, сколько квадратных сантиметров составляет поверхность вашего тела?

— Понятия не имею, господин Аронакс.

— Около семнадцати тысяч.

— Так много?

— А поскольку давление одной атмосферы на квадратный сантиметр немного превышает один килограмм, на семнадцать тысяч квадратных сантиметров вашего тела сейчас давят семнадцать тысяч пятьсот шестьдесят восемь килограммов.

— И я этого не замечаю?

— Не замечаете. Вас не раздавливает потому, что воздух внутри вашего тела давит с той же силой. Внутреннее и внешнее давление уравновешивают друг друга, и вы его не чувствуете. Но в воде дело обстоит иначе.

— Да, понимаю, — ответил Нед, слушая теперь внимательнее. — Вода меня окружает, но внутрь не проникает.

— Именно так, Нед. На глубине тридцати двух футов под поверхностью моря на вас давили бы семнадцать тысяч пятьсот шестьдесят восемь килограммов; на трёхстах двадцати футах — в десять раз больше, то есть сто семьдесят пять тысяч шестьсот восемьдесят килограммов; на трёх тысячах двухстах футов — в сто раз больше, то есть один миллион семьсот пятьдесят шесть тысяч восемьсот килограммов; наконец, на тридцати двух тысячах футов — в тысячу раз больше, то есть семнадцать миллионов пятьсот шестьдесят восемь тысяч килограммов. Вас сплющило бы так, словно вы побывали между плитами гидравлического пресса!

— Чёрт возьми! — воскликнул Нед.

— Так вот, мой дорогой гарпунёр, если позвоночные длиной в несколько сотен метров и соответствующей толщины живут на таких глубинах, площадь их тела исчисляется миллионами квадратных сантиметров, а давящая на них сила — миллиардами килограммов. Представьте, какой прочностью должен обладать их костяк, какой силой — всё тело, чтобы выдерживать такое давление!

— Видно, — ответил Нед Ленд, — сделаны они из железных плит толщиной восемь дюймов, как броненосные фрегаты.

— Вот именно, Нед. А теперь подумайте, что натворит такая масса, врезавшись в корпус судна со скоростью курьерского поезда.

— Да… пожалуй… может быть, — ответил канадец. Цифры поколебали его, но сдаваться он не хотел.

— Ну что, убедил я вас?

— В одном убедили, господин натуралист: если такие животные живут на дне морей, они и впрямь должны быть так сильны, как вы говорите.

— Но если их нет, упрямый гарпунёр, как же вы объясните происшествие со «Скотией»?

— Может быть, это… — нерешительно начал Нед.

— Ну же!

— Потому что… этого не было! — ответил канадец, сам того не зная повторив знаменитый ответ Араго.

Впрочем, этот ответ говорил лишь об упрямстве гарпунёра. В тот день я больше не стал с ним спорить. Происшествие со «Скотией» было невозможно отрицать. Пробоина существовала: её пришлось заделать, а более убедительного доказательства существования пробоины я не знаю. Сама собой она не возникла. Её не могли сделать ни подводные скалы, ни какие-либо подводные устройства; значит, её проделало острое оружие какого-то животного.

По моему мнению и на основании всех приведённых доводов, это животное принадлежало к типу позвоночных, классу млекопитающих, группе рыбообразных и, наконец, отряду китообразных. К какому семейству — китов, кашалотов или дельфинов, — а также к какому роду и виду его следовало отнести, ещё предстояло выяснить. Для этого надо было вскрыть неведомое чудовище; чтобы вскрыть — поймать; чтобы поймать — загарпунить, и это было делом Неда Ленда; чтобы загарпунить — увидеть, и это было делом экипажа; а чтобы увидеть — встретить, и это было делом случая.

Глава V

НАУДАЧУ!

Некоторое время плавание «Авраама Линкольна» обходилось без происшествий. Но однажды представился случай, который показал удивительное мастерство Неда Ленда и доказал, что на него можно положиться.

30 июня у Мальвинских островов фрегат встретился с американскими китобоями. Мы узнали, что им ничего не известно о нарвале. Однако капитан китобойного судна «Монро», услышав, что на «Аврааме Линкольне» находится Нед Ленд, попросил его помочь с охотой на кита, показавшегося неподалёку. Капитан Фаррагут хотел увидеть Неда за работой и разрешил ему перейти на «Монро». Удача так благоволила нашему канадцу, что вместо одного кита он загарпунил сразу двух: первого поразил прямо в сердце, а второго настиг после нескольких минут погони!

Если чудовище когда-нибудь встретится с гарпуном Неда Ленда, я бы на чудовище не поставил.

Фрегат с поразительной быстротой шёл вдоль юго-восточного берега Америки. 3 июля мы оказались у входа в Магелланов пролив, на широте мыса Дев. Но капитан Фаррагут не захотел идти извилистым проливом и повёл судно в обход мыса Горн.

Экипаж единодушно с ним согласился. И в самом деле, можно ли было рассчитывать встретить нарвала в таком узком проливе? Многие матросы уверяли, что чудовище там не пройдёт: «Слишком уж оно велико!»

6 июля, около трёх часов пополудни, «Авраам Линкольн» обогнул в пятнадцати милях к югу одинокий островок — затерянную скалу у оконечности Америки, которую голландские моряки назвали в честь родного города: мыс Горн. Мы взяли курс на северо-запад, и на следующий день винт фрегата наконец вспенил воды Тихого океана.

— Смотрите в оба! Смотрите в оба! — твердили матросы «Авраама Линкольна».

И они смотрели во все глаза. Ни глаза, ни подзорные трубы не знали покоя, хотя обещанные две тысячи долларов, признаться, несколько затуманивали взор. За поверхностью океана наблюдали днём и ночью; те, кто хорошо видел в темноте, имели на пятьдесят процентов больше шансов получить награду.

Меня деньги почти не прельщали, но и я не уступал остальным в усердии. Отводя еде считаные минуты, а сну — несколько часов, не обращая внимания ни на солнце, ни на дождь, я почти не сходил с палубы. То перегнувшись через фальшборт на баке, то опершись о кормовые поручни, я жадно всматривался в пушистый белый след, тянувшийся за судном до самого горизонта! Сколько раз я разделял волнение офицеров и команды, когда какой-нибудь кит показывал над волнами чёрную спину! Палуба фрегата мгновенно заполнялась людьми. Из люков потоком высыпали матросы и офицеры. Затаив дыхание, с затуманенным взглядом каждый следил за китом. Я смотрел до боли в глазах, до рези, будто вот-вот ослепну, а невозмутимый Консель спокойно повторял:

— Если бы господин поменьше таращил глаза, он увидел бы куда больше!

Но тревога всякий раз оказывалась напрасной! «Авраам Линкольн» менял курс, устремлялся к замеченному животному — обыкновенному киту или заурядному кашалоту, — а тот вскоре исчезал под дружные проклятия команды.