Двадцать тысяч лье под водой

Невозмутимое хладнокровие Конселя придало мне сил. Я поплыл энергичнее, но одежда стягивала меня, словно свинцовый плащ, и держаться на воде становилось всё труднее. Консель это заметил.

— Пусть господин позволит мне разрезать его одежду, — сказал он.

Просунув под неё раскрытый нож, он одним быстрым движением распорол её сверху донизу. Затем проворно стянул её с меня, пока я плыл за двоих.

Я в свою очередь оказал ту же услугу Конселю, и мы продолжили «плавание» бок о бок.

Однако положение оставалось ужасным. Быть может, нашего исчезновения не заметили; даже если заметили, фрегат без руля не мог вернуться к нам, идя под ветер. Рассчитывать можно было только на его шлюпки.

Консель хладнокровно оценил наши шансы и составил план. Удивительная натура! Этот флегматичный малый чувствовал себя здесь как дома!

Итак, единственным нашим шансом было дождаться шлюпок «Авраама Линкольна». Значит, следовало продержаться как можно дольше. Я решил беречь наши силы по очереди, чтобы мы не выбились из сил одновременно. Мы условились, что один будет лежать на спине неподвижно, скрестив руки и вытянув ноги, а другой — плыть и толкать его вперёд. Через каждые десять минут мы должны были меняться местами. Так мы могли продержаться на воде несколько часов, а может быть, и до рассвета.

Слабая надежда! Но как крепко она укоренена в человеческом сердце! К тому же нас было двое. И вот что я скажу, хотя это и покажется невероятным: как бы я ни пытался расстаться с иллюзиями, как бы ни хотел отчаяться, я не мог!

Фрегат столкнулся с китообразным около одиннадцати часов вечера. Значит, до восхода солнца нам предстояло продержаться восемь часов. Сменяя друг друга, мы вполне могли это сделать. Море было довольно спокойным и мало нас утомляло. Порой я пытался разглядеть что-нибудь в густой тьме; лишь наши движения вызывали в воде свечение. Я смотрел, как о мою руку разбиваются светящиеся волны, а на их мерцающей глади проступают мертвенно-бледные пятна. Казалось, мы погружены в ртуть.

Около часа ночи я почувствовал страшную усталость. Руки и ноги свело сильными судорогами. Конселю пришлось поддерживать меня; теперь наше спасение зависело только от него. Вскоре я услышал, как бедный малый тяжело дышит. Дыхание его стало коротким и частым. Я понял, что долго он не выдержит.

— Оставь меня! Оставь меня! — сказал я ему.

— Бросить господина! Никогда! — ответил он. — Уж лучше я утону раньше него!

В эту минуту луна показалась из-за рваного края большого облака, которое ветер гнал к востоку. Поверхность моря засверкала в её лучах. Этот благодатный свет придал нам сил. Я поднял голову и оглядел горизонт. Вдали показался фрегат. Он был в пяти милях от нас и представлял собой лишь едва различимую тёмную громаду. Но шлюпок нигде не было!

Я хотел крикнуть. Но какой в этом толк на таком расстоянии? Мои распухшие губы не смогли издать ни звука. Конселю удалось выговорить несколько слов, и я слышал, как он повторил несколько раз:

— К нам! К нам!

Мы на мгновение перестали двигаться и прислушались. Возможно, это был лишь шум крови в ушах, но мне показалось, что на крик Конселя кто-то ответил.

— Ты слышал? — прошептал я.

— Да! Да!

И Консель снова отчаянно позвал на помощь.

На этот раз сомнений не было! Нам отвечал человеческий голос! Принадлежал ли он несчастному, оставшемуся посреди океана, ещё одной жертве столкновения? Или нас окликали из шлюпки, спущенной с фрегата?

Консель собрал последние силы. Опершись о моё плечо, пока я из последних сил удерживался на воде, он наполовину поднялся над поверхностью и вновь упал, обессиленный.

— Что ты видел?

— Я видел… — прошептал он. — Видел… Но не будем говорить… Побережём силы!..

Что же он увидел? И тут, не знаю почему, мне впервые пришло на ум чудовище!.. Но чей тогда был этот голос?.. Прошли времена, когда Ионы находили убежище во чреве китов!

Между тем Консель всё ещё буксировал меня. Порой он поднимал голову, смотрел вперёд и радостно кричал; ему отвечал голос, звучавший всё ближе. Я едва его слышал. Силы мои иссякли; пальцы разжимались; рука больше не могла удержать меня на воде; судорожно раскрытый рот наполнялся солёной водой; меня пробирал холод. Я в последний раз поднял голову и ушёл под воду…

В эту минуту я наткнулся на что-то твёрдое и вцепился в него. Потом почувствовал, как меня вытаскивают, поднимают над водой, как с моей груди спадает тяжесть, — и потерял сознание…

Я быстро пришёл в себя: меня энергично растирали. Я приоткрыл глаза…

— Консель! — прошептал я.

— Господин звонил? — отозвался Консель.

В эту минуту, при последних отблесках луны, клонившейся к горизонту, я увидел другое лицо и тотчас узнал его.

— Нед! — воскликнул я.

— Он самый, сударь, всё ещё гонюсь за своей премией! — ответил канадец.

— Вас сбросило в море при столкновении фрегата?

— Да, господин профессор. Но мне повезло больше, чем вам: я почти сразу смог встать на плавучий островок.

— Островок?

— Вернее сказать, на нашего гигантского нарвала.

— Объяснитесь, Нед.

— Я довольно скоро понял, почему мой гарпун не пробил его и затупился о его шкуру.

— Почему же, Нед, почему?

— Да потому, господин профессор, что эта зверюга сделана из листовой стали!

Здесь мне нужно собраться с мыслями, освежить воспоминания и самому проверить, верно ли я всё рассказываю.

Последние слова канадца произвели в моей голове внезапный переворот. Я быстро взобрался на верхнюю часть полупогружённого существа или предмета, служившего нам убежищем, и постучал по ней ногой. Она была твёрдой и непроницаемой — совсем не похожей на мягкую плоть крупных морских млекопитающих.

Впрочем, это мог быть костный панцирь, подобный панцирям допотопных животных. Тогда мне оставалось бы лишь отнести чудовище к пресмыкающимся, живущим и в воде, и на суше, — вроде черепах или аллигаторов.

Но нет! Черноватая спина, на которой я стоял, была гладкой, отполированной, без чешуи или пластин. От удара она отзывалась металлическим звуком и, как ни невероятно это казалось, словно состояла из листов, скреплённых болтами.

Сомнений быть не могло! Животное, чудовище, явление природы, которое озадачило весь учёный мир и сбило с толку моряков обоих полушарий, оказалось — приходилось это признать — явлением ещё более поразительным: творением человеческих рук.

Даже открытие самого невероятного, сказочного существа не поразило бы меня так сильно. Если чудо исходит от Создателя, в этом нет ничего странного. Но увидеть собственными глазами, как человек таинственным образом воплотил то, что казалось невозможным, — от этого можно было лишиться рассудка!

И всё же сомневаться не приходилось. Мы лежали на спине какого-то подводного судна, по форме, насколько я мог судить, напоминавшего огромную стальную рыбу. Нед Ленд уже составил своё мнение, и нам с Конселем оставалось с ним согласиться.

— Но в таком случае, — сказал я, — внутри этого судна есть двигатель и экипаж, который им управляет?

— Очевидно, — ответил гарпунёр. — И всё же за три часа, что я провёл на этом плавучем острове, он не подал признаков жизни.

— Судно не двигалось?

— Нет, господин Аронакс. Его качает на волнах, но с места оно не трогается.

— Однако мы точно знаем, что оно способно двигаться с большой скоростью. Для этого нужна машина, а чтобы управлять машиной, нужен механик. Из чего я заключаю… что мы спасены.

— Гм! — сдержанно произнёс Нед Ленд.

В эту минуту, словно подтверждая мои слова, у кормы странного судна забурлила вода. Его движителем, очевидно, был винт. Судно тронулось, и мы едва успели уцепиться за верхнюю часть его корпуса, выступавшую над водой примерно на восемьдесят сантиметров. К счастью, скорость была не слишком велика.

— Пока он идёт по поверхности, — пробормотал Нед Ленд, — мне жаловаться не на что. Но если ему взбредёт в голову нырнуть, я не дал бы за свою шкуру и двух долларов!

И того меньше, мог бы сказать канадец. Нам срочно требовалось связаться с теми, кто находился внутри этой машины. Я искал на её поверхности отверстие, люк — говоря языком моряков, лаз, — но ровные ряды болтов, плотно скреплявших стальные листы, нигде не прерывались.

Тут луна скрылась, и мы остались в полной темноте. Пришлось ждать рассвета, чтобы придумать, как проникнуть внутрь подводного судна.

Итак, наша жизнь целиком зависела от прихоти таинственных людей, управлявших судном: вздумай они погрузиться — и мы погибнем! Если этого не случится, я не сомневался, что нам удастся с ними связаться. Ведь если они не производили воздух сами, им приходилось время от времени всплывать, чтобы пополнить запас воздуха для дыхания. Значит, в судне должно было быть отверстие, через которое его внутренние помещения сообщались с атмосферой.

На надежду, что нас спасёт капитан Фаррагут, следовало поставить крест. Нас несло на запад со сравнительно умеренной скоростью — по моей оценке, двенадцать миль в час. Винт с математической точностью взбивал воду, порой показываясь над поверхностью и высоко разбрасывая светящиеся брызги.

Около четырёх часов утра судно пошло быстрее. Когда волны били нам прямо в лицо, мы с трудом удерживались на нём. К счастью, Нед нащупал большое кольцо, закреплённое наверху стального корпуса, и нам удалось крепко за него ухватиться.

Наконец долгая ночь миновала. В памяти она сохранилась обрывками, но одна подробность мне запомнилась. Когда море и ветер ненадолго стихали, мне несколько раз чудились смутные звуки — мимолётная мелодия, сложенная из далёких созвучий. Какую тайну скрывало это подводное плавание, которому тщетно искал объяснение весь мир? Кто жил на странном судне? Какая машина позволяла ему двигаться с такой поразительной скоростью?

Рассвело. Нас окутывал утренний туман, но вскоре он рассеялся. Я собирался внимательно осмотреть корпус, верхняя часть которого образовывала что-то вроде ровной площадки, когда почувствовал, что судно понемногу погружается.

— Эй, тысяча чертей! — закричал Нед Ленд, топнув по звонкой стали. — Откройте, негостеприимные мореходы!

Но из-за оглушительного шума винта нас едва ли могли услышать. К счастью, погружение прекратилось.

Вдруг внутри судна с грохотом отодвинули железные запоры. Поднялась крышка люка, показался человек, издал странный крик и тотчас исчез.

Несколько мгновений спустя появились восемь крепких мужчин с закрытыми лицами. Не говоря ни слова, они увлекли нас внутрь своей грозной машины.

Глава VIII

MOBILIS IN MOBILE.

Похищение произошло с быстротой молнии и было совершено грубо. Мы с товарищами не успели опомниться. Не знаю, что испытали они, когда их втолкнули в эту плавучую тюрьму; у меня же по коже пробежал холодок. С кем мы имели дело? Вероятно, с пиратами новой породы, по-своему промышлявшими в море.

Едва узкий люк закрылся надо мной, как меня окутал глубокий мрак. Мои глаза, ещё ослеплённые наружным светом, ничего не могли различить. Я почувствовал, как мои босые ноги цепляются за ступени железного трапа. Нед Ленд и Консель, которых крепко держали, следовали за мной. У подножия трапа открылась дверь и тотчас с гулким стуком захлопнулась за нами.

Мы остались одни. Где? Я не мог бы сказать и едва мог себе представить. Всё было черно, но так черно, что и через несколько минут мои глаза не уловили ни одного из тех смутных проблесков, что мерцают даже в самые тёмные ночи.

Между тем Нед Ленд, взбешённый таким обхождением, дал полную волю своему негодованию.

— Тысяча чертей! — восклицал он. — Эти люди по части гостеприимства дадут фору даже жителям Новой Каледонии! Не хватает только, чтобы они оказались людоедами! Я бы не удивился, но заявляю: съесть себя без протеста я не позволю!

— Успокойтесь, друг Нед, успокойтесь, — невозмутимо ответил Консель. — Не горячитесь раньше времени. Мы ещё не на вертеле!

— На вертеле — нет, — возразил канадец, — зато в печи — наверняка! Темнота тут подходящая. К счастью, мой нож Боуи[4] при мне, а чтобы пустить его в ход, мне и в темноте хватит зрения. Первый из этих бандитов, кто меня тронет…

[4] Нож с широким клинком, который американцы обычно носят при себе.

— Не горячитесь, Нед, — сказал я гарпунёру, — и не навлекайте на нас беду напрасной дракой. Кто знает, может быть, нас подслушивают! Лучше постараемся узнать, где мы находимся.

Я пошёл ощупью. Через пять шагов я наткнулся на железную стену из склёпанных листов. Затем, повернувшись, задел деревянный стол, возле которого стояло несколько табуретов. Пол этой тюрьмы был покрыт толстой циновкой из новозеландского льна, заглушавшей шаги. На голых стенах не было ни следа двери или окна. Консель, обойдя помещение в другую сторону, встретился со мной, и мы вернулись на середину каюты, в которой было, должно быть, футов двадцать в длину и десять в ширину. Её высоты Нед Ленд, несмотря на свой большой рост, определить не смог.

Прошло уже полчаса, а положение не изменилось. Вдруг после непроглядной тьмы нас ослепил ярчайший свет. Наша тюрьма мгновенно осветилась — словно наполнилась светящимся веществом такой яркости, что сперва я не мог вынести его сияния. По белизне и силе света я узнал то электрическое освещение, благодаря которому вокруг подводного судна возникало подобие великолепного свечения моря. Невольно зажмурившись, я снова открыл глаза и увидел, что свет исходит из матового полушария под потолком каюты.

— Наконец-то видно! — воскликнул Нед Ленд, стоявший наготове с ножом в руке.

— Да, — ответил я, решившись на игру слов, — но наше положение от этого яснее не стало.

— Пусть господин запасётся терпением, — сказал невозмутимый Консель.

При внезапном свете я смог рассмотреть каюту до мельчайших подробностей. В ней были лишь стол и пять табуретов. Невидимая дверь, должно быть, закрывалась герметически. До нас не доносилось ни звука. Всё внутри судна казалось безжизненным. Двигалось ли оно, держалось ли на поверхности океана или погружалось в его глубины? Я не мог угадать.

Однако светящийся шар зажгли не без причины. Я надеялся, что члены экипажа скоро появятся. Когда хотят забыть об узниках, в темнице свет не зажигают.

Я не ошибся. Звякнули засовы, дверь открылась, вошли двое мужчин.

Один был невысок, мускулист, широкоплеч, крепко сложён. У него были крупная голова, густые чёрные волосы, пышные усы и живой, проницательный взгляд. Весь его облик дышал той южной живостью, которая во Франции отличает жителей Прованса. Дидро весьма справедливо утверждал, что жест человека метафоричен, и этот невысокий человек был тому живым доказательством. Чувствовалось, что в обычной речи он должен был щедро пользоваться олицетворениями, метонимиями и гипаллагами. Впрочем, проверить это мне так и не довелось: при мне он всегда говорил на особом, совершенно непонятном наречии.

Второй незнакомец заслуживает более подробного описания. Ученик Грасьоле или Энгеля прочёл бы его лицо как раскрытую книгу. Я без колебаний распознал его главные качества: уверенность в себе — голова его благородно возвышалась над дугой плеч, а чёрные глаза смотрели с холодной уверенностью; спокойствие — кожа, скорее бледная, чем румяная, говорила о ровном течении крови; энергию — о ней свидетельствовало быстрое сокращение мышц над бровями; наконец, мужество — его свободное, глубокое дыхание выдавало могучие жизненные силы.

Добавлю, что этот человек был горд, что его твёрдый и спокойный взгляд, казалось, отражал высокие мысли. По тому, как согласно выражались его лицо и движения, в нём, если верить физиономистам, угадывалась несомненная прямота.

В его присутствии я «невольно» успокоился и счёл это добрым предзнаменованием для нашей встречи.

Было ли ему тридцать пять лет или пятьдесят, я не мог бы сказать точно. Он был высок ростом, с широким лбом, прямым носом, чётко очерченным ртом, великолепными зубами и тонкими удлинёнными кистями рук — в высшей степени «психическими», если воспользоваться словом хирогномонии, то есть достойными служить высокой и страстной душе. Несомненно, это был самый замечательный человек из всех, кого мне доводилось встречать. Примечательная особенность: его глаза, несколько широко расставленные, могли одновременно охватить почти четверть горизонта. Эта способность — я проверил это позднее — сочеталась с остротой зрения, превосходившей даже зоркость Неда Ленда. Когда незнакомец всматривался в какой-нибудь предмет, брови его сдвигались, широкие веки сближались, сужая видимую часть глаз и поле зрения, — и он смотрел! Что за взгляд! Как он приближал предметы, уменьшенные расстоянием! Как проникал в самую душу! Как пронзал толщи воды, столь непрозрачные для наших глаз, и читал в самой глубине морей!..

Оба незнакомца носили береты из меха морской выдры и морские сапоги из тюленьей кожи. Их одежда была сшита из необычной ткани, плотно облегала стан и не стесняла движений.

Тот, что был выше, — очевидно, командир судна — рассматривал нас с чрезвычайным вниманием, не произнося ни слова. Затем, повернувшись к спутнику, заговорил с ним на языке, которого я не узнал. Наречие было звучным, гармоничным, гибким, с самыми разнообразными ударениями на гласных.

Другой ответил кивком и добавил два-три совершенно непонятных слова. Затем он посмотрел прямо на меня, словно ожидая ответа.

Я сказал по-французски, что не понимаю его языка; но он, по-видимому, не понял меня, и положение стало довольно неловким.

— Пусть господин всё же расскажет нашу историю, — сказал мне Консель. — Может быть, эти господа поймут хоть несколько слов!

Я снова рассказал о наших приключениях, отчётливо выговаривая каждый слог и не упуская ни одной подробности. Я назвал наши имена и род занятий, затем по всей форме представил профессора Аронакса, его слугу Конселя и гарпунёра Неда Ленда.

Человек с кроткими и спокойными глазами слушал меня невозмутимо, даже вежливо, и с поразительным вниманием. Но ничто в его лице не выдавало, что он понял мой рассказ. Когда я закончил, он не произнёс ни слова.

Оставалось ещё одно средство — заговорить по-английски. Возможно, нас поймут на этом языке, распространённом почти повсюду. Я знал его, как и немецкий, достаточно хорошо, чтобы свободно читать, но говорил не слишком правильно. А здесь важнее всего было объясниться.

— Ну, теперь ваша очередь, — сказал я гарпунёру. — Давайте, мастер Ленд, достаньте из своего запаса лучший английский, какой когда-либо звучал из уст англосакса, и постарайтесь добиться большего, чем я.

Нед не заставил себя упрашивать и пересказал мою историю, которую я более или менее понял. Суть осталась прежней, но подал он её иначе. По своему нраву канадец говорил с жаром. Он бурно жаловался на то, что его держат взаперти вопреки международному праву, спрашивал, на основании какого закона его задержали, ссылался на habeas corpus, грозил судом тем, кто незаконно лишил его свободы, метался, размахивал руками, кричал и наконец выразительным жестом дал понять, что мы умираем с голоду.

Это была чистая правда, хотя мы почти успели о ней забыть.

К величайшему изумлению гарпунёра, его, по-видимому, поняли не лучше, чем меня. Наши посетители и бровью не повели. Было очевидно, что они не понимают ни языка Араго, ни языка Фарадея.

Совсем растерявшись после тщетных попыток объясниться, я уже не знал, что предпринять, когда Консель сказал мне:

— Если господин позволит, я расскажу всё по-немецки.

— Как! Ты знаешь немецкий? — воскликнул я.

— Как фламандец, с позволения господина.

— Я только рад. Начинай, мой друг.

И Консель своим спокойным голосом в третий раз рассказал о перипетиях нашей истории. Но, несмотря на изящные обороты и прекрасное произношение рассказчика, немецкий язык тоже не помог.

Наконец, доведённый до крайности, я припомнил всё, что осталось в памяти со школьных лет, и принялся излагать наши приключения по-латыни. Цицерон заткнул бы уши и отослал меня на кухню, но я всё же кое-как справился. Результат был тот же — отрицательный.

Когда и эта последняя попытка окончательно провалилась, двое незнакомцев обменялись несколькими словами на своём непонятном языке и удалились, не сделав даже одного из тех ободряющих жестов, которые понятны в любой стране мира. Дверь закрылась.

— Это подлость! — в двадцатый раз взорвался Нед Ленд. — Подумать только! С этими мошенниками говорят по-французски, по-английски, по-немецки, по-латыни, а ни у одного не хватает учтивости ответить!

— Успокойтесь, Нед, — сказал я вспыльчивому гарпунёру, — гнев ни к чему не приведёт.

— А знаете ли вы, господин профессор, — продолжал наш раздражительный товарищ, — что в этой железной клетке можно попросту умереть с голоду?

— Ну что вы! — заметил Консель с философским спокойствием. — Мы ещё долго продержимся!

— Друзья мои, — сказал я, — не надо отчаиваться. Мы бывали и в худших переделках. Сделайте милость, повремените с суждением о капитане и экипаже этого судна.

— Я уже составил о них мнение, — отрезал Нед Ленд. — Мошенники…

— Допустим! А из какой страны?

— Из страны мошенников!

— Мой славный Нед, эта страна ещё недостаточно ясно обозначена на карте мира, и, признаюсь, национальность этих двух незнакомцев трудно определить! Не англичане, не французы, не немцы — вот всё, что можно утверждать. Впрочем, я склонен думать, что капитан и его помощник родились в южных широтах. В них есть что-то южное. Но испанцы ли они, турки, арабы или индийцы — по внешности я определить не берусь. А их язык мне совершенно непонятен.

— Вот к чему приводит незнание всех языков, — ответил Консель, — или отсутствие одного общего языка!

— Да и это не помогло бы! — возразил Нед Ленд. — Разве вы не видите, что у них свой язык? Его словно нарочно придумали, чтобы доводить до отчаяния честных людей, которые просят обеда! Но открыть рот, подвигать челюстями, прихватить что-нибудь зубами и губами — разве этого не поймут в любой стране? Разве это и в Квебеке, и на Помоту, и в Париже, и на другом конце света не означает: «Я голоден! Дайте мне поесть!»?..

— О! — сказал Консель. — Бывают же такие непонятливые люди!..

Пока он это говорил, дверь открылась. Вошёл стюард[5]. Он принёс нам одежду — морские куртки и штаны из ткани, которую я не узнал. Я поспешил их надеть, и мои товарищи последовали моему примеру.

[5] Слуга на борту парохода.

Тем временем стюард — немой, а может быть, и глухой — накрыл на стол и поставил три прибора.

— Вот это уже серьёзно, — сказал Консель. — Похоже, дело идёт на лад.

— Ба! — ответил злопамятный гарпунёр. — Что, чёрт возьми, тут можно съесть? Черепашью печень, филе акулы, бифштекс из морской собаки?

— Увидим! — сказал Консель.

Блюда под серебряными крышками стояли на скатерти ровными рядами, и мы сели за стол. Несомненно, мы имели дело с цивилизованными людьми: если бы не заливавший нас электрический свет, я мог бы вообразить себя в столовой отеля «Адельфи» в Ливерпуле или «Гранд-отеля» в Париже. Должен, однако, сказать, что хлеба и вина не было вовсе. Вода была свежей и прозрачной, но всё-таки это была вода, и Неду Ленду она не понравилась. Среди поданных нам кушаний я узнал несколько видов искусно приготовленной рыбы. А вот о содержимом других блюд, превосходных на вкус, я не решился бы сказать даже того, принадлежит оно к растительному царству или к животному. Столовая посуда была изящной и подобранной с безупречным вкусом. На каждом предмете — ложке, вилке, ноже, тарелке — стояла буква, окружённая девизом. Вот его точное воспроизведение:

MOBILIS IN MOBILI

N

«Подвижный в подвижной стихии!» Девиз как нельзя лучше подходил этому подводному судну — если переводить предлог in как «в», а не «на». Буква N, вероятно, была первой буквой имени загадочного человека, повелевавшего в морских глубинах!

Нед и Консель не предавались таким размышлениям. Они уплетали еду, и я вскоре последовал их примеру. К тому же я успокоился за нашу судьбу: хозяева явно не собирались морить нас голодом.

Однако всё на свете кончается, всё проходит — даже голод людей, не евших пятнадцать часов. Утолив его, мы неудержимо захотели спать. Вполне естественно после бесконечной ночи, когда мы боролись со смертью.

— Право, я бы поспал, — сказал Консель.

— А я уже сплю! — ответил Нед Ленд.

Мои товарищи растянулись на циновке и вскоре погрузились в глубокий сон.

Я же не так легко поддался сонливости. Слишком много мыслей теснилось у меня в голове, слишком много неразрешимых вопросов требовало ответа, слишком много образов не давало сомкнуть глаз! Где мы находились? Какая странная сила нас уносила? Я чувствовал — или, вернее, мне казалось, что чувствую, — как судно погружается в самые глубокие слои моря. Меня одолевали тревожные видения. В этих таинственных глубинах мне мерещился целый мир неведомых животных; подводное судно казалось одним из них — живым, движущимся, грозным!.. Потом мысли утихли, образы поблекли, я задремал и вскоре погрузился в тяжёлый сон.