Доктор Живая

Ярослав Золотарёв

Доктор Живая

Глава 1. Наследство

Жизнь есть способ существования белковых тел.

Ф. Энгельс, «Анти-Дюринг»

…был болен, и вы посетили Меня; в темнице был, и вы пришли ко Мне.

Мф. 25:36

1.1. День в день

Снег шёл всю ночь и к утру лёг на Томск так, будто город решили спрятать.

Он лёг на крыши, на заборы, на купола, на каланчу, на Почтамтскую, на Болото, на Ушайку, которой под ним не было видно вовсе, и на дом на горе, деревянный, в пять окон по фасаду, с мезонином и голубыми наличниками. Голубая краска за двадцать лет облупилась и стала серой, но наличники всё равно звали голубыми, потому что так их звала Фёкла, а Фёкла в доме была главная.

Лена проснулась в темноте, в мезонине, от холода.

Дров жалели. Угля в городе не было с Рождества: дорога везла пушки, солдат и раненых, а уголь не везла. Закрылись бани, сначала торговые, потом общественные; в газетах писали про оспу на Филёвской улице, где в одном доме двадцать квартир и ни одной ванны. Печь в мезонине топили с вечера, и к шести утра в комнате стоял тот особый сухой холод, при котором вода в рукомойнике не замерзает, но думает об этом.

Она полежала, глядя в потолок. Потолок был скошенный, низкий, с трещиной, которую она в детстве считала рекой и даже давала ей название. Потом вспомнила.

Двадцать третье февраля.

Ей было девятнадцать лет.

Девятнадцать — это возраст, когда уже не просыпаешься с радостью оттого, что сегодня день рождения, но ещё помнишь, что раньше просыпалась. Лена отметила про себя это наблюдение, как отмечала всё: сухо, точно, будто записывала в журнал. Потом откинула одеяло и встала.

Пол был ледяной.

Умывалась она по-мужски, до пояса, холодной водой, растираясь жёстким полотенцем докрасна. Этому её научил отец, а отца — какой-то немец-гигиенист, с которым отец переписывался в девятьсот седьмом году. Фёкла называла это «срамотой» и «смертоубийством» и каждое утро крестилась внизу, слыша, как в мезонине плещет вода.

Лена была тёмная.

Это первое, что про неё говорили все: тёмная. Тёмные волосы, тяжёлые, густые, которые она закалывала в простой узел на затылке, потому что возиться с причёской было некогда. Тёмные глаза, большие, с длинным разрезом, и левый чуть-чуть косил, совсем немного, так что заметить это можно было только вблизи и только если долго смотреть. Мальчики на курсе долго смотреть не решались. Тёмные брови, сходившиеся к переносице, когда она думала, а думала она почти всегда. Кожа белая, северная, без румянца. Рост чуть выше среднего. Руки сильные, с короткими ногтями, с маленьким шрамом на указательном пальце левой: порезалась на вскрытии в первый же месяц и никому не сказала, промыла сулемой и пошла дальше.

«В мать», — говорил отец, когда хотел сказать что-нибудь хорошее. Других сведений о матери у неё почти не было.

Она надела тёмно-синее шерстяное платье, глухое, до горла, с белым воротничком. Платье было сшито два года назад, к поступлению, и уже немного жало в груди, отчего Лена держалась ещё прямее. Поверх надела вязаную кофту. На шее, под платьем, у кожи, висел на почерневшем гайтане медный крестик со стёртым почти до гладкости распятием. Она носила его, сколько себя помнила, и не снимала даже в анатомичке, хотя в Бога не верила лет с двенадцати. Крестик был мамин. Вернее, мама его надела, а откуда он был у мамы, Лена не знала. От какого-то человека. «Он был хороший. Его никто не спас». Это было единственное, что она помнила от матери словами: ей тогда не было и двух лет, и помнила она не слова, а темноту, руку на голове и то, что пахло снегом и чужим табаком.

Всё остальное ей рассказали.

Внизу Фёкла гремела заслонкой.

Фёкле было под семьдесят. Она пришла в дом в ноябре девяносто девятого, когда дом только купили, и осталась навсегда. Она пережила барыню, которая уехала и не вернулась, пережила рыжую Настасью, которая «уехала в Колывань», пережила пятый год, погром, когда отец двое суток не приходил домой и вернулся с руками, пахнущими горелым мясом, пережила войну и трёх своих кошек. Пережила она и корову. Корову звали Мадам Мартен, и она умерла от старости в девятьсот восьмом году, а в хлеву теперь стояла её правнучка, рыжая, с белой звездой во лбу, которую Фёкла упорно звала «Мадамкой», не понимая, откуда взялось это имя и что оно значит.

— С днём ангела, — сказала Фёкла, хотя никакой это был не день ангела, и Фёкла это знала, но других поздравлений не признавала. — Пост, барышня. Скоромного не будет. Пирог с груздями поставила, постный. И кисель.

— Спасибо, Фёкла.

— Девятнадцать, — сказала Фёкла и покачала головой, как будто девятнадцать было тяжёлой болезнью. — Девятнадцать. Матери-то, барыне-то, когда она тут жила, поболе было, а и то… Ну, ступай. Отец уж ушёл. Велел сказать — к обеду будет.

Она не договорила, что «и то». Она никогда не договаривала про мать. Лена давно привыкла.

На улице было темно и бело. Тридцать градусов, не меньше. Она шла пешком, через Воскресенскую гору, вниз, мимо церкви, где её когда-то крестили, мимо каланчи, на которой дозорный в будке смотрел на спящий город, ища дым, — потом по Почтамтской, по скрипящим мосткам, мимо тёмных лавок, мимо гостиницы, где когда-то жил какой-то князь, о котором Фёкла рассказывала нехотя и странно, и дальше, через Университетскую рощу, к анатомическому институту.

Анатомичка открывалась в восемь.

В подвале пахло формалином, карболкой и тем, чем пахнет под ними. Лена любила этот запах. Она никому этого не говорила, потому что знала, как это прозвучит. Но это была правда: она любила запах анатомички, как другие любят запах сирени. Здесь всё было честно. Здесь не было ни Бога, ни души, ни «приличного» и «неприличного», о котором шептались гимназистки в Мариинской гимназии. Здесь было тело. Мышцы, фасции, сосуды, нервы. У каждого — латинское имя. У каждого — функция. Тело было устроено разумно, и это успокаивало.

На их курсе было сорок семь мужчин и три женщины.

Женщины были вольнослушательницами. Так это называлось. Это значило, что они могли сидеть на лекциях, резать трупы, ходить в клиники, читать, учиться, знать больше половины мужчин курса, — но не могли сдавать экзамены и не могли получить диплом. Особое военное разрешение пятнадцатого года, когда на фронте не хватало врачей, а в тылу — фельдшеров, пустило их за порог, но дальше порога не пустило. Профессора относились к ним по-разному. Одни не замечали. Другие замечали слишком. Третьи, как Грамматикати, хирург и ректор, говорили им «коллега» с той же интонацией, что и мужчинам, и за это Лена была готова за него умереть.

Сегодня был локтевой сустав.

Труп был мужской, немолодой, из бродяг, без имени: таких привозили из больницы для чернорабочих и из часовни при полицейском управлении. Лена отпрепарировала сухожилие двуглавой мышцы и прослеживала его к бугристости лучевой кости, медленно, тонко, пинцетом и скальпелем, не торопясь. Рядом сопел второкурсник Шульц, сын аптекаря, и смотрел не в препарат, а ей на руки. Она чувствовала его взгляд, как чувствуют сквозняк.

— Трофимова, — сказал он наконец шёпотом. — У вас… как у хирурга. Руки.

— У меня руки как у меня, — сказала Лена, не поднимая головы. — А вы не туда смотрите, Шульц. Вот лучевой нерв. Сейчас вы его перережете.

Шульц покраснел до ушей и перерезал.

Отец пришёл к обеду, как обещал, и опоздал на сорок минут, как всегда.

Пётр Сергеевич Трофимов был профессор Императорского Томского университета, заведующий кафедрой физиологической химии. Ему было сорок восемь лет. Он был высок, сутул, широк в кости, но худ той особенной худобой, которая остаётся на всю жизнь у людей, когда-то переболевших чахоткой. Лицо у него было круглое, доброе, с жидкой светлой бородкой, совсем уже седой, и с глазами за круглыми очками, которые всегда смотрели чуть-чуть мимо собеседника, куда-то в формулу. Руки у него были большие, мягкие, в жёлтых пятнах от реактивов, и на большом пальце правой белел старый шрам: в девяносто девятом году, студентом, он порезался на вскрытии и чуть не умер от заражения. Он рассказывал об этом как о смешном случае.

На кафедре его любили и над ним посмеивались. Он мог прочесть лекцию о белковом обмене так, что первокурсники плакали, и мог прийти на эту лекцию в разных калошах. Над входом в его лабораторию висела табличка, написанная его рукой, которую ректор трижды велел снять и трижды забывал проверить: «Жизнь есть способ существования белковых тел. Ф. Энгельс».

Энгельса отец знал наизусть. Маркса знал наизусть. В девятьсот третьем году, когда партия раскололась, он стал большевиком и с тех пор, как говорил он сам, «сочувствовал деятельно, а действовал осторожно». Что это значило, Лена понимала смутно: какие-то люди, приходившие поздно вечером, какие-то пачки, которые потом исчезали из чулана, какие-то деньги, которые отец отдавал, хотя денег у них было немного. Жандармы приходили к ним с обыском дважды, в шестом и в двенадцатом году, оба раза ничего не нашли и оба раза извинялись перед профессором.

— Леночка, — сказал отец в дверях, отряхивая снег с бороды, и лицо у него стало виноватым. — Я опоздал. Я знаю. У меня там… казеин… — Он махнул рукой. — Неважно. С днём рождения.

Он поцеловал её в лоб, как целовал всегда, наклонившись, и от него пахло морозом, табаком и аммиаком.

Пирог с груздями был хорош. Кисель был клюквенный. Отец, по постному времени, не ел ничего, кроме пирога, хотя в Бога не верил так же, как Лена: просто не хотел огорчать Фёклу. Потом Фёкла внесла самовар и, перекрестившись, ушла к себе, и тогда отец, как каждый год, встал.

Он всегда вставал, когда говорил что-нибудь важное. Студенческая привычка, с кружков, с диспутов. Он поднял стакан с чаем — вина в доме с четырнадцатого года, с сухого закона, не держали — и сказал то, что говорил каждый год двадцать третьего февраля, с тех пор как ей исполнился год:

— Выпьем за то, чтобы Елена Петровна окончила университет.

И смутился. Как смущался последние два года.

Потому что Елена Петровна университет окончить не могла. Она могла его слушать. Она могла резать в нём трупы и стоять в его клиниках. Она могла знать физиологическую химию лучше его ассистента, и знала. Но окончить его, сдать государственные экзамены, получить диплом лекаря и право лечить — не могла. Закон этого не позволял. А закон, как отец сам учил её с детства, есть надстройка над базисом, и базис должен измениться, чтобы изменилась надстройка. Базис меняться не спешил.

— Время, — сказал отец, садясь. — Время, Леночка. Вода течёт вниз. Вот увидишь.

— Я вижу, папа.

Он посмотрел на неё поверх очков, и ей показалось, что он хочет сказать ещё что-то. Он часто так смотрел на неё, особенно в последние годы, — долго, будто сравнивал её с кем-то. Потом полез во внутренний карман сюртука и достал свёрток.

Это была книга. «Анти-Дюринг», третье немецкое издание, девяносто четвёртого года, потёртое, с его пометками на полях.

— Мой, — сказал отец. — Студенческий. Я его в девяносто пятом на Шпалерной читал. В одиночке. Там на сто шестой странице, кажется… Ну, найдёшь. Читай, Леночка. Это лучше, чем все наши кафедры вместе взятые.

Она нашла сто шестую страницу ночью. Там, подчёркнутое дважды, карандашом, полустёртое, стояло про белковые тела. А на полях, совсем другим, молодым, неровным почерком, было написано: «Значит, души нет. Значит — только мы. Значит — всё здесь».

Вечером она сидела у себя в мезонине и писала письмо.

Она писала его каждый год, двадцать третьего февраля, с тех пор как научилась писать. Сначала печатными буквами, с ошибками, под диктовку Фёклы. Потом сама. Потом — когда ей было восемь, и отец впервые сказал, где мама, — она перестала спрашивать «когда мама вернётся» и стала писать «на каторгу». Нерчинская каторга. Акатуй. Мальцевская. Эти слова она знала с детства, как другие девочки знают «Москва» и «Петербург».

Мама была политическая. Мама боролась за правду. За таких, как мы, говорил отец. За всех. В девятьсот пятом, в Петербурге, она пошла на дело против одного очень злого и очень важного человека, и её схватили, и судили, и приговорили, и с тех пор она была там, далеко, за Байкалом, в кандалах, и писать ей можно было раз в полгода, а ей отвечать — и того реже. Последнее письмо от неё пришло в декабре пятнадцатого года, три строчки, через тюремное начальство, с цензорским штампом. «Здорова. Читаю. Учись. Мама». С тех пор не было ничего.

В мезонине было холодно. Лена писала в кофте, накинув на плечи ещё и отцовский плед. На столе стояла лампа под зелёным абажуром, старая, ещё мамина: отец говорил, что мама купила её в девяносто шестом году. На полках стояли мамины гербарные папки, перевязанные тесёмками, с латинскими подписями: отцовским почерком и другим, крупным, твёрдым, который Лена считала маминым. Campanula. Artemisia. Pulsatilla patens. Она знала эти папки наизусть с шести лет.

Своё письмо она писала коротко. Мама не любила длинных: это Лена поняла давно, по тем трём строчкам.

«Мама. Мне сегодня девятнадцать. Я здорова. Режу. Сегодня был локтевой сустав, и я нашла лучевой нерв лучше всех на курсе. Папа подарил свой “Анти-Дюринг”. Фёкла испекла пирог. Мадамка доится. Учусь. Жду. Твоя Лена».

Подумала. Достала из папки с надписью «Pulsatilla» сухой цветок прострела, сиреневый, мохнатый, сплющенный, сорванный прошлой весной в Университетской роще. Положила в конверт. Мама поймёт. Отец говорил, что первым словом, которое Лена сказала про цветы, было «тита», и что это было про прострел, и что мама при этом смеялась.

Она заклеила конверт. Написала адрес: Забайкальская область, Нерчинская каторга, Мальцевская женская тюрьма. Политической каторжанке Трофимовой Екатерине Михайловне. Утром Фёкла отнесёт на почту, и письмо пойдёт на восток, недели три, месяц, через Иркутск, через Байкал, через Читу. Может быть, дойдёт.

Потом Лена разделась, стоя у печки, быстро, дрожа, не глядя на себя: в комнате было зеркало, мамино, в простой раме, но Лена в него смотрела только по утрам, чтобы заколоть волосы. Легла, натянула одеяло до подбородка и задула лампу.

В темноте стало слышно, как трещит в печи. Как внизу ходит отец, — он всегда ходил ночью, думал. Как скрипит снег под ногами запоздалого прохожего на улице. Как бьют часы на соборе, далеко, через всю гору. Одиннадцать.

Томск засыпал. Тридцать градусов, звёзды, снег. Дым из труб, белый, прямой, как свечи. Город спал, и город ничего не знал.

А в этот самый день — день в день, девятнадцать лет спустя с того часа, как она родилась в комнате с зелёным абажуром на Болоте, под крики роженицы и под вальс тапёра снизу, — в Петрограде, на Выборгской стороне, работницы текстильных фабрик вышли на улицу с пустыми корзинами и закричали: «Хлеба!» И к ним пришли с заводов мужчины. И казаки, подумав, не стали стрелять.

Лена этого не знала. Никто в Томске этого не знал. Телеграф молчал. Газеты писали про подводную войну, про оспу и про то, что ситца в городе достаточно, пусть не беспокоятся.

Лена спала. Ей снилась анатомичка, лучевой нерв, длинный, белый, тонкий, как струна, и чья-то рука, которая перерезала его, — не Шульца, а другая, взрослая, сильная, — и Лена во сне не знала, хорошо это или плохо.

Письмо лежало на столе, в конверте, с прострелом внутри.

Оно не дойдёт. Адресата не было уже восемь месяцев.

1.2. Телеграммы

Слух пришёл в среду, первого марта, неизвестно откуда.

Так приходят слухи в провинциальный город: никто не может сказать, кто первый, но к обеду знают все. Будто бы в Петрограде беспорядки. Будто бы войска на стороне народа. Будто бы Дума не разошлась, хоть ей и велели. Будто бы — и тут говорили шёпотом, оглядываясь, — будто бы сам государь… Нет, этого не может быть. Это немецкая провокация. Это жиды. Это студенты.

Лена слышала это в анатомичке, в клиниках, в коридоре физического корпуса, в очереди за хлебом, куда её послала Фёкла. Слышала и не верила. Отец, когда она спросила за ужином, долго протирал очки и сказал: «Подождём телеграмм». Но руки у него дрожали, и он пролил чай на скатерть.

Телеграммы пришли второго, в воскресенье, вечером.

К шести часам вся Почтамтская, от Ямского переулка до Юрточной горы, была чёрная от народа. Стояли на мостках, на сугробах, на крыльцах, на тумбах, на санях, которые извозчики бросили посреди улицы, потому что проехать всё равно было нельзя. Стояли купцы в бобрах и бабы в платках, гимназисты и солдаты, чиновники с кокардами и мастеровые без шапок. Стояли молча. Ждали.

Мороз был под двадцать. Горели фонари — те, что ещё горели, — и в их жёлтом свете над толпой поднимался пар от тысяч дыханий, и казалось, что улица дымится, как поле после пожара.

Лена стояла у самой редакции «Сибирской жизни», у крыльца, затёртая между двумя курсистками с высших женских курсов и рябым наборщиком, который выбежал из типографии в одной жилетке и не чувствовал холода. Она пришла сюда случайно, — нет, неправда, не случайно: она шла из клиник мимо и увидела толпу, и в груди у неё что-то упало и не поднялось, и она встала, и стояла уже второй час.

Дверь редакции открылась.

Вышел человек в нарукавниках, с пачкой узких серых листков в руках, и толпа охнула и качнулась к нему, как вода к открытому шлюзу.

— Господа! — крикнул человек. — Граждане! Печатаем! Машины плоские, тысяча в час! Всем будет! Всем!

Листки полетели в толпу. Их рвали из рук, из рук в руки, листок порвали надвое и читали каждый свою половину. Кто-то кричал: «Читай вслух! Вслух читай!» Кто-то: «Почём? Три копейки? Даю рубль!» — и правда давал, и листок уходил за рубль, а через пять минут на углу Ямского его перепродавали уже за полтора.

Лене листка не досталось. Она стояла, сжатая со всех сторон, и смотрела, как над головами плывут серые бумажки, и не могла дотянуться.

— Дайте, — сказал рядом высокий голос. — Дайте, я прочту. Мне видно. Я высокий.

Это был Великопольский.

Она знала его по курсу. Его все знали: он был самый длинный на медицинском факультете, белобрысый, с длинной шеей, с руками, которые торчали из рукавов студенческой шинели, с красными от мороза ушами. Он был из семинаристов: отец его, говорили, тоже кончил духовную академию, но в священники не пошёл, учительствовал где-то под Тулой и рассказывал сыну Евангелие так, будто всё это случилось вчера, на соседней улице. Сын поступил на медицинский назло отцу и всем семинариям. Но голос у него остался дьяконский — низкий, гулкий, круглый, — и он сам этого голоса стеснялся.

Сейчас не стеснялся.

Он взобрался на тумбу у редакции — длинный, нелепый, без шапки, — кто-то сунул ему листок, кто-то поднёс фонарь. И он стал читать.

Он читал так, как, наверное, его отец читал в церкви Евангелие на Страстной: медленно, раздельно, с той интонацией, от которой у слушающих сжимается горло, хотя они не понимают половины слов. Он читал про Петроград. Про Временный комитет Государственной думы. Про то, что войска перешли на сторону народа. Про арест министров. Про Сухомлинова в Петропавловской крепости — и тут толпа взорвалась, засмеялась, закричала «браво!», потому что Сухомлинова ненавидели все, от купцов до солдат, за снаряды, которых не было. Про Временное правительство. Про князя Львова.

И потом — дрогнувшим голосом, перехватившим на полуслове, — про отречение.

Тишина стала такая, что было слышно, как трещит фонарь.

Потом кто-то перекрестился. Кто-то заплакал — баба в платке, громко, по-деревенски, в голос, как плачут по покойнику. Кто-то засмеялся — тонко, истерически. А потом рябой наборщик рядом с Леной, в одной жилетке, сорвал с себя картуз, подкинул его в чёрное морозное небо и закричал: «Ура-а-а!» — и толпа подхватила, и «ура» покатилось по Почтамтской от Ямского до Юрточной, и обратно, и ещё раз, и картузы, шапки, папахи полетели вверх, и фонари качались, и какой-то солдат целовал какого-то чиновника, а чиновник плакал.

Лена не кричала.

Она стояла, прижатая к холодной стене редакции, и чувствовала, как у неё бьётся сердце. Сильно, часто, гулко — в горле, в висках, в кончиках пальцев. Она машинально посчитала: сто двадцать. Тахикардия. Адреналин, сказал бы отец. Надпочечники. Она знала, отчего это бывает. И это знание ничуть не помогало.

Потому что она думала только об одном.

Амнистия.

Если царя нет — значит, нет и каторги. Значит, политических отпустят. Значит, отпустят всех. Значит, Мальцевская, Акатуй, Нерчинск, кандалы, цензорские штампы, три строчки раз в полгода — всего этого больше нет. Значит…

Мама вернётся.

Она сказала это вслух, шёпотом, и никто не услышал в рёве толпы. Мама вернётся. Через месяц. Через две недели. По железной дороге, через Иркутск, через Красноярск, через Тайгу — домой.

— Трофимова! — крикнул Великопольский с тумбы, увидев её. — Трофимова, вы слышали? Вы слышали?!

Она подняла к нему лицо, и он увидел, что она плачет, — она сама этого не знала, пока не увидела по его лицу, — и он спрыгнул с тумбы, неловко, едва не упав, и протолкался к ней, и схватил её за обе руки, в варежках, и тряс их, и говорил что-то, и она не слышала что.

Отец нашёл её через час.

Он прибежал с экстренного заседания городской думы — без шапки, в распахнутой шубе, с запотевшими очками, которые он то снимал, то надевал и всё равно ничего не видел. Он прорвался сквозь толпу, как прорывается ледокол, — откуда только сила взялась в этом сутулом, всегда виноватом человеке, — и обнял дочь, и поднял её, как маленькую, над мостками, и поставил обратно.

— Леночка! — Он задыхался. — Там… в думе… ты бы видела! Читают телеграмму — и тишина. Минута, две. Гласные сидят, как мёртвые. Растерянные. Не знают, что делать! Купцы, головы, тузы — и не знают! А потом встаёт Шотман и говорит: товарищи, надо создавать комитет… — Он засмеялся, мокро, громко. — Комитет! Общественной безопасности! Они уже создают! Губернатора — под арест!

— Папа, — сказала Лена. — Папа, амнистия?

— Будет! Обязательно будет! Керенский — министр юстиции, ты понимаешь? Керенский! Он защищал наших на всех процессах! Он первым делом… — Отец осёкся, снял очки, протёр их полой шубы и надел снова. — Леночка. Ты понимаешь, что произошло? Ты понимаешь? Без единой бомбы. Без единого выстрела — ну, почти. Само. История сделала сама. Как вода, которая течёт вниз. Я двадцать лет говорил — а мне не верили. Мне говорили: отнять надо, вырвать, кровью… А вот. Само. Сама история.

Он говорил это, глядя на толпу, на фонари, на летящие шапки, — но Лене показалось, что говорит он не ей и не толпе, а кому-то третьему, кого здесь нет. Спорит с кем-то. Доказывает. И выигрывает спор.

Кому — она не знала.

Ночью они пили чай в мезонине.

Внизу Фёкла молилась, громко, со всхлипами, за государя — «помазанника Божьего», «сиротинушку», — и отец махнул рукой: пусть. Самовар остыл, они не замечали. Лампа под зелёным абажуром горела ровно, и на столе лежал серый листок — один, тот самый, который Великопольский прочёл с тумбы и потом сунул Лене в руку, скомканный, на память.

— Где она будет спать? — спросила Лена.

Отец не понял.

— Мама. Когда приедет. Здесь же. В мезонине. Это же её комната. А я — внизу, в столовой, на диване. Или нет, я в зале. Папа, надо купить кровать. Нормальную, не эту. И перину. И… и что она любит есть? Папа? Что мама любит есть?

Отец смотрел на неё.

Он молчал долго. Дольше, чем нужно. Так долго, что Лена перестала улыбаться.

— Пельмени, — сказал он наконец. Тихо. — Она любила пельмени. Сибирские. С перцем. И… кедровые орехи. Щёлкала, как белка. — Он снял очки, и глаза у него без очков стали беззащитные, близорукие, детские. — Леночка. Двенадцать лет. Каторга — это… Ты же медик. Ты понимаешь, что она будет… не такая. Не такая, как я тебе рассказывал.

— Я понимаю, папа.

— Нет, — сказал отец. — Нет, ты не понимаешь.

И больше ничего не сказал.

Лена легла поздно, в третьем часу, и долго не могла уснуть. Сердце всё ещё билось часто — не сто двадцать, но и не семьдесят. За окном, на улице, кто-то пел пьяным голосом «Марсельезу», путая слова. Где-то стреляли — в воздух, от радости. Где-то звонили — то ли пожар, то ли просто так.

Она лежала и думала про пельмени с перцем и про кедровые орехи. И про то, что мама щёлкала их, как белка.

Это было первое, что она узнала о матери за двенадцать лет.

1.3. Белые повязки

Пристав второй части Елисей Петрович Очумелов проснулся третьего марта в семь утра с ясной головой и твёрдым намерением исполнять свой долг.

Долг его заключался в том, чтобы охранять порядок, а порядок — в том, чтобы всё оставалось как было. Он надел мундир, пристегнул шашку, расчесал усы, которые носил в память покойного батюшки, Петра Семёновича, служившего в этом же городе помощником полицмейстера ещё при Чехове и рассказывавшего потом до самой смерти, как водил писателя по злачным местам. Выпил чаю. Прочёл в «Сибирской жизни» обращение губернатора Дудинского к населению: сохранять спокойствие, поддерживать армию и ожидать «Царского слова» от Государя.