Двадцать тысяч лье под водой

Я последовал за капитаном Немо по коридорам, шедшим вдоль бортов, и пришёл в центр судна. Там находилось нечто вроде колодца, открывавшегося между двумя водонепроницаемыми переборками. Железный трап, прикреплённый к стене, вёл к его верхнему концу. Я спросил капитана, для чего служит этот трап.

— Он ведёт к шлюпке, — ответил он.

— Как! У вас есть шлюпка? — возразил я с немалым удивлением.

— Разумеется. Превосходное судёнышко, лёгкое и непотопляемое, служащее для прогулок и рыбной ловли.

— Но в таком случае, когда вы хотите сесть в неё, вам приходится подниматься на поверхность моря?

— Вовсе нет. Эта шлюпка прилегает к верхней части корпуса «Наутилуса» и занимает углубление, устроенное для неё. Она целиком покрыта палубой, совершенно водонепроницаема и удерживается прочными болтами. Этот трап ведёт к лазу, проделанному в корпусе «Наутилуса», которому соответствует такой же лаз в борту шлюпки. Через это двойное отверстие я и проникаю в лодку. Одно отверстие, на «Наутилусе», закрывают; я закрываю другое, на шлюпке, при помощи нажимных винтов; отдаю болты, и лодка с поразительной быстротой всплывает на поверхность моря. Тогда я открываю тщательно закрытый до того палубный люк, ставлю мачту, поднимаю парус или берусь за вёсла и прогуливаюсь.

— Но как же вы возвращаетесь на борт?

— Не я возвращаюсь, господин Аронакс, это «Наутилус» возвращается.

— По вашему приказанию!

— По моему приказанию. Меня связывает с ним электрический провод. Я посылаю телеграмму, и этого довольно.

— И в самом деле, — сказал я, опьянённый этими чудесами, — нет ничего проще!

Миновав шахту лестницы, выходившей на палубу, я увидел каюту длиной в два метра, в которой Консель и Нед Ленд, в восторге от своего обеда, усердно его уплетали. Затем отворилась дверь в кухню длиной в три метра, расположенную между обширными кладовыми судна.

Там всё приготовление пищи брало на себя электричество, более энергичное и послушное, чем сам газ. Провода, подходившие под плиты, сообщали платиновым губкам тепло, которое распределялось и поддерживалось равномерно. Оно же нагревало перегонные аппараты, которые путём испарения давали превосходную питьевую воду. Рядом с этой кухней находилась ванная комната, удобно устроенная, краны которой по желанию давали холодную или горячую воду.

За кухней следовал кубрик экипажа длиной в пять метров. Но дверь его была закрыта, и я не мог увидеть его устройства, которое, быть может, позволило бы мне определить, сколько людей требуется для управления «Наутилусом».

В глубине возвышалась четвёртая водонепроницаемая переборка, отделявшая кубрик от машинного отделения. Отворилась дверь, и я очутился в отсеке, где капитан Немо — несомненно, инженер первого разряда — разместил свои двигательные аппараты.

Это ярко освещённое машинное отделение имело в длину не менее двадцати метров. Оно естественным образом делилось на две части: в первой находились элементы, производившие электричество, во второй — механизм, передававший движение винту.

Прежде всего меня удивил запах sui generis, наполнявший этот отсек. Капитан Немо заметил моё впечатление.

— Это небольшие выделения газа, вызванные употреблением натрия, — сказал он мне, — но это лишь лёгкое неудобство. Впрочем, каждое утро мы очищаем судно, усиленно проветривая его.

Между тем я с понятным интересом рассматривал машину «Наутилуса».

— Как видите, — сказал мне капитан Немо, — я применяю элементы Бунзена, а не элементы Румкорфа. Те оказались бы бессильны. Элементов Бунзена немного, но они сильные и большие, что, как показал опыт, лучше. Полученное электричество направляется на корму, где посредством электромагнитов большого размера действует на особую систему рычагов и зубчатых колёс, передающих движение валу винта. Этот винт, диаметр которого шесть метров, а шаг семь метров пятьдесят, может давать до ста двадцати оборотов в секунду.

— И вы получаете тогда?..

— Скорость в пятьдесят миль в час.

Здесь крылась тайна, но я не стал настаивать на её раскрытии. Как могло электричество действовать с такой мощью? Откуда брала начало эта почти безграничная сила? В её ли чрезмерном напряжении, полученном с помощью катушек нового рода? В её ли передаче, которую система неизвестных рычагов[6] могла увеличивать до бесконечности? Вот чего я не мог понять.

[6] И как раз говорят об открытии такого рода, при котором новое сочетание рычагов производит значительные силы. Неужели изобретатель сошёлся с капитаном Немо?

Ж. В.

— Капитан Немо, — сказал я, — я констатирую результаты и не стараюсь их объяснить. Я видел, как «Наутилус» маневрировал перед «Авраамом Линкольном», и знаю, что думать о его скорости. Но двигаться — мало. Надо видеть, куда идёшь! Надо иметь возможность направляться вправо, влево, вверх, вниз! Как вы достигаете больших глубин, где встречаете возрастающее сопротивление, исчисляемое сотнями атмосфер? Как вы поднимаетесь на поверхность океана? Наконец, как вы удерживаетесь в той среде, которая вам подходит? Не будет ли нескромностью с моей стороны спросить вас об этом?

— Нисколько, господин профессор, — ответил мне капитан после лёгкого колебания, — раз вы никогда не должны покинуть это подводное судно. Пойдёмте в салон. Это наш настоящий рабочий кабинет, и там вы узнаете всё, что вам следует знать о «Наутилусе»!

Глава XIII

НЕСКОЛЬКО ЦИФР.

Минуту спустя мы сидели на диване в салоне с сигарами во рту. Капитан положил передо мной чертёж, на котором были даны план, разрез и вид сбоку «Наутилуса». Затем он начал своё описание так:

— Вот, господин Аронакс, различные размеры судна, которое вас несёт. Это сильно удлинённый цилиндр с коническими концами. Он заметно напоминает формой сигару — форму, уже принятую в Лондоне для нескольких сооружений того же рода. Длина этого цилиндра от конца до конца составляет ровно семьдесят метров, а ширина в самом широком месте — восемь метров. Он построен, следовательно, не совсем в отношении один к десяти, как ваши быстроходные пароходы, но обводы его достаточно длинны, а заострения кормы и носа достаточно протяжённы, чтобы вытесняемая вода легко уходила и не создавала никаких помех его ходу.

Эти два размера позволяют вам простым расчётом получить поверхность и объём «Наутилуса». Его поверхность составляет тысячу одиннадцать квадратных метров и сорок пять сотых; объём — полторы тысячи кубических метров и две десятых, что означает, что, будучи полностью погружён, он вытесняет, или весит, полторы тысячи кубических метров, или тонн.

Составляя чертежи этого судна, предназначенного для подводного плавания, я хотел, чтобы в равновесии на воде оно погружалось на девять десятых и выступало над водой лишь на одну десятую. Следовательно, в этих условиях оно должно было вытеснять лишь девять десятых своего объёма, то есть тысячу триста пятьдесят шесть кубических метров и сорок восемь сотых, иначе говоря, весить лишь столько же тонн. Поэтому, строя его по указанным размерам, я не должен был превышать этот вес.

«Наутилус» состоит из двух корпусов, внутреннего и наружного, соединённых между собой тавровыми балками, которые придают ему чрезвычайную жёсткость. В самом деле, благодаря такому ячеистому устройству он сопротивляется, как монолит, как если бы был сплошным. Его обшивка не может поддаться; она держится сама собой, а не стяжкой заклёпок, и однородность конструкции, обязанная совершенной пригонке материалов, позволяет ему бросать вызов самым бурным морям.

Оба корпуса изготовлены из листовой стали, плотность которой по отношению к воде равна семи и восьми десятым. Первый имеет не менее пяти сантиметров толщины и весит триста девяносто четыре тонны и девяносто шесть сотых. Вторая оболочка, киль высотой в пятьдесят сантиметров и шириной в двадцать пять, весящий сам по себе шестьдесят две тонны, машина, балласт, различные принадлежности и оборудование, внутренние переборки и распорки весят девятьсот шестьдесят одну тонну и шестьдесят две сотых, что вместе с тремястами девяноста четырьмя тоннами и девяноста шестью сотыми составляет требуемый итог в тысячу триста пятьдесят шесть тонн и сорок восемь сотых. Понятно?

— Понятно, — ответил я.

— Итак, — продолжал капитан, — когда «Наутилус» находится на плаву в этих условиях, он выступает из воды на одну десятую. Если же я устроил резервуары ёмкостью, равной этой десятой части, то есть вместимостью в сто пятьдесят тонн и семьдесят две сотых, и наполню их водой, то судно, вытесняя тогда тысячу пятьсот семь тонн, то есть столько же и весящее, погрузится полностью. Так оно и происходит, господин профессор. Эти резервуары находятся вдоль бортов в нижних частях «Наутилуса». Я открываю краны, они наполняются, и судно, погружаясь, сравнивается с поверхностью воды.

— Хорошо, капитан, но тут мы подходим к настоящей трудности. То, что вы можете сравняться с поверхностью океана, я понимаю. Но ниже, погружаясь под эту поверхность, не встретит ли ваш подводный аппарат давления и, следовательно, не испытает ли выталкивающей силы снизу вверх, которую следует оценивать в одну атмосферу на тридцать футов воды, то есть примерно в один килограмм на квадратный сантиметр?

— Совершенно верно, сударь.

— Значит, если только вы не заполните «Наутилус» целиком, я не вижу, как вы можете увлечь его в толщу вод.

— Господин профессор, — ответил капитан Немо, — не следует смешивать статику с динамикой, иначе подвергаешь себя серьёзным ошибкам. Чтобы достичь нижних областей океана, требуется затратить очень мало работы, ибо тела имеют склонность «тонуть». Следите за моим рассуждением.

— Слушаю вас, капитан.

— Когда я хотел определить, какую прибавку веса нужно дать «Наутилусу», чтобы погрузить его, мне пришлось позаботиться лишь об уменьшении объёма, которое испытывает морская вода по мере того, как её слои становятся всё глубже.

— Это очевидно, — ответил я.

— Так вот, если вода и не абсолютно несжимаема, то, во всяком случае, сжимается очень мало. В самом деле, по новейшим расчётам, это уменьшение составляет лишь четыреста тридцать шесть десятимиллионных на атмосферу, то есть на каждые тридцать футов глубины. Если надо опуститься на тысячу метров, я учитываю тогда уменьшение объёма под давлением, равным давлению столба воды в тысячу метров, то есть под давлением в сто атмосфер. Это уменьшение составит тогда четыреста тридцать шесть стотысячных. Следовательно, я должен буду увеличить вес так, чтобы весить тысячу пятьсот тринадцать тонн и семьдесят семь сотых вместо тысячи пятисот семи тонн и двух десятых. Прибавка составит, следовательно, лишь шесть тонн и пятьдесят семь сотых.

— Только?

— Только, господин Аронакс, и расчёт легко проверить. А у меня есть добавочные резервуары, способные принять сто тонн. Я могу, следовательно, опускаться на значительные глубины. Когда же я хочу подняться и сравняться с поверхностью, мне достаточно вытеснить эту воду и полностью опорожнить все резервуары, если я желаю, чтобы «Наутилус» выступал из воды на десятую часть своего полного объёма.

На эти рассуждения, опиравшиеся на цифры, мне нечего было возразить.

— Я принимаю ваши расчёты, капитан, — ответил я, — и было бы неучтиво оспаривать их, раз опыт каждый день подтверждает их правоту. Но сейчас я предчувствую настоящую трудность.

— Какую же, сударь?

— Когда вы находитесь на глубине в тысячу метров, стенки «Наутилуса» выдерживают давление в сто атмосфер. Если, следовательно, в этот момент вы захотите опорожнить добавочные резервуары, чтобы облегчить судно и подняться на поверхность, насосам придётся преодолеть это давление в сто атмосфер, то есть в сто килограммов на квадратный сантиметр. Отсюда мощность…

— Которую могло дать мне только электричество, — поспешил сказать капитан Немо. — Повторяю вам, сударь, что динамическая мощь моих машин почти бесконечна. Насосы «Наутилуса» обладают поразительной силой, и вы должны были это видеть, когда их водяные столбы обрушились, словно поток, на «Авраама Линкольна». Впрочем, добавочными резервуарами я пользуюсь лишь для того, чтобы достигать средних глубин от полутора до двух тысяч метров, и то для того, чтобы беречь свои аппараты. Поэтому, когда мне приходит прихоть посетить глубины океана в двух или трёх лье под его поверхностью, я прибегаю к манёврам более долгим, но не менее безошибочным.

— Каким же, капитан? — спросил я.

— Это естественно подводит меня к тому, чтобы рассказать вам, как управляется «Наутилус».

— Мне не терпится это узнать.

— Чтобы поворачивать это судно вправо, влево, словом, маневрировать в горизонтальной плоскости, я пользуюсь обыкновенным рулём с широким пером, укреплённым на кормовом конце ахтерштевня и приводимым в действие штурвалом и талями. Но я могу также двигать «Наутилус» снизу вверх и сверху вниз, в вертикальной плоскости, при помощи двух наклонных плоскостей, прикреплённых к его бокам на уровне центра плавучести, — подвижных плоскостей, способных принимать любое положение и управляемых изнутри при помощи мощных рычагов. Если эти плоскости держать параллельно судну, оно движется горизонтально. Если их наклонить, «Наутилус», в зависимости от расположения этого наклона и под напором винта, либо погружается по диагонали, столь пологой, как мне угодно, либо поднимается по этой диагонали. И даже если я хочу быстрее вернуться на поверхность, я включаю винт, и давление воды поднимает «Наутилус» вертикально, подобно тому как наполненный водородом воздушный шар быстро взмывает в воздух.

— Браво, капитан! — воскликнул я. — Но как может рулевой следовать курсу, который вы ему задаёте, посреди вод?

— Рулевой помещается в застеклённой рубке, выступающей над верхней частью корпуса «Наутилуса» и снабжённой линзовыми стёклами.

— Стёклами, способными выдерживать такое давление?

— Вполне. Хрусталь, хрупкий при ударе, оказывает тем не менее значительное сопротивление. Во время опытов по рыбной ловле при электрическом свете, проводившихся в 1864 году в северных морях, видели, как пластины из этого вещества толщиной всего в семь миллиметров выдерживали давление в шестнадцать атмосфер, пропуская при этом мощные тепловые лучи, неравномерно распределявшие в нём жар. А стёкла, которыми пользуюсь я, имеют в середине не менее двадцати одного сантиметра, то есть в тридцать раз толще.

— Допустим, капитан Немо; но ведь, чтобы видеть, нужно, чтобы свет разгонял тьму, и я спрашиваю себя, как посреди темноты вод…

— Позади рубки рулевого установлен мощный электрический прожектор, лучи которого освещают море на расстоянии полумили.

— А! Браво, трижды браво, капитан! Теперь я понимаю это свечение мнимого нарвала, так озадачившее учёных! Кстати, позвольте вас спросить: столкновение «Наутилуса» со «Скотией», наделавшее столько шума, было следствием случайной встречи?

— Чисто случайной, сударь. Я шёл в двух метрах под поверхностью воды, когда произошёл удар. Впрочем, я видел, что он не имел никаких дурных последствий.

— Никаких, сударь. Но что касается вашей встречи с «Авраамом Линкольном»?..

— Господин профессор, мне жаль одного из лучших кораблей славного американского флота, но на меня нападали, и я должен был защищаться! Я ограничился, однако, тем, что лишил фрегат возможности мне вредить, — ему нетрудно будет исправить свои повреждения в ближайшем порту.

— Ах, командир, — воскликнул я с убеждением, — поистине чудесное судно ваш «Наутилус»!

— Да, господин профессор, — ответил капитан Немо с неподдельным волнением, — и я люблю его, как плоть от плоти моей! Если на одном из ваших кораблей, отданных на волю случайностей океана, всё — опасность, если на этом море первое впечатление — чувство бездны, как хорошо сказал голландец Янсен, то под водой и на борту «Наутилуса» сердцу человека нечего больше опасаться. Не надо бояться деформации, ибо двойной корпус этого судна обладает жёсткостью железа; нет такелажа, который изматывают бортовая и килевая качка; нет парусов, которые уносит ветер; нет котлов, которые разрывает пар; не надо бояться пожара, ибо этот аппарат сделан из листового железа, а не из дерева; нет угля, который истощается, ибо его механический двигатель — электричество; не надо опасаться столкновения, ибо он один плавает в глубоких водах; не надо противостоять буре, ибо в нескольких метрах под водой он находит абсолютный покой! Вот, сударь. Вот корабль по преимуществу! И если правда, что инженер больше доверяет судну, чем строитель, а строитель больше, чем сам капитан, то поймите, с какой беззаветностью я вверяюсь своему «Наутилусу», ведь я одновременно и его капитан, и строитель, и инженер!

Капитан Немо говорил с захватывающим красноречием. Огонь его взгляда, страстность жестов преображали его. Да! Он любил своё судно, как отец любит своё дитя!

Но вопрос, быть может нескромный, возникал сам собой, и я не мог удержаться, чтобы не задать его.

— Так вы инженер, капитан Немо?

— Да, господин профессор, — ответил он мне, — я учился в Лондоне, Париже, Нью-Йорке в те времена, когда был жителем земных материков.

— Но как вы смогли тайно построить этот изумительный «Наутилус»?

— Каждая его часть, господин Аронакс, пришла ко мне из разных точек земного шара, и с ложным указанием назначения. Его киль был выкован в Крезо, вал винта — у «Пена и К°» в Лондоне, стальные листы корпуса — у Лерда в Ливерпуле, винт — у Скотта в Глазго. Его резервуары изготовлены «Кайлем и К°» в Париже, машина — Круппом в Пруссии, таран — в мастерских Муталы в Швеции, точные приборы — у братьев Харт в Нью-Йорке и т. д., и каждый из этих поставщиков получил мои чертежи под разными именами.

— Но, — продолжал я, — эти изготовленные таким образом части надо было собрать, пригнать?

— Господин профессор, я устроил свои мастерские на пустынном островке посреди океана. Там мои рабочие, то есть мои славные товарищи, которых я обучил и воспитал, и я сам закончили наш «Наутилус». Затем, по окончании работы, огонь уничтожил всякий след нашего пребывания на этом островке, который я взорвал бы, если бы мог.

— Тогда мне позволительно думать, что себестоимость этого судна чрезмерна?

— Господин Аронакс, железное судно стоит тысячу сто двадцать пять франков за тонну. А «Наутилус» имеет полторы тысячи тонн водоизмещения. Он обходится, следовательно, в миллион шестьсот восемьдесят семь тысяч франков, то есть в два миллиона вместе с оборудованием, или в четыре-пять миллионов с произведениями искусства и коллекциями, которые в нём находятся.

— Последний вопрос, капитан Немо.

— Спрашивайте, господин профессор.

— Значит, вы богаты?

— Бесконечно богат, сударь, и мог бы без всякого стеснения заплатить десять миллиардов долга Франции!

Я пристально смотрел на странную личность, говорившую мне это. Не злоупотреблял ли он моей доверчивостью? Будущее должно было мне это открыть.

Глава XIV

ЧЁРНАЯ РЕКА.

Часть земного шара, занятая водами, оценивается в три миллиона восемьсот тридцать две тысячи пятьсот пятьдесят восемь квадратных мириаметров, то есть более чем в тридцать восемь миллионов гектаров. Эта жидкая масса заключает два миллиарда двести пятьдесят миллионов кубических миль и образовала бы шар диаметром в шестьдесят лье, вес которого составил бы три квинтиллиона тонн. А чтобы понять это число, надо сказать себе, что квинтиллион относится к миллиарду, как миллиард к единице, то есть в квинтиллионе столько же миллиардов, сколько единиц в миллиарде. Так вот, эта жидкая масса — приблизительно то количество воды, которое изливали бы все реки земли в течение сорока тысяч лет.

В геологические эпохи период огня сменился периодом воды. Сначала океан был всемирным. Затем мало-помалу, в силурийские времена, появились вершины гор, поднялись острова, исчезли под частичными потопами, показались вновь, срослись, образовали материки, и наконец суша установилась географически такой, какой мы её видим. Твёрдое отвоевало у жидкого тридцать семь миллионов шестьсот пятьдесят семь тысяч квадратных миль, то есть двенадцать тысяч девятьсот шестнадцать миллионов гектаров.

Очертания материков позволяют разделить воды на пять больших частей: Северный Ледовитый океан, Южный Ледовитый океан, Индийский океан, Атлантический океан, Тихий океан.

Тихий океан простирается с севера на юг между обоими полярными кругами, а с запада на восток между Азией и Америкой на протяжении ста сорока пяти градусов долготы. Это самое спокойное из морей; его течения широки и медленны, приливы невелики, дожди обильны. Таков был океан, по которому судьба призывала меня сначала странствовать в самых необычайных условиях.

— Господин профессор, — сказал мне капитан Немо, — мы сейчас, если вам угодно, точно определим наше местоположение и установим отправную точку этого путешествия. Без четверти двенадцать. Я поднимусь на поверхность вод.

Капитан трижды нажал кнопку электрического звонка. Насосы начали вытеснять воду из резервуаров; стрелка манометра отмечала по изменению давления подъём «Наутилуса», затем остановилась.

— Мы на месте, — сказал капитан.

Я направился к центральной лестнице, выходившей на палубу. Я поднялся по металлическим ступеням и через открытые люки вышел на верхнюю часть «Наутилуса».

Палуба выступала из воды всего на восемьдесят сантиметров. Нос и корма «Наутилуса» имели ту веретенообразную форму, из-за которой его справедливо сравнивали с длинной сигарой. Я заметил, что его стальные листы, слегка находившие друг на друга, напоминали чешую, покрывающую тело крупных наземных пресмыкающихся. Поэтому я вполне естественно объяснил себе, почему это судно, несмотря на самые лучшие подзорные трубы, всегда принимали за морское животное.

Ближе к середине палубы шлюпка, наполовину утопленная в корпусе судна, образовывала небольшую выпуклость. Впереди и позади возвышались две невысокие рубки с наклонными стенками, частично закрытые толстыми линзовыми стёклами: одна предназначалась для рулевого, управлявшего «Наутилусом», в другой сиял мощный электрический фонарь, освещавший его путь.

Море было великолепно, небо чисто. Длинное судно едва ощущало широкие колыхания океана. Лёгкий восточный ветерок рябил поверхность вод. Горизонт, свободный от туманов, был удобен для самых точных наблюдений.

В виду у нас ничего не было. Ни рифа, ни островка. Никакого «Авраама Линкольна». Пустынная беспредельность.

Капитан Немо со своим секстантом взял высоту солнца, которая должна была дать ему широту. Несколько минут он ждал, пока светило коснётся края горизонта. Пока он наблюдал, ни один мускул его не дрогнул, и инструмент не был бы неподвижнее в мраморной руке.

— Полдень, — сказал он. — Господин профессор, когда вам будет угодно?..

Я бросил последний взгляд на это слегка желтоватое море у японских берегов и снова спустился в большой салон.

Там капитан определил место и по хронометру вычислил долготу, которую проверил предыдущими наблюдениями часовых углов. Затем он сказал мне:

— Господин Аронакс, мы находимся на ста тридцати семи градусах пятнадцати минутах западной долготы…

— От какого меридиана? — живо спросил я, надеясь, что ответ капитана, быть может, укажет мне его национальность.

— Сударь, — ответил он мне, — у меня есть разные хронометры, выверенные по меридианам Парижа, Гринвича и Вашингтона. Но в вашу честь я воспользуюсь парижским.

Этот ответ ничего мне не сказал. Я поклонился, и командир продолжал:

— Сто тридцать семь градусов пятнадцать минут долготы к западу от Парижского меридиана и тридцать градусов семь минут северной широты, то есть примерно в трёхстах милях от берегов Японии. Сегодня, восьмого ноября, в полдень, начинается наше исследовательское путешествие под водой.

— Храни нас Бог! — ответил я.

— А теперь, господин профессор, — прибавил капитан, — я оставляю вас вашим занятиям. Я задал курс на восток-северо-восток на глубине пятидесяти метров. Вот крупномасштабные карты, по которым вы сможете следить за ним. Салон в вашем распоряжении, и я прошу позволения удалиться.

Капитан Немо поклонился мне. Я остался один, поглощённый своими мыслями. Все они были обращены к командиру «Наутилуса». Узнаю ли я когда-нибудь, к какой нации принадлежит этот странный человек, хвалившийся тем, что не принадлежит ни к какой? Эту ненависть, которую он питал к человечеству, ненависть, искавшую, быть может, страшной мести, — что её вызвало? Был ли он одним из тех непризнанных учёных, одним из тех гениев, «которых огорчили», по выражению Конселя, новым Галилеем, или же одним из тех людей науки, как американец Мори, чья карьера была сломана политическими переворотами? Я пока не мог этого сказать. Меня, которого случай только что забросил к нему на борт, меня, чью жизнь он держал в руках, он принимал холодно, но гостеприимно. Только он ни разу не взял протянутой мной руки. Ни разу не протянул мне своей.