Доктор Живая

— Нет, — сказала Лена. — Вы танцуете с Сибирью.

Лукаш посмотрел на неё и на секунду перестал улыбаться.

— Да, — сказал он. — С Сибирью. — И, помолчав, добавил: — Это — лучше.

Вальс кончился.

В третьем часу он проводил её домой. Шли пешком, потому что извозчиков не было: они то ли разбежались, то ли пили где-то, то ли спали. Шли по Почтамтской, мимо почтамта с выбитыми стёклами, потом по Магистратской и через мост над Ушайкой, где днём подобрали Ивана Тюменцева и где на мостовой ещё что-то темнело, но Лена не стала туда смотреть; потом переулками, мимо спящих домов, в которых кое-где ещё горели окна и пели, мимо Воскресенской церкви, белевшей в белой ночи.

Ночь эта была белой не по-настоящему, не по-петербургски, но всё же светлой, серо-голубой и без теней. Небо на севере, над рекой и разливом, было зелёным, как бутылочное стекло, а на востоке уже розовело. Черёмуха пахла так оглушительно, что кружилась голова, и кружилась сильнее, чем от шампанского.

Навстречу им по середине улицы, в обнимку, шли трое пьяных дружинников, студентов с повязками, и пели «Gaudeamus». Увидев чешского офицера с сестрой милосердия в вечернем платье под японским платком, они замолчали и неумело отдали честь, причём один левой рукой, а потом пошли дальше и снова запели.

Лукаш шёл рядом, не беря её под руку, просто шёл и рассказывал о Праге, о Влтаве, о Карловом мосте, на котором стоят статуи святых, и среди них святой Ян Непомуцкий, которого сбросили с моста в реку за то, что он не выдал тайну исповеди королевы. «Его утопили, сестра, — за то, что он молчал. Это — чешский святой. У нас все святые — за то, что молчали». Рассказывал о Будейовицах и о девяносто первом полку, где служил кадровым, — «двенадцать лет, сестра, и ни одного дня на своём месте», — и о том, как его отправили на фронт из-за собаки. «Из-за собаки, сестра. Честное слово. Швейк украл для меня пинчера. У полковника. Я пошёл с ним гулять по Пршикопам — и навстречу полковник. Он узнал свою собаку. И через неделю я был в маршевой роте». Рассказывал и о том, как в пятнадцатом году в Галиции сдался в плен вместе со всей ротой и со Швейком, потому что не хотел воевать за австрийского императора против славян. «Швейк сдался первым. Он сказал русским: “Осмелюсь доложить, мы давно вас ждём”». И о том, что Прага далеко, за двадцать тысяч вёрст, и он, может быть, никогда её больше не увидит, но не жалеет об этом.

Лена слушала и не слушала, глядя то на черёмуху, то на небо, то на его узкий профиль с пенсне и свежим шрамом на подбородке.

У калитки они остановились. Дом стоял тёмный, без единого огня, и только в кухне, может быть, горела свеча, но Лена этого не заметила, потому что не посмотрела туда.

— Это — ваш дом? — спросил Лукаш.

— Мой.

— Большой. — Он посмотрел на мезонин. — Как в романе. У Тургенева. Мы читали Тургенева в Праге. В гимназии. «Дворянское гнездо».

— Это не гнездо, — сказала Лена. — Это — дом большевика. Профессора химии. Члена ревкома.

Лукаш удивлённо посмотрел на неё, а потом понял, или, может быть, не понял, но сделал вид, что понял.

— Ваш отец? — Он помедлил. — Он — уплыл?

— Наверное.

Лукаш помолчал.

— Мне жаль, — сказал он и шагнул к ней.

Он шагнул медленно, давая ей время, давая возможность отступить, отвернуться или сказать «нет», так же, как в апреле, держа её руку секунду или две, давал ей возможность эту руку отнять. Она не отступила, и он поцеловал её.

Губы у него были тёплые, сухие и чуть горькие от табака и шампанского. Пенсне он снял, она не заметила когда, и держал его в пальцах у неё за спиной, так что сквозь бархат она чувствовала холодок металла. Щека его была гладкой, выбритой к вечеру, совсем не такой, как щетина Алмазова под кольдкремом, а иной. Его рука снова легла ей на поясницу, туда же, где лежала в вальсе, и чуть-чуть, не сильно, притянула её к себе. Японский платок соскользнул с одного плеча, и его пальцы коснулись открытой кожи, тёплой от вальса и прохладной от белой ночи.

И тело откликнулось. Лена почувствовала это сразу, с первого касания губ: снизу, от живота, вверх волной поднялось тепло, и пульс, которого она не считала, но знала, дошёл до ста, до ста десяти, а колени стали мягкими, как с поручиком Грушницким на Басандайке и как с Гомаровским в номере четырнадцатом в новогоднюю ночь, не так сильно, но так же. Будто где-то далеко, за рекой и разливом, ударил колокол, а потом второй, уже ближе, ближе, чем в апреле, когда он целовал ей запястье, и ближе, чем три дня назад, когда Алмазов держал её руку в артистической.

Это был её первый поцелуй после Гомаровского, через пять месяцев; она считала их, вернее, их считало тело.

Она знала, что может и не останавливаться, знала, что если не остановится сейчас, то через минуту откроет калитку, они пройдут через двор и поднимутся в мезонин, мимо кухни, мимо Фёклы, и тогда… И колокол ударил ещё ближе.

Она отстранилась сама, мягко, положив ладонь ему на грудь, на мундир, на пуговицы и на жарок в петлице, и чуть оттолкнув его.

— Не сейчас, поручик, — сказала она охрипшим, чужим голосом.

Лукаш смотрел на неё, и она видела, что он не обиделся и не удивился, только глаза у него стали другими, серьёзными.

— Не сейчас, — повторил он. — Хорошо. — Он помолчал и бережно, двумя пальцами, как поправляют чужое и драгоценное, поправил платок у неё на плече. — Я подожду.

И, улыбнувшись снова по-мальчишески, добавил:

— Мы стоим в Томске неделю. Может — две. Потом — на восток. На Иркутск. — Он помедлил. — Неделя — это много, сестра. В Праге за неделю влюбляются, женятся и разводятся.

Он поклонился, отдал честь как положено, правой рукой, в отличие от дружинников, и ушёл по переулку в белую ночь, мимо черёмухи, не оглядываясь и насвистывая «Дунайские волны».

Лена стояла у калитки и трогала пальцами губы, как трогают ожог. Потом она открыла калитку и пошла в дом, где в кухне, как она только теперь увидела, горела свеча.

15.7. Пустой дом

Фёкла сидела у кухонного стола одетая. Не в ночной кофте и не в исподнем, как сиживала обычно, когда дожидалась Лену допоздна, а по-уличному, по-праздничному, так, как одевалась к обедне: в тёмной юбке, в кофте с пуговками, в чистом переднике и в платке, повязанном под подбородком, словно собралась куда-то идти, да так и не пошла, или, напротив, пришла откуда-то и всё не решалась раздеться.

Перед ней на столе, в медном подсвечнике, стояла свеча, оплывшая почти до основания. Сколько же она так просидела? Когда Лена уходила в «Европу», свеча была ещё новая: Лена хорошо помнила, как Фёкла зажгла её, чтобы посветить барышне на крыльце, и было это в девять вечера, а теперь было уже три часа ночи, так что выходило, что Фёкла просидела здесь целых шесть часов.

Самовар стоял холодный, печь прогорела, и угли в ней подёрнулись золой; на столе рядом со свечой не было ничего — ни чашки, ни хлеба, ни шитья. А между тем Фёкла никогда не сидела без дела. Ни разу за все те годы, что Лена её знала, то есть с самого своего рождения, она не видела, чтобы Фёкла сидела сложа руки: та всегда что-нибудь шила, вязала, чистила, перебирала крупу, лущила горох или штопала, и казалось, что руки у неё попросту не умеют лежать.

Теперь они лежали на столе перед свечой, сложенные одна на другую, большие, красные, шершавые, со вздутыми венами, и лежали так, как лежат руки у покойницы.

Лена остановилась в дверях кухни. Японский платок соскользнул у неё с плеча, но она его не поправила. Фёкла подняла на неё глаза, и Лена поняла всё ещё прежде, чем та заговорила, — поняла по глазам, по рукам, по догоревшей свече, по платку, повязанному под подбородком, точно так же, как сегодня днём, на полу в коридоре гимназии, она поняла всё по одному цвету крови, ещё до того, как Коля успел открыть рот.

— Ушли, — сказала Фёкла и ничего больше не прибавила.

Лена не двинулась с места.

— Барин приходил, — заговорила Фёкла тихо, ровно, без всякого выражения, тем голосом, каким читают над покойником Псалтирь. — Вечером. В десятом часу. Как ты ушла, так через полчаса и пришёл. — Она помолчала. — С ним двое. Солдаты. С ружьями. Остались у калитки. А он вошёл.

Лена слушала.

— Собрал, — продолжала Фёкла. — Бельё. Своё. Три рубахи, исподнее, носки, — я ему сама в узел увязала, он не умеет. Книги, какие — не знаю, по химии, по-немецки, штук десять, в ремень стянул. Бритву. Мамкину ещё. — Фёкла сказала «мамкину», и Лена не сразу сообразила, что речь идёт о бритве покойного деда, которую мама подарила отцу на свадьбу. — Тетради. Свои. Из стола. Все. Сколько было, все забрал. Мне велел пустые ящики не задвигать. Чтобы, говорит, видно было, что пусто. Чтоб не искали.

Она снова замолчала, а потом, посмотрев на свечу, сказала:

— Я ему сказала: барышня в ресторане. С чехами. Позвать? Сбегаю, говорю. Тут недалеко. Минутное дело.

— А он?

— Сказал: не надо.

Фёкла помолчала.

— Сказал: «Не надо, Фёкла. Не буди». — Она подумала, припоминая. — Я говорю: да она ж не спит, она ж в ресторане. А он опять: «Не буди». Как будто не слышал. Как будто ты в мезонине спишь, маленькая. — И, помедлив, добавила: — Он, видно, так и думал. Что ты спишь.

Лена всё стояла в дверях.

— Потом сел, — сказала Фёкла. — В сенях. На лавку. Где шуба висит. Узел у ног, книги у ног. Солдаты у калитки курят, ждут. А он сидит. — Она перевела взгляд со свечи на Лену. — Долго сидел, Лена. Я в кухне стояла, в дверях, смотрела. Он сидел и на шубу смотрел. На барынину. На лису, которая на гвозде. Руку протянул, я думала, снять хочет. А он потрогал. Подол. Погладил, как кошку гладят. И сидел.

Лена перестала дышать. Подол — тот самый подол, в котором были зашиты двадцать семь червонцев, две тысячи керенками и записка Пепеляева, — и он этот подол погладил. Знал ли он? Или не знал? Почувствовал ли под рукой тяжесть и понял, что это значит, или просто гладил мамину шубу, потому что это была мамина шуба, а он уходил и больше никогда её не увидит?

— Сколько сидел? — спросила Лена, и голос показался ей чужим.

— Долго, — сказала Фёкла. — С полчаса. Может, больше. Солдат один заглянул в сени: товарищ, говорит, Трофимов, пароход. А он рукой махнул: сейчас. И ещё сидел. — Она перевела дух. — Потом встал. Взял узел. Книги. Посмотрел на лестницу. Наверх. В мезонин. — Фёкла помолчала. — Я думала, пойдёт. Наверх. Посмотреть. Он постоял. И не пошёл.

— И ушёл?

— Ушёл.

— Ничего не сказал?

Фёкла думала долго, словно перебирала в уме каждое слово, сказанное им за этот вечер, чтобы ничего не пропустить и ни в чём не ошибиться.

— Сказал мне, — ответила она наконец. — У двери. «Фёкла, — говорит, — ты смотри за ней». — И, помолчав, продолжала: — А я говорю: а кто ж ещё смотреть-то будет, Пётр Сергеевич. Я за ней с первого дня смотрю. — Фёкла опустила глаза. — Он кивнул. И ушёл.

Больше он ничего не сказал и даже не попрощался.

Лена стояла в дверях кухни в своём чёрном бархате, с японским платком, сползшим с одного плеча, и губы её ещё помнили поцелуй Лукаша у калитки, случившийся всего пятнадцать минут назад, — каких-нибудь пятнадцать минут. Пока она танцевала «Дунайские волны» в «Европе», отец сидел в сенях на лавке и гладил мамину шубу; пока она пила «Вдову Клико» из реквизированного ящика, отец ждал полчаса и больше, с солдатами у калитки, рискуя тем, что пароход уйдёт без него; а пока Пепеляев произносил свой тост «За Сибирь — свободную и свою», отец уже уходил переулком, с узлом в руке, к пристани.

Фёкла могла бы добежать до «Европы» за десять минут, но он сказал, что не надо. Он не хотел её видеть. Или, быть может, хотел, и хотел так сильно, что не мог. Лена этого не знала и понимала, что никогда уже не узнает, какое из двух было правдой.

— Иди, — сказала Фёкла и тяжело поднялась, опираясь на стол. — Иди наверх, Лена. Я тут. Я посижу ещё.

Но Лена пошла не наверх, к себе, а в кабинет.

Кабинет отца помещался на втором этаже, напротив лестницы в мезонин. Она поднималась по этой лестнице тысячу раз и всякий раз, проходя мимо его двери, слышала то скрип пера, то звон пробирок, то его кашель, то его голос, бормочущий формулы, а то и особую, отцовскую тишину, тишину человека, который думает. Даже когда его не было дома, когда он сидел в ссылке, в тюрьме или был в отъезде, кабинет оставался его кабинетом. Девочкой она пробиралась туда тайком и нюхала воздух, в котором смешивались табак, кислота, старая бумага и кожа, — так пахнул отец.

Дверь была открыта, и Лена вошла.

Свеча, которую она взяла у Фёклы, оплывшая и слабая, осветила комнату совсем немного, бросив жёлтый круг на стол, на пол и на стену, а всё остальное тонуло в серой полутьме белой ночи, сочившейся сквозь щели в шторах.

Здесь было пусто, но пусто не так, как бывает в комнате, где просто никого нет, а так, как пусто бывает в комнате, из которой ушли. Это были разные пустоты, и Лена знала это с тех пор, как не стало мамы, и ещё с января, с четырнадцатого номера в «Европе», когда коридорный открыл ей дверь и она увидела пустой шкаф, пустую вешалку, пустой стол и камин, растопленный для неё. Здесь камина не было.

Все шесть ящиков стола, три слева и три справа, были выдвинуты, как он и велел, чтобы их «не задвигать», и пусты совершенно: в них не осталось ни бумажки, ни карандаша, ни скрепки, он вычистил их так, как вычищают рану, и только на дне нижнего правого ящика лежала сухая крошка табака, и больше ничего.

Полки с книгами опустели наполовину. Он взял, как сразу увидела Лена, немецкие книги, Оствальда, Нернста, Вант-Гоффа, и свои собственные, то есть оттиски статей, которые писал сам, в серых обложках, с дарственными надписями от коллег. Оставил же он русские: Менделеева, Бутлерова, Меншуткина, учебники, а вместе с ними и всё, что не касалось химии, — Пушкина, Толстого, Чернышевского, Герцена в старых переплётах, с мамиными закладками. Всё это он оставил ей.

Шкаф с реактивами стоял открытым, и бутыли в нём были на месте; пустовала только одна полка, та, на которой он держал что-то такое, о чём Лена так ничего и не узнала, потому что он никогда об этом не говорил, а только отвечал: «Это не для тебя, Леночка. Это для дела».

Посередине стола, на зелёном сукне, протёртом его локтями до лысин, лежали две вещи.

Первой была пробирка, самая обычная, стеклянная, химическая, без пробки, вставленная в деревянный штатив на одно гнездо, а на дне её засох какой-то бурый осадок. Лена поднесла свечу и посмотрела на свет: осадок был бурый, кристаллический, с рыжим отливом. Окись железа или что-то другое? Этого она не знала, потому что была медичкой, а не химиком. Он то ли забыл пробирку, то ли не забыл, а нарочно оставил, как оставляют на столе недоделанную работу, думая про себя: «Вернусь — доделаю».

Второй была книга, толстая, в тёмно-синем коленкоровом переплёте, с загнутыми уголками страниц и с карандашными пометками на полях. Лена взяла её, посмотрела на корешок и узнала прежде, чем прочла.

«Вл. Ильин. Материализм и эмпириокритицизм. Критические заметки об одной реакционной философии». Москва. Издательство «Звено». Тысяча девятьсот девятый.

Это была та самая книга, которую отец оставил ей в ноябре, в первые недели своей власти, когда поговорить им было некогда, и на форзаце которой написал карандашом пять слов. Она тогда прочла её — всю, добросовестно, как читают учебник перед экзаменом, — и на полях остались её пометки: вопросительные знаки возле «поповщины», возле «лакеев» и «кривляк», и одно сердитое «это не довод» против целой страницы ругани. Мах, решила она тогда, честнее, и сказала ему это у избирательного участка, над полбутербродом с салом, а он ответил «потом поговорим». В феврале, после спора над гранками «Государства и революции», когда он, больной, в пледе, ушёл к себе, держась за стену, она поднялась в кабинет и молча положила эту книгу ему на стол: возвращаю, не убедил.

Он её не взял. Он увёз немецкие книги, свои оттиски, свои тетради, — а эту оставил там, куда она её положила, посреди стола, на зелёном сукне, раскрытой на форзаце. Как возвращают письмо, на которое так и не нашлось ответа.

Лена посмотрела на форзац, хотя знала, что там. Его почерком, мелким, торопливым, химическим, с наклоном влево и с недописанными окончаниями, было выведено карандашом:

«Чтобы поняла, за что мы».

Ни подписи, ни «Леночке», ни «папа», ни даты не было.

Чтобы поняла, за что — мы. Не «за что я», а именно «мы»: он и те, с кем он ушёл, ревком, Совдеп, ЧК, интернационалисты, Ференц, латыши, пароход.

Лена стояла с книгой в руках и смотрела на эти пять слов. Чтобы поняла… Он думал, что она не поняла, и думал, что если она прочтёт ещё раз, медленнее, без своих вопросительных знаков на полях, то поймёт, и тогда, может быть, простит, или придёт, или станет такой же, как он.

А она поняла давно, ещё в феврале, и без всякой книги. Она поняла, за что они, когда увидела, как разгоняют Думу, когда увидела мёртвого латыша со склада номер три, который смотрел на амура с ретортой, когда увидела, как Колю Шпаковского принесли на шинели, когда Марью Павловну ночью увели в ЧК. Она всё поняла, она просто не приняла. А он думал, что не принять можно, только не поняв.

Лена закрыла книгу и подумала о том, чего на столе не было.

Она подумала о списке, о копии студенческого списка с декабрьской сходки, на которой студенты подписывали резолюцию в защиту Учредительного собрания, а люди в кожанках переписывали их фамилии. Её фамилия стояла там седьмой, написанная её собственной рукой: «Трофимова Е. П., мед. ф-т». Отец принёс эту копию в декабре, сказал тем своим сухим голосом: «Списки имеют свойство пригождаться», — и положил её во внутренний нагрудный карман, и так и носил там всю зиму и всю весну, у сердца.

В ящиках было пусто, на столе лежали пробирка и книга, а списка не было: его он не оставил. Почему? Затем ли, чтобы белые не нашли у него в столе её фамилию, седьмую по счёту, в чекистской бумаге и не спросили, откуда у члена ревкома список контрреволюционных студентов, в котором на седьмом месте стоит его дочь, — то есть затем, чтобы её защитить? Или затем, чтобы там, на пароходе, этот список был при нём, на всякий случай, ведь списки имеют свойство пригождаться?

Лена стояла у пустого стола и не знала ответа.

Со свечой и с книгой она поднялась в мезонин. Медведи на картине, те самые, за которыми скрывалась ниша, смотрели на неё из темноты: медвежата на поваленном дереве, медведица, туман, — всё было как всегда.

Она поставила свечу на стол, рядом с маминой лампой под зелёным абажуром, с «Ундервудом» и с маминой фотографией, на которой стриженая женщина в арестантском бушлате насмешливо улыбалась, и потом обернулась к кровати.

И тут она увидела, что на подушке лежит лист тонкой папиросной бумаги, сложенный вчетверо, белый на белой наволочке и оттого почти невидимый; Лена заметила его только потому, что от складки на нём легла тень от свечи.

Она подошла, взяла его и развернула, хотя знала, что это такое, ещё до того, как развернула: знала по бумаге, по сгибам, истёртым и мягким, как ткань, по тому, что бумага была тёплая, — нет, не тёплая, это ей только показалось, — а по тому, что она пахла табаком, кислотой и кожей.

Это была Гиппиус, «У. С.», тот самый лист, один из двухсот, которые она в январе, после убийства Шингарёва и Кокошкина, отпечатала на «Ундервуде» с вырезки Михайлова. Отец взял его тогда со стола в столовой, прочёл, ни о чём не спросив, сложил вчетверо и положил во внутренний нагрудный карман сюртука, к списку. Она не знала, что он с ним сделает, порвёт ли, сожжёт или отдаст людям в кожанках, а он носил его всю зиму и всю весну рядом со списком, у сердца. В феврале она бросила ему это в лицо: «Ты положил один в карман. Рядом со списком», — и он ничего не ответил.

Теперь этот листок лежал на её подушке, без записки, без единого слова, без подписи, просто листок, и ничего больше.

Лена села на кровать, держа листок в руках, и поняла, что он поднимался сюда. Фёкла ведь сказала: «Посмотрел на лестницу. Постоял. И не пошёл». Не пошёл при Фёкле, но потом, когда Фёкла ушла в кухню, когда солдат заглянул в сени, он поднялся, тихо, по скрипучей лестнице, на которой знал каждую ступеньку, и вошёл в мезонин, в её комнату, где она будто бы «спала» и где её не было, потому что спать там было некому, — была только пустая кровать и пустая подушка.

И на эту подушку он положил листок, вынув его из нагрудного кармана, от сердца, а список оставил в кармане и ушёл.

Зачем? Вернул ли он листок потому, что тот был её, потому что это были её буквы, её «Ундервуд», её двести экземпляров? Или затем, чтобы листок не нашли у него белые, если возьмут, или красные, если станут обыскивать, ведь большевику держать при себе Гиппиус нельзя, это улика? Чтобы он не попал в архив ЧК, чтобы сохранился?

Или же он так попрощался — без слов, потому что словами не мог, потому что он был химик, теоретик, человек формул, а не слов, и слова у него находились только для спора, а для прощания их у него не было?

Она развернула листок и прочитала его при свече, и не потому, что не помнила, а потому, что так было надо.

Наших дедов мечта невозможная, Наших героев жертва острожная, Наша молитва устами несмелыми, Наша надежда и воздыхание, — Учредительное Собрание, — Что мы с ним сделали…?

Что мы с ним сделали. Мы.

Лена сложила листок вчетверо по тем же сгибам, положила его на ладонь и долго сидела так, не шевелясь.

Потом она встала и пошла вниз, в комнату за столовой, к Ференцу. Она и сама не знала, зачем идёт: Ференц ушёл, он сам сказал ей об этом вечером двадцать девятого — «Ni foriros», — и она знала, что его там не будет, и всё-таки пошла, как ходят после похорон по всем комнатам, чтобы проверить, что везде пусто, и окончательно в этом убедиться.

Дверь была открыта, и в комнате было пусто. Койка была застелена аккуратно, по-солдатски, серое одеяло подоткнуто под матрас без единой складки, подушка взбита, и на подушке ничего не лежало.

Не было ни скрипки, ни футляра, который всегда стоял у стены возле окна, ни винтовки, ни шинели на гвозде, ни котелка, ни ложки, ни кружки, всегда стоявших на подоконнике, — не было ничего, словно никто и никогда здесь не жил и словно никакого февраля не было вовсе.

Остался только рояль, старый рояль в углу под окном, на котором никто не играл с тех самых пор, как Лена в двенадцать лет бросила уроки. Крышка его была поднята, а Лена ни разу в жизни не видела её поднятой: Ференц на рояле не играл, он играл на скрипке, стоя рядом с роялем.

На пюпитре рояля лежала книга, маленькая, растрёпанная, в засаленной бумажной обложке с загнутыми углами. Это был учебник эсперанто, тот самый старый учебник, по которому учились в кружке при Совете военнопленных; Ференц выпросил его у учителя, седого австрийца, и учил по нему вечерами за своей дверью, шевеля губами, когда не играл.

Учебник был раскрыт на первой странице, на первом уроке. Лена подошла и поднесла свечу. Первый урок, «Unua leciono»: алфавит, произношение и первые фразы, простые, для начинающих, те самые, которые учитель писал на доске в апреле и над которыми Лена тогда не могла удержаться от смеха.

«La patro havas bastonon». — «У отца есть палка».

«La knabo havas pomon». — «У мальчика есть яблоко».

«Mi havas libron». — «У меня есть книга».

А внизу страницы, на полях, на белом, карандашом, неровными, крупными, старательными буквами, какими пишут люди, которым писать приходится редко, было написано:

«Mi havis violonon. Vi havas la domon. Adiaŭ».

Лена прочитала это медленно, слово за словом, как их учили.

Mi havis — у меня было; это прошедшее время, окончание «-is», которое они проходили на последнем уроке, перед Пасхой.

Violonon — скрипку; винительный падеж, окончание «-n».

Vi havas — у вас есть; это настоящее время.

La domon — дом.

Adiaŭ — прощайте.

«У меня была скрипка. У вас есть дом. Прощайте».

Лена стояла у рояля со свечой в руке. У меня была скрипка… Именно была, в прошедшем времени, как будто скрипки уже нет, как будто он заранее знал, что не сохранит её где-нибудь на пароходе, в Нарыме, в тайге или на фронте, ту скрипку с трещиной на деке и с одной чужой струной, которую он пронёс через плен, через Карпаты, через Галицию и через всю Сибирь.

У вас есть дом. Есть, в настоящем времени: у неё есть дом, пустой, без отца, без матери, без Ференца, без Марьи Павловны, дом, в котором остались книги, ниша, медведи, шуба и Фёкла. Он оставил ей дом, словно этот дом был его и он ей его отдал: солдат, которого вселили сюда по ордеру в феврале, уходя, оставил ей дом в собственность, и оставил на эсперанто.

И — прощайте. Не «до свидания», а «Adiaŭ». Он ведь знал «Ĝis revido», то есть «до свидания», они это учили, и всё-таки написал adiaŭ.