Доктор Живая

Отец приносил новости из Совета.

В Петрограде шёл Первый Всероссийский съезд Советов. Тысяча делегатов. Эсеры, меньшевики — большинство. Большевиков — сотня. Министр Церетели, меньшевик, с трибуны сказал, что в России нет сейчас политической партии, которая сказала бы: дайте в наши руки власть, уйдите, мы займём ваше место. Такой партии нет.

— А Ленин, — говорил отец, — встал с места. Не с трибуны — с места. И сказал: «Есть! Есть такая партия!»

— И что? — спросила Лена.

— И зал засмеялся. — Отец помолчал. — Тысяча человек засмеялась. Эсеры. Меньшевики. Министры. Хохотали. Как над шуткой.

Он рассказывал это за ужином и не смеялся.

Он вообще стал меньше смеяться в последние недели. Лена замечала. Он стал другой: собраннее, суше, жёстче. Он перестал спорить сам с собой вслух по ночам. Он перестал говорить «вода течёт вниз». Он стал говорить «мы». «Мы считаем». «Мы требуем». «Наша позиция». Яницкий бывал у них теперь каждую неделю, и после его уходов отец долго сидел в столовой один и что-то писал.

Отец левел. Лена это видела. И не знала, что с этим делать.

Через два дня после похорон её позвали в анатомичку.

Судебно-медицинские вскрытия убитых при облаве. Профессор Вебер, прозектор, сухой, в клеёнчатом фартуке, раздавал студентам тела. Лене дали одно.

Она откинула простыню — и узнала.

Тот. С шершавыми руками. Её первый.

Она стояла над ним. Потом взяла скальпель.

Протокол она писала потом сама, своим ровным медицинским почерком. Мужчина. Возраст — двадцать — двадцать три года. Рост средний. Телосложение правильное. Татуировок нет. Рубцов от телесных наказаний на спине нет. Старых переломов нет. Кисти рук — с выраженными мозолями на ладонях, с въевшейся в кожные складки землёй, с характерными утолщениями суставов. Профессиональные признаки: земледельческий труд. Огнестрельное ранение брюшной полости, проникающее…

Не уголовный.

Крестьянин. Мобилизованный. Из какой-нибудь деревни под Томском, под Мариинском, под Каинском. Пахал. Сеял. Потом пришла повестка. Потом — казарма. Потом — ночь третьего июня, когда в его казарму стреляли из окон уголовные, а снаружи — солдаты, и он оказался между.

А на похоронах ему дали салют. Если дали. Если признали солдатом.

Лена дописала протокол. Положила скальпель. Посмотрела на его руки — большие, тёмные, мозолистые, — лежащие на мраморном столе ладонями вверх.

И подумала про салют. Три залпа в воздух. Голуби с собора.

Кому салют? Ему? Тем, кто его убил? Тем, кто стрелял в его казарму? Всем сразу?

Пятьдесят копеек кабинетный формат.

4.3. Купальня

Жара пришла внезапно, в середине июня, после холодного мая.

Тридцать градусов в тени. Пыль на улицах — по щиколотку, белая, мелкая, как мука. Над Почтамтской — марево. Лошади извозчиков стояли, опустив головы, в мыле. Торговки квасом на Базарной площади распродавали бочку за час. Весь город, кто мог, бежал к воде.

Городская купальня стояла на Томи, ниже Лагерного сада. Дощатые мостки на сваях, уходящие в реку. Кабинки — деревянные, крашеные когда-то в голубое, теперь облупленные. Мужское отделение — справа, женское — слева, между ними — забор из досок, уходящий в воду. С реки, правда, всё было видно: лодки, плоты, катера проходили мимо, и с них смотрели. Но в городе это считалось приличным.

В июне купальня подорожала. Вход — двенадцать копеек вместо пяти. Абонемент на тридцать посещений — три рубля вместо пятидесяти копеек. Детских билетов не было вовсе. «Сибирская жизнь» возмущалась: «На сто сорок процентов! На шестьсот процентов! Куда смотрит управа?» Обыватели ворчали, но платили: жара.

Лена купила абонемент, не посмотрев на цену.

Купальный костюм она купила у Второва на прошлой неделе. Полосатый, чёрно-белый, трикотажный, — короткие рукава, вырез под горлом, панталоны до колен, пояс на талии. Модный, говорила приказчица. Как в Ялте. Как в Биаррице. Лена примерила его дома, перед зеркалом, и долго стояла, разглядывая. Трикотаж облегал тело так, как не облегала никакая одежда. Всё было видно. Не кожа — форма. Плечи. Грудь. Талия. Бёдра. Колени.

В воскресенье, одиннадцатого, она пошла купаться.

Вода была тёплая сверху и ледяная на глубине — Томь даже в жару не прогревалась до дна. Лена переоделась в кабинке и спустилась по лесенке с мостков. Вода обняла её — сначала холодом, до вскрика, потом теплом, — и она поплыла.

Плавала она хорошо. Её учил отец — в детстве, каждое лето, на Басандайке, — учил «по-мужски», саженками, а не по-дамски, по-лягушачьи, держа голову над водой, чтобы не намочить причёску. Отец говорил: плавать надо так, чтобы можно было переплыть реку. Если понадобится. Она переплывала Томь в шестнадцать лет. На спор. С гимназистами. И выиграла.

Она отплыла от мостков на середину женского отделения, туда, где было глубоко, и перевернулась на спину. Раскинула руки. Небо — синее, без облака, огромное. Солнце — в глаза. Вода — держит. Тело — лёгкое, невесомое. Волосы — распустились, плывут вокруг головы тёмным облаком.

И тогда она почувствовала, что на неё смотрят.

Это было — как в Доме науки. Как на Первомае. Как в зале Общественного собрания, когда танцевала босоножка. Она уже научилась это чувствовать — кожей, затылком, спиной. Взгляд. Чужой. Мужской.

Она чуть повернула голову.

На краю мостков — не женских, а тех, что шли вдоль забора, общих, у самой воды, — стоял человек. Не молодой. За сорок. Высокий, сухой, загорелый. В светлом летнем костюме, в соломенном канотье, сдвинутом на затылок. С сигарой. Седые виски. Тонкое, резкое лицо, гладко выбритое, с глубокими складками у рта.

Он смотрел на неё.

Не так, как смотрели солдаты в Доме науки — с ухмылкой, с присвистом. Не так, как Грушницкий — с голодом и позой. Не так, как Великопольский — с мольбой. Он смотрел спокойно. Внимательно. Неторопливо. Не отводя глаз, когда она повернулась к нему. Так смотрят на вещь, которую уже решили купить, — и только прикидывают цену.

Лена должна была — она знала, что должна — отвернуться. Нырнуть. Уплыть. Покраснеть.

Она не отвернулась.

Она лежала на воде, на спине, раскинув руки, и смотрела на него. И он смотрел на неё. Через двадцать саженей воды. Секунду. Две. Пять.

Потом она перевернулась и медленно поплыла к лесенке.

Не торопясь. Саженками. Ровно.

У лесенки она встала. Вода была ей по пояс. Полосатый трикотаж облепил тело, мокрый, тяжёлый, почти прозрачный. Она знала это. Она знала, что он смотрит. И она — сама не понимая, зачем, — подняла руки и стала отжимать волосы. Медленно. Долгим движением, от затылка вниз, — собрав их в жгут, скручивая, и вода текла по рукам, по плечам, по спине. Руки подняты. Грудь — поднята. Спина — выгнута. Солнце — на мокрой коже.

Она отжимала волосы целую минуту. Хотя хватило бы десяти секунд.

Она не знала, что точно так же, двадцать семь лет назад, другая женщина вышла из другой воды, под черёмухой, в старице над Умкой, и встала по пояс, и отжала волосы долгим движением, подняв руки, выгнув спину, — и знала, что на неё смотрят. Она не знала. Этого не было ни в тетради, ни в легенде.

Но тело, кажется, знало.

Когда она поднялась на мостки и пошла к своей кабинке, мужчина в канотье уже не стоял у забора. Ушёл.

Ей стало досадно. Она сама не поняла почему.

Кабинка была пуста.

Лена стояла в дверях, мокрая, в одном купальном костюме, и не понимала. Крючок был на месте. Скамейка была на месте. Её платья — не было. Туфель — не было. Сумочки — не было. Ни белья, ни чулок, ни шляпки. Ничего. Только полотенце, которое она взяла с собой на мостки.

Украли.

Она стояла и не знала, что делать. Мокрая. В трикотаже, облепившем тело. На мостках. Вокруг — дамы, барышни, гимназистки, няньки с детьми. Кто-то уже заметил. Кто-то засмеялся. «Барышню обокрали! Голая пойдёт!» Смеялись бабы на соседних мостках, смеялись гимназистки, смеялся кто-то с лодки на реке. Лена завернулась в полотенце. Полотенце было маленькое. До колен не доставало.

Вот так, подумала она. Вот так. Студентка, медичка, лучший лучевой нерв на курсе, — стоит на мостках в мокром купальнике, и над ней смеётся вся купальня.

Она стояла десять минут. Может, пятнадцать. Служитель купальни — старик, глухой, — развёл руками: «Воры, барышня. Воры нынче. Амнистия. Я что могу».

Потом на мостках, у калитки в женское отделение, появился он.

Человек в канотье. С узлом в руках.

Он прошёл в женское отделение — мимо служителя, который хотел было его остановить и не остановил, — прошёл по мосткам, мимо дам, которые ахнули и отвернулись, — спокойно, неторопливо, с сигарой в зубах. Подошёл к Лене. Протянул узел.

Это были её вещи. Платье. Туфли. Сумочка. Шляпка, немного помятая.

— Ваше, мадемуазель? — спросил он. Голос у него был низкий, ровный, суховатый, с петербургским выговором.

Лена взяла узел. Не могла ничего сказать.

— Мальчишка, — сказал он, вынув сигару изо рта. — Беспризорник. Лет двенадцати. Сидел в кустах у Лагерного сада и делил добычу. Я его… — он чуть усмехнулся, — убедил вернуть.

— Как?

Он не ответил. Только посмотрел на свою правую руку — сухую, загорелую, с длинными пальцами — и чуть пошевелил ею. Как будто стряхивал что-то.

— Надо… — Лена запнулась. — Надо заявить в милицию.

— В милицию? — Он поднял брови. — А зачем, мадемуазель? Вещи — у вас. Мальчишка — получил урок. Милиция — студенты с белыми повязками, которые ловят друг друга по ночам и стреляют в казармах. Протокол. Свидетели. Суд. Через полгода. Если не потеряют бумаги. — Он снова сунул сигару в рот. — Закон, мадемуазель, — это для тех, у кого нет силы его не замечать.

Он сказал это спокойно, как говорят о погоде. И Лена — студентка, медичка, дочь профессора, воспитанная на Марксе и Энгельсе, на законах развития и на надстройке над базисом, — вдруг почувствовала, что это правда. Что это самое правдивое, что она слышала за весь год.

— Гомаровский, — сказал он и чуть приподнял канотье. — Евгений Станиславович. Присяжный поверенный. Из Петрограда. Бежал, знаете ли, от голода в вашу благословенную Сибирь. Говорят, здесь ещё есть масло.

Он взял её руку. Мокрую. Холодную от воды. И поцеловал — не над перчаткой, перчатки не было, — в тыльную сторону ладони. Губы были сухие и горячие.

Он не спросил её имени. Не спросил, где она живёт. Не предложил проводить. Не попросил о встрече.

Он просто приподнял канотье ещё раз, повернулся и ушёл. По мосткам. Мимо дам. Мимо служителя. Не оборачиваясь.

Лена стояла с узлом в руках и смотрела ему вслед.

Дома, раздеваясь в мезонине, она раскрыла сумочку — проверить, всё ли на месте.

Всё было на месте. Деньги — пачка кредиток, вырученных за червонец, — ровно столько, сколько было. Платок. Ключ. Карандаш. Записная книжка.

И сверху — карточка.

Визитная. Плотная, белая, с золотым обрезом, петербургская. Гравированными буквами:

Евгений Станиславович Гомаровский присяжный поверенный

И ниже, от руки, карандашом: «Гостиница "Европа", № 14».

Когда он её туда положил — Лена не заметила. Она прокручивала в памяти всё, секунду за секундой: как он подошёл, как протянул узел, как говорил, как целовал руку. И не могла найти момента. Он положил её туда раньше. Пока нёс. Пока шёл по мосткам. Пока она стояла в полотенце и смотрела на него.

Он знал, что она откроет сумочку. Он знал, что она найдёт.

Он знал всё заранее.

4.4. Свет до одиннадцати

С середины июня в Томске выключали свет.

Не весь — половину. Топливный кризис, писали газеты: угля нет, дров нет, электрическая станция не справляется. Городская управа постановила: в квартирах — расход вполовину. Гостиницы, рестораны, клубы, театры — свет до одиннадцати вечера, коридоры — до полуночи. Кинематографы — не больше трёх часов в будни и пяти в праздники, освещение зала — вполовину. Уличные фонари — зажигать на час позже, гасить на час раньше.

В одиннадцать часов вечера Томск гас. Весь сразу. Как будто кто-то задувал огромную свечу.

Отец злился.

Он не мог работать в лаборатории по вечерам. Опыты шли сутками, — гидролиз белков, титрование, — а теперь в одиннадцать гасла лампа, и всё приходилось бросать. Он приходил домой мрачный, садился в столовой при керосиновой лампе — керосин тоже был по карточкам — и говорил: «Хаос. Буржуазный хаос. Временное правительство не может обеспечить город углём. Четыре месяца — и не может. А мы бы — смогли». Лена замечала это «мы бы». Раньше он говорил «история бы».

Она читала при свече. Свечи были ещё в продаже — дорогие, но были. Она покупала их пачками, восковые, не сальные, — тратила золото на свечи и не думала об этом.

В середине июня забастовали фармацевты.

Восемь аптек в городе закрылись. Провизоры и помощники требовали прибавки жалованья, ограничения срока для практикантов, компенсации за неиспользованный отпуск. Владельцы аптек согласились почти на всё — но не на всё, — и в восьми аптеках объявили забастовку. «Сибирская жизнь» писала, что это — преступление: под угрозой здоровье стотысячного города, а провизоры торгуются, как лавочники.

В клинической аптеке университета не хватало рук. Лену попросили помочь.

Она стояла за аптечным столом — в белом халате, за весами, за ступками, за склянками с латинскими надписями — и отвешивала порошки. Хинин. Салол. Дуврский порошок. Бромистый натрий. Отвешивала на тонких аптечных весах, заворачивала в бумажки, надписывала. Больные стояли в очереди в коридоре. Из закрытых аптек их направляли сюда.

А у входа в клиническую аптеку, на улице, стояли забастовщики. Трое молодых провизоров. С плакатом: «Товарищи! Не будьте штрейкбрехерами!»

Лена проходила мимо них утром. Один из них — худой, рыжий, в пенсне — посмотрел на неё и сказал вслух: «Барышня — штрейкбрехер». Не зло. Скорее печально.

Она покраснела и прошла.

Весь день она отвешивала порошки и думала: штрейкбрехер. Это слово было из отцовских книг. Из Маркса. Из истории рабочего движения. Штрейкбрехер — это предатель. Это тот, кто ломает забастовку, кто идёт против своего класса, кто служит хозяевам.

Но больные стояли в коридоре. Старуха с лихорадкой. Ребёнок с коклюшем. Солдат с раной, которая гноилась.

Дома отец сказал, что фармацевты правы.

— Они имеют право, — сказал он. — Это право рабочего — бастовать. Если ты работаешь за них — ты срываешь их забастовку. Ты помогаешь хозяевам.

— Папа, — сказала Лена, — там ребёнок с коклюшем.

— Это издержки. Классовая борьба всегда…

— Папа. Ребёнок.

Отец замолчал.

Это была ещё одна трещина. Тонкая. Как на стекле. Они уже знали обе: про девочку Цукерман и про ребёнка с коклюшем. И знали, что не договорятся.

В те же дни она купила велосипед.

Дамский, «Дукс», московский — с изогнутой рамой, чтобы можно было ездить в юбке, с сеточкой на заднем колесе, чтобы юбка не попадала в спицы, с плетёной корзинкой на руле. Его продавала офицерская вдова с Магистратской — муж убит в пятнадцатом году под Перемышлем, вдова уезжала к родным в Омск и распродавала всё. Велосипед стоял в сарае, пыльный, с проколотой шиной. Лена купила его, не торгуясь, отвела в мастерскую, заклеила шину и поехала.

Город смотрел.

Велосипеды в Томске были — у гимназистов, у студентов, у телеграфных рассыльных. Но барышня на велосипеде была редкость. Барышня в белой блузке и тёмной юбке, с развевающимися волосами (шляпку она не надевала: слетала), — на велосипеде, по Почтамтской, по пыльной, белой, жаркой Почтамтской, мимо извозчиков, мимо гуляющих, мимо солдат, — это было зрелище. Мальчишки бежали следом и кричали. Извозчики оборачивались. Солдаты свистели. Дамы поджимали губы.

Лена ехала, и ветер бил в лицо, и юбка хлопала по ногам, и ей было весело. Весело так, как не было с детства.

— Дочь профессора — на велосипеде! — сказал отец, увидев её в первый раз. И засмеялся. По-старому, весело, как давно не смеялся. — Эмансипация! Ах, Леночка! Твоя мать бы…

Он осёкся.

— Что — мама бы? — спросила Лена.

— Твоя мать бы тоже поехала, — сказал отец тихо. — Обязательно. Она ничего не боялась.

В двадцатых числах июня в клинику пришёл солдат с детьми.

Его звали Панкратов, он служил в тридцать девятом полку. Четверо детей: девочка лет восьми, мальчик лет пяти, ещё мальчик лет трёх и младенец — грудной, в тряпках, в корзине. Жена у Панкратова сошла с ума — внезапно, за одну ночь: проснулась, не узнала мужа, стала кричать, что он — чёрт, что дети — чертенята, и бросилась на них с ножом. Её увезли в сумасшедший дом. А Панкратов остался с четырьмя детьми, в казарме, где спали двести солдат.

Он стоял в приёмном покое клиники — бородатый, серый, растерянный, огромный, — с младенцем на руках, и трое старших держались за его шинель, и говорил:

— Куда мне их? Барышня, куда? Я ж солдат. Мне в наряд. Мне на фронт, может. Куда?

Старших — сказали в Совете — пристроят. В детский дом, в семьи. Младенца — в Пушниковский приют. Приют для подкидышей и сирот при городской богадельне, на окраине.

Отвезти младенца вызвалась Лена. Сама. Никто не просил.

Она ехала на извозчике через весь город, через Заисточье, по пыльной дороге, держа на руках корзину. Младенец спал. Девочка. Месяца три, не больше. Крошечная, красная, с белёсым пушком на голове, с кулачками у лица. Она спала, причмокивая во сне, и от неё пахло кислым молоком и мочой, и Лена держала корзину на коленях и не могла от неё оторвать глаз.

В приюте её встретила монахиня — сестра Евпраксия, старая, высохшая, в чёрном. Взяла корзину. Посмотрела на младенца. Записала в книгу: «Девочка, ~3 мес., дочь солдата Панкратова, мать в доме умалишённых. Принята 24 июня 1917 г.»

— Выживет? — спросила Лена.

Монахиня посмотрела на неё — долго, спокойно.

— На всё воля Божия, — сказала она. — У нас половина не выживает, барышня. Кормилиц нет. Молока нет. Рожком кормим. Половина — до года. — Она закрыла книгу. — Вы не переживайте. Вы что могли — сделали.

Лена вышла на крыльцо приюта.

И заплакала.

Она сама не понимала почему. Она не плакала над солдатом с шершавыми руками. Не плакала над конокрадом без целой кости в лице. Не плакала, когда Мыш шил печень Саре Цукерман. Она была медичка, она привыкла. А тут — села на ступеньки приюта, в пыль, в своей белой блузке, — и плакала, как маленькая, навзрыд, закрыв лицо руками, и не могла остановиться.

Монахиня вышла, постояла рядом. Ничего не сказала. Перекрестила её и ушла.

Лена не знала, что почти сорок лет назад другого младенца, мальчика, унесли из рук шестнадцатилетней матери в другой воспитательный дом, в Москву. Что мать его даже не покормила. Что тот младенец умер там, не дожив до года, и был брошен в общую яму, без имени. Что у Лены был брат. Она этого не знала. Этого не было ни в тетради, ни в легенде, ни в романе графа.

Но она плакала на ступеньках Пушниковского приюта так, будто знала.

Марья Павловна вернулась из Москвы двадцатого июня. Об этом — дальше.

А в ночь на двадцать пятое, в одиннадцать часов вечера, Лена сидела у окна мезонина.

Она только что пришла из купальни — она теперь ходила туда каждый вечер, после клиники, — и волосы были ещё мокрые, тяжёлые, распущенные по плечам. Она сидела в одной сорочке — шёлковой, розовой, — у раскрытого окна, и смотрела на город. Жара не спадала и ночью. Пахло пылью, рекой, тополиным пухом.

Ровно в одиннадцать свет погас. Весь сразу. Над Почтамтской, над горой, над Болотом. Остались только звёзды и редкие свечи в окнах.

Лена зажгла свечу.

На столе, рядом с «Ундервудом», рядом с микроскопом, лежала визитная карточка. Белая, с золотым обрезом. «Евгений Станиславович Гомаровский. Присяжный поверенный». И карандашом: «Гостиница "Европа", № 14».

Она взяла её. Поднесла к свече. Край карточки потемнел. Задымился.

Она держала её над пламенем — и смотрела, как темнеет золотой обрез. Одна секунда. Две. Ещё немного — и вспыхнет.

Она отдёрнула руку.

Подула на обуглившийся край. Положила карточку обратно на стол. Под микроскоп. Чтобы не видно было.

И долго ещё сидела у окна, в темноте, при свече, с мокрыми волосами.

4.5. Программа

Марья Павловна вернулась из Москвы двадцатого июня.

Она приехала с вокзала прямо к ним — в той же енотовой шубе, хотя было тридцать градусов жары, с тем же потёртым саквояжем, — сухая, тёмная, загорелая, похудевшая ещё больше. Лена, увидев её в дверях, ахнула: Марья Павловна выглядела так, будто не на съезде была, а на этапе.

— Двенадцать суток в поезде, — сказала Марья Павловна, садясь. — В теплушке. С дезертирами. Они везли с собой мешки с солью, винтовки и граммофон. Граммофон играл «Боже, царя храни». Они не знали других пластинок.

Фёкла принесла самовар. Отец вышел из кабинета.

Марья Павловна открыла саквояж и выложила на стол бумаги. Брошюры. Газеты. Резолюции. И сверху — тоненькую книжку в серой обложке: «Программа партии социалистов-революционеров. С постановлениями III съезда».

— Вот, — сказала она. — Это вам, Пётр Сергеевич. Почитайте. Вы же учёный. Вы всё любите по бумаге.

Отец взял книжку, повертел, положил.

— Я читал вашу программу, Марья Павловна, — сказал он. — В девятьсот шестом. Тогда — на Иматре.

— Тогда — была одна. Теперь — другая. — Марья Павловна налила себе чаю. — Мы её не меняли. Мы её — исполняем.

Она рассказывала о съезде.

Двадцать пятое мая — четвёртое июня. Москва. Народный университет Шанявского. Шестьсот делегатов. Чернов — председатель ЦК, министр земледелия. Гоц. Авксентьев. Зензинов. Брешковская — бабушка — на почётном месте, в первом ряду, и когда она вошла, зал встал, и пели, и плакали. Спиридонова. Она — сказала Марья Павловна, и голос у неё дрогнул — Маруся постарела, Лена, вы не поверите. Ей тридцать два, а она — как старуха. Акатуй. Её там… И она уже ругает всех. Чернова — за министерство. Керенского — за наступление. Коалицию — за то, что «сидим с кадетами за одним столом».

— А Керенского, — сказала Марья Павловна, — не выбрали в ЦК.

— Как? — спросила Лена.

— Не выбрали. — Марья Павловна усмехнулась сухо. — Военного министра. Вождя революции. Его — не выбрали. Тайным голосованием. Сто тридцать пять голосов из двухсот семидесяти. Не хватило. Он сидел в первом ряду и улыбался. — Она помолчала. — Мы его не любим, Лена. Он — фразёр. Он — адвокат. Он слишком нравится себе. Но он — наш.

Отец слушал молча. Потом сказал:

— А Ленина вы видели?

— Ленина — нет. Ленин — в Петрограде. — Марья Павловна поставила чашку. — Но я видела ваших, Пётр Сергеевич. Настоящих. Московских.

— Каких — настоящих?

— Не таких, как вы.

Она сказала это просто, без вызова. Но отец выпрямился на стуле.

— Я была на митинге в Хамовниках, — сказала Марья Павловна. — В казармах. Пятьдесят шестой запасной полк. Там выступали ваши. Большевики. Двое. Один — студент, мальчишка, с рыжей бородкой, — говорят, Бухарин, из ихних теоретиков. Он говорил хорошо. Умно. Про империализм, про финансовый капитал, про Гильфердинга. Солдаты не поняли ни слова. — Она помолчала. — А второй — матрос. Из Кронштадта. Здоровый, с бородой, в бескозырке, с маузером на поясе. Он говорил так. «Товарищи! Вас гонят на фронт буржуи и Керенский! Вас гонят умирать за проливы, за Константинополь, за английских банкиров! А в деревне у вас — земля! Барская! Ничья! Бросайте винтовки! Идите домой! Берите землю! Сами! Сейчас! Никого не спрашивайте! Никакого Учредительного собрания — это обман! Это буржуи придумали, чтобы вас обмануть! Бери — и всё!»

— И что солдаты? — спросила Лена.

— Солдаты — ревели. — Марья Павловна смотрела на отца. — Солдаты его на руках носили. Рыжего мальчика с Гильфердингом — не слушали. А матроса с маузером — носили на руках. И на следующий день из пятьдесят шестого полка дезертировало четыреста человек. С винтовками. Домой. Брать землю.

Она помолчала.

— Вот ваши настоящие большевики, Пётр Сергеевич. Не вы. Не профессор физиологической химии, который читает Энгельса в подлиннике. Матрос с маузером. «Бери — и всё». И это — не я придумала. Это — ваш Ленин придумал. «Грабь…» — нет, не так. «Немедленный захват земли». «Братание». «Никакой поддержки Временному правительству». Это — его тезисы. Матрос их просто перевёл. На язык, который понятен солдату.

Отец снял очки. Протёр.

— Марья Павловна, — сказал он медленно. — Вы говорите — «бери». Позвольте. А что предлагаете вы?

— Землю — крестьянам.

— Когда?

— Учредительное собрание…

— Когда, Марья Павловна? — Голос отца стал твёрже. — Четыре месяца. Четыре месяца — ваш Чернов министр земледелия. Земля — до сих пор у помещиков. Учредительное собрание — до сих пор не созвано. Выборы — откладывают. Комиссия по выборам — заседает. Земельные комитеты — заседают. Всё заседает. А крестьянин сидит в окопе, в Галиции, и ждёт. Год. Два. Три. И вы хотите, чтобы он ждал ещё? До победы? До Учредительного? До второго пришествия? Ваш Чернов, Марья Павловна, — министр, который не может дать землю. Потому что он сидит в одном правительстве с кадетами, с помещиками, с Милюковым, — а они землю не отдадут. Никогда. Ни через Учредительное, ни через что.