Доктор Живая

Лена закрыла учебник, но потом открыла его снова на той же странице и так и оставила раскрытым на пюпитре, на первом уроке. «Пусть, — подумала она, — пусть лежит раскрытым, как пробирка на столе, как выдвинутые ящики. Пусть в этом доме всё пока остаётся так, как оставили».

Она тихо опустила крышку рояля, чтобы та не стукнула, и услышала, как из кухни, где теперь не было свечи, Фёкла в темноте вполголоса читает «Живый в помощи Вышняго».

15.8. Пристань

Слух пришёл на рассвете, в пятом часу.

Лена не спала. Она сидела в мезонине на кровати, всё в том же чёрном бархате, который так и не сняла, с листком Гиппиус на коленях, и смотрела в окно на черёмуху и на колокольню Воскресенской церкви, которая из серой становилась розовой, как вчера и как позавчера, как будто ничего не случилось. Она смотрела и не думала, потому что думать было уже нечем, и ей оставалось только смотреть.

Слух пришёл с улицы, голосами. Сначала послышался один голос, женский и далёкий, откуда-то с переулка, потом два, а потом шаги, много торопливых шагов, которые направлялись не к центру, а вниз, под гору, к реке. Лена встала и открыла окно, и утренний воздух, холодный и сырой, тянувший с реки и пахнувший черёмухой и дымом, ударил ей в лицо.

Внизу, в переулке, бежали люди: бабы в наспех накинутых платках, мужик в исподней рубахе и без картуза, мальчишки, а за ними старуха с клюкой, которая не бежала, а ковыляла, крестясь на ходу.

— Что случилось? — крикнула Лена из окна.

Старуха подняла голову.

— На пристани, барышня! — крикнула она снизу. — Побитые лежат! Красные постреляли! Перед пароходом! Тюремных!

Лена осталась стоять у окна, и слово «тюремных» повторялось в ней, обрастая всем, что она знала: из тюрьмы, из губернской тюрьмы, той самой, куда на Пасху Фёкла носила передачу и где передачу не приняли, ответив: «Не положено. Списки», — из той тюрьмы, куда девятнадцатого апреля увели Марью Павловну.

Переодеваться она не стала. Взяв медицинскую сумку, ту самую, вчерашнюю, с кровью Коли Шпаковского на ремне, она пошла как была: в чёрном бархатном вечернем платье до пола, с японским платком на плечах, в туфлях на каблуке, в которых вчера танцевала «Дунайские волны».

Фёкла увидела её в сенях и ничего не сказала, а только сняла с гвоздя шубу, мамину, лисью, с тяжёлым подолом, и накинула ей на плечи поверх платка и бархата.

— Холодно у реки, — сказала Фёкла. — Сыро.

И перекрестила её.

К пристани шли все. Весь город, тот самый, что вчера стоял на Новособорной площади и кричал «ура» бело-зелёному флагу, теперь спускался под гору, по Магистратской, по Набережной, по Пристанскому спуску, к реке, и не бежал, а шёл, быстро и молча. Никто не разговаривал, никто не кричал «ура»; слышны были только шаги, сотни шагов, шарканье подошв по деревянным тротуарам, и один далёкий колокол, Троицкий, который не звонил, а бил, редко и мерно, как бьют, когда в доме покойник.

Лена шла среди них в шубе, накинутой на бархат, с сумкой в руке. Каблуки застревали в щелях между досками тротуара, и она, сняв туфли, пошла босиком, как в апреле в театре, с шалью, ступая по доскам, холодным, мокрым от росы и занозистым.

Когда они вышли на спуск, река открылась внизу вся и сразу. Томь в половодье была не рекой, а морем: широкая, мутная, жёлтая и быстрая, она разлилась на версты, до самого горизонта, до тёмной полосы заречного леса, залила заречные луга, кусты и острова и затопила нижние улицы у реки так, что дома стояли по окна в воде и по улицам плавали лодки. Деревянная пристань на сваях, с дебаркадером, с навесами и пакгаузами, была почти вровень с водой, и вода, подходя к самым доскам, лизала их и перехлёстывала через край.

У причала было пусто, и не осталось ни одного парохода: «Ермак», «Сибиряк», «Тобол», «Николай» — все ушли вниз ещё вчера вечером. Только у дебаркадера качались на воде обломки — доски, ящики, бочка, рваный мешок, из которого сыпалась в воду мука, расплываясь по жёлтой воде белым облаком, — да чья-то фуражка, да сорванный с древка красный флаг, мокрый и тяжёлый, который медленно уплывал по течению вниз, вслед за пароходами.

А на берегу, у пакгаузов, у самой воды, на досках причала, лежали они.

Они лежали в ряд, рядком, как кладут дрова или мешки на погрузку, человек тридцать, а может быть, и сорок; Лена не считала, она посчитает потом. Кто-то из грузчиков, из пристанских, уже успел накрыть их чем пришлось — рогожами, мешковиной, брезентом, старыми парусами, — и из-под рогож торчали ноги, босые, в сапогах, в ботинках, в валенках, в опорках, а одна нога была в женском ботинке на пуговках, с подмёткой, протёртой до дыры.

Вокруг стояла толпа в несколько сотен человек. Люди стояли кольцом на расстоянии, шагах в десяти, и не подходили, потому что боялись, а только смотрели. Бабы плакали, мужики сняли шапки, кто-то крестился, кто-то молился вслух, а кто-то кричал и рвался вперёд, и его держали.

И между толпой и рядом рогож расхаживал Очумелов.

Лена узнала его сразу. Это был бывший полицейский надзиратель, а потом бывший «товарищ Очумелов», заместитель начальника районной милиции, в шинели с красным бантом, тот самый, что в январе на вокзале рассыпался в любезностях перед присяжным поверенным Гомаровским, а в ночь разгона ставил галочки против фамилий депутатов.

Он был в той же самой солдатской шинели, серой, с медными пуговицами, и только бант на ней был другой: бело-зелёный, пышный, шёлковый, пришпиленный на то же место, на грудь слева, где ещё вчера красовался красный. Лена видела совершенно отчётливо, как видят в микроскоп, что сукно шинели под бело-зелёным бантом чуть темнее, чем вокруг, потому что не выгорело там, где полгода был приколот красный.

За Очумеловым шёл Елдырин, всё с тем же покорным лицом, в той же форменной фуражке без кокарды, и нёс в руке зажжённый фонарь; хотя было уже светло, совсем светло, и солнце вставало над заречным лесом, Елдырин шёл с фонарём, как будто ему велели его зажечь и забыли отменить приказание.

Очумелов держал в руках папку и карандаш и составлял протокол.

— Пиши, Елдырин, — говорил он громко, на всю пристань, чтобы толпа слышала, — пиши. «Протокол. Первого июня одна тысяча девятьсот восемнадцатого года. Мною, начальником… — он запнулся, — мною, исполняющим обязанности начальника районной милиции Сибирского временного… — он снова запнулся, — Сибирского… одним словом, новой власти… обнаружено на пристани…» Сколько их там, Елдырин?

— Не считал, ваше… господин… товарищ… — растерянно отозвался Елдырин, поднимая фонарь. — Не считал.

— Посчитай! Не стой! — Очумелов повернулся к толпе и заговорил ещё громче, с чувством, с дрожью в голосе, так, как говорят на панихиде: — Господа! Граждане! Вы видите! Вы — видите! Вот что они! Вот он, большевизм! Вот их «свобода», их «равенство», их «братство»! Убивать! Беззащитных! Безоружных! Заключённых! В спину! — Он поднял папку над головой. — Я составляю протокол! О злодеяниях большевиков! Для правительства! Для союзников! Для истории!

Толпа молчала.

— Я, господа, — сказал Очумелов, понизив голос и доверительно наклонившись к ближайшим, — я, господа, хочу, чтобы вы знали. Я при них служил. Да. Не скрываю. — Он прижал руку к бело-зелёному банту. — Но служил я по заданию! По заданию подполья! Был внедрён, господа! С самого октября! Чтобы изнутри! Чтобы знать! Чтобы предупреждать! — Выдержав паузу, он продолжал: — Сколько я людей спас, господа, вы не знаете. Никто не знает. Я молчу. Скромность. Но придёт время — узнаете.

И тут он посмотрел на Лену.

Он увидел её в толпе, босую, в шубе поверх бархата, с медицинской сумкой, увидел и узнал, и Лена видела, как он узнаёт, как в его маленьких заплывших глазках что-то щёлкает, точно костяшки на счётах: дочь Трофимова, члена ревкома, того самого, который уплыл.

И Лена видела, как он считает, — так же, как считал в январе на вокзале: «Присяжный поверенный? Юрисконсульт? Ах, юрисконсульт!» — и тут же рассыпался в любезностях, так же, как считал всю свою жизнь, прикидывая, кто победит, кто сильнее, кого надо бояться, а с кем можно не церемониться.

Наконец счёты щёлкнули.

Очумелов слащаво улыбнулся, поклонился ей, не выпуская папки, и сказал громко, на всю пристань:

— А вот и барышня Трофимова! Медичка! Сестра милосердия! Которая вчера, господа, — я знаю, мне доложили, — в гимназии наших раненых героев перевязывала! Под пулями! — Он прижал руку к сердцу. — Хоть и дочь, а наша. Бывает, господа. Бывает. Не по отцу судим — по делам. — И, наклонившись к ней, добавил вполголоса, интимно: — Я, барышня, вас всегда… уважал. Ещё с января. С вокзала. Вы помните? Я сразу понял, что вы не такая.

Лена смотрела на него, на бело-зелёный бант и на темнеющее под ним сукно, и ничего не сказала, а прошла мимо него к рогожам.

Толпа ахнула. Кто-то сказал: «Куда, барышня?», кто-то: «Не ходи, дочка, не смотри», а кто-то схватил её за рукав шубы, но она высвободилась.

Подойдя к первой рогоже, она опустилась на колени на мокрые доски, так что шуба легла вокруг неё лисьим мехом прямо в лужу, поставила рядом медицинскую сумку и подняла рогожу — так, как в анатомичке поднимают простыню с трупа на практических занятиях: быстро, чётко, одним движением от головы, чтобы увидеть лицо и опустить, если не то.

Под рогожей лежал пожилой мужчина с седой бородой, в пиджаке, убитый пулей в затылок, с выходным отверстием во лбу; лицо его почти не пострадало, и это было чужое лицо.

Она опустила рогожу и перешла ко второй. Там лежал молодой мужчина в студенческой тужурке, тоже с пулей в затылке, и тоже чужой.

Под третьей лежал священник в подряснике, с наперсным крестом, сорванным и болтающимся на цепочке. Лене показалось, что она знает его, что это отец Сергий из Воскресенской церкви, которого взяли двадцать восьмого, тот, что крестил её; но это был не он, а только похожий на него и чужой человек.

Под четвёртой лежал старик, и рядом с ним, аккуратно, вдоль тела, кто-то положил его палку, а на груди у него была «Анна» — орден Святой Анны третьей степени, за сорок лет беспорочной службы.

Это был Петухов, сосед через забор, отставной акцизный чиновник семидесяти двух лет, тот самый, что говорил ей: «Барышня, вы бы батюшке вашему сказали — не доведёт он Россию до добра».

Лена смотрела на него и на его «Анну», на красную эмаль и золотой ободок. Орден не сорвали и не взяли, его оставили, и старика расстреляли вместе с «Анной». Она закрыла ему глаза и опустила рогожу.

Под пятой лежала молодая женщина, курсистка, та самая, что носила записки; Лена так и не знала её имени. Её тоже убили пулей в затылок, и её длинные русые волосы, расплетшаяся коса, лежали на досках в луже, и вода шевелила их.

Под шестой лежал офицер в гимнастёрке без погон, и лицо его было разбито не пулей, а прикладом: его били перед тем, как убить. Лена опустила рогожу.

Подняв седьмую, она сначала увидела не лицо, а мех.

Мех был енотовый, серо-бурый, с чёрными подпалинами, потёртый, свалявшийся, вытертый на локтях, на подоле и на воротнике, и на шубе не хватало пуговицы, третьей сверху. Лена знала эту пуговицу и знала эту шубу с чужого плеча, великоватую, широкую, прямую и тёмную, которую Марья Павловна носила всё время, что Лена её знала, с Тайги, с прошлой весны, и не снимала ни в мороз, ни в оттепель, ни дома, ни на улице, словно броню.