Доктор Живая

Но она не спросила, потому что поняла: если она спросит, ему придётся либо солгать, либо сказать правду, а и то и другое было бы опасно для него, опаснее, чем для неё. Он был красный отряд, она была барышня, и если его спросят, говорил ли он с ней, он должен иметь возможность сказать «нет» и не солгать.

— Dankon, — сказала Лена, то есть «спасибо» на эсперанто.

Ференц кивнул, потом снял с плеча винтовку и поставил её в угол, к печке, прикладом вниз. Открыв футляр, который принёс под мышкой и которого она до сих пор не заметила, он достал скрипку, ту самую, старую, тёмную, с трещиной на деке и одной чужой струной, подстроил её, склонив рыжую голову к грифу, поднял к подбородку и заиграл.

Лена узнала мелодию. Она слышала её в апреле, снизу, из-за двери, сидя в мезонине, и потом узнала, что её поют на всех конгрессах, во всех странах, хором и стоя, как поют гимн: это была «La Espero», «Надежда», гимн эсперантистов, на слова Заменгофа и на музыку какого-то шведа, имени которого Лена не помнила.

«En la mondon venis nova sento…» — «В мир пришло новое чувство…»

Ференц играл медленно, не так, как поют на конгрессах, торжественно, громко и хором, а тихо и протяжно, как играют колыбельную или как играют на похоронах. Скрипка пела в столовой, где на скатерти с бахромой стоял остывший самовар, где у граммофона, которого никто никогда не заводил, лежала стопка нот и где у печки стояла винтовка с красной повязкой на ремне; скрипка пела про новое чувство, которое пришло в мир, про братство всех людей, про мир без границ, про один язык для всех, а за окнами, в переулке, проезжал грузовик ЧК и не останавливался.

Доиграв, он опустил скрипку и постоял немного, потом положил её в футляр, закрыл его, взял винтовку, надел на плечо и поклонился Лене коротко, по-солдатски, щёлкнув каблуками, так же, как кланялся в первый день, в феврале, когда пришёл с ордером на комнату. И вышел.

Лена стояла у остывшего самовара и смотрела на дверь.

В мир пришло новое чувство, подумала она, новое чувство пришло и теперь уходит, пароходом, вниз по Томи.

Отец пришёл в тот же вечер, через час после Ференца, в девятом часу.

Она услышала, как скрипнула калитка, как он прошёл по двору, и узнала его шаги, которые узнала бы из тысячи, тяжёлые, чуть шаркающие, с остановкой на третьей ступеньке крыльца, где он всегда останавливался, потому что ступенька была выщерблена. Потом открылась дверь в сени, и он долго стоял в сенях, прежде чем войти.

Она стояла в столовой у окна, он остановился в дверях, серый, небритый, видно, целую неделю не брившийся, с красными, воспалёнными глазами, в мятом, грязном пиджаке с оторванной пуговицей, в сапогах, облепленных глиной, и на ремне поверх пиджака у него висела большая деревянная кобура с маузером.

Лена никогда прежде не видела его с оружием: ни в детстве, когда он приезжал из ссылки, бородатый, худой, пахнущий махоркой и вокзалом, и привозил ей кедровые шишки, ни в семнадцатом году, ни в октябре, ни в декабре, ни в январе, ни в феврале. Он всегда говорил, она это помнила, с усмешкой поправляя очки: «Я — химик, Леночка. Я — теоретик. Моё оружие — перо». И ещё пробирка, могла бы прибавить она. А теперь у него был маузер.

Он стоял в дверях и смотрел на неё, и Лена видела, как видят врачи, что он хочет что-то сказать: видела по губам, которые шевельнулись и замерли, по рукам, которые он поднял и опустил, по тому, как он сглотнул и кадык дёрнулся над грязным воротником. Он хотел сказать что-то важное, может быть, «уезжай», может быть, «прости», может быть, «я знаю, где ты была», может быть, «я вычеркнул тебя», может быть, «твоя мать гордилась бы тобой» или, наоборот, не гордилась бы, а может быть, просто «Леночка».

Но он ничего этого не сказал, а простоял так минуту, другую и потом спросил:

— Фёкла дома?

— На кухне.

Он кивнул и прошёл мимо неё так близко, что она почувствовала его запах, запах махорки, пота, пороха и ещё чего-то кислого, химического, как в его лаборатории, и вышел на кухню. Она слышала, как он тихо, коротко и неразборчиво говорил с Фёклой, как Фёкла что-то ответила, как он поднялся по лестнице в кабинет, ходил там пять минут, десять, и как спустился обратно.

Он прошёл через столовую мимо неё, не останавливаясь, и остановился только у двери, обернулся и посмотрел на неё в последний раз, долго, через очки, так, как смотрел, когда она была маленькая и болела скарлатиной, а он, приехав из ссылки на неделю, сидел ночью у её кровати, внимательно и тревожно, будто считал её дыхание.

И ушёл.

Калитка скрипнула, а Лена всё стояла у окна.

Она не знала, что видит его в последний раз, не знала, что следующая их встреча будет через полтора года, в декабре девятнадцатого, в другом городе, при других обстоятельствах, и что оба они будут уже другими. Она думала, что он придёт завтра или послезавтра, придёт за вещами, придёт попрощаться, потому что не может же он уйти, не попрощавшись. Так она думала.

Она поднялась в мезонин, легла одетая поверх одеяла и впервые за три ночи уснула.

15.5. Склад номер три

Её разбудила Фёкла в пятом часу утра тридцатого мая, в четверг, и разбудила не голосом, а рукой, тронув за плечо, так что Лена, открыв глаза, сразу села на постели, одетая и в ботинках, как легла с вечера. В мезонине было серо и светло: белые ночи в Томске не настоящие, не петербургские, но в конце мая заря с зарёй почти сходится, и темно бывает часа два, не больше. За окном, в сером свете, виднелась черёмуха у забора, вся белая и тяжёлая от цвета, а над ней поднималась колокольня Воскресенской церкви, розоватая от зари.

— Стреляют, — сказала Фёкла.

Лена прислушалась. Сначала стояла тишина, в которой слышны были только птицы да где-то далеко петух; потом издалека, со стороны Почтамтской или Набережной, донёсся сухой треск, похожий на то, как ломают хворост, — раз и другой, и после короткого перерыва длинная частая очередь, будто кто-то провёл палкой по забору. Это был пулемёт. И снова наступила тишина, и снова затрещал хворост.

— Началось, — сказала Лена.

Фёкла перекрестилась широко и медленно, по-старообрядчески, двумя перстами, хотя была православная; так она крестилась только в самых страшных случаях, когда умирала барыня и когда пришло известие о Кате.

— Куда пойдёшь? — спросила она.

— На пункт.

Фёкла не спросила, на какой пункт, потому что никогда ничего не спрашивала. Она молча подала Лене косынку с красным крестом, выстиранную, выглаженную и накрахмаленную, которую, как оказалось, приготовила ещё с вечера, и медицинскую сумку, проверенную и заново переложенную, где лежали бинты, вата, йод, нашатырь, шприц в футляре, шесть ампул с морфием, которые Лена с таким трудом добыла в клиниках через санитарку Кошеварову-младшую, а также пинцеты, ножницы, корнцанг, шёлк для швов и жгут. Кроме того, Лена увидела в сумке свёрток в чистой тряпице, в котором были хлеб, два варёных яйца и соль в бумажке.

— Поешь там, — сказала Фёкла. — Когда сможешь.

Пункт был устроен в Мариинской гимназии, в той самой, её собственной гимназии, где она проучилась восемь лет и кончила курс с серебряной медалью, где мадам Дюваль учила их танцам в актовом зале, батюшка, отец Никодим, преподавал Закон Божий, а рыжий историк Пётр Ильич в пенсне рассказывал про Французскую революцию так, что гимназистки плакали над Марией-Антуанеттой и тайком влюблялись в Робеспьера. В марте гимназию закрыли «на реорганизацию», и с тех пор в ней было пусто: классы стояли запертыми, парты были сдвинуты к стенам, в актовом зале громоздились штабелем стулья, а на стене темнел прямоугольник там, где прежде висел портрет покровительницы гимназии, государыни Марии Фёдоровны.

Михайлов выбрал её ещё в апреле. «Гимназия женская, — сказал он тогда, — на неё никто не подумает. Сторож наш, и ключи у сторожа. В подвале дрова, за дровами дверь во двор, со двора выход на Ефремовскую, а с Ефремовской можно уйти куда угодно». И Лена вместе с двумя курсистками и старой сестрой милосердия Анной Карловной, немкой, сухой, как вобла, прошедшей японскую войну, с апреля возила туда по ночам бинты, вату, корпию, йод, спирт, простыни, шины и носилки, складывая всё это в бывшем физическом кабинете. Там стояли длинные столы с цинковыми крышками, предназначенные для опытов и удобные для перевязок, была раковина с краном, из которого шла вода, и шкафы со стеклянными дверцами, где раньше хранились электрофорные машины и лейденские банки, а теперь стояли бутыли с карболкой.

Лена бежала туда не по улицам, а переулками и задами, как бегала в гимназию в детстве, когда опаздывала, через огороды, мимо сараев, мимо бань и мимо собачьих будок, возле которых собаки рвались с цепей и захлёбывались лаем. Стрельба то приближалась, то удалялась; один раз совсем близко, за углом, на Монастырской, грянули подряд три выстрела, раздались крик и топот сапог, и снова всё стихло. Лена прижалась к забору, переждала и побежала дальше.

На Ефремовской не было ни души, ставни были закрыты и ворота заперты, и только худая рыжая кошка сидела на заборе и умывалась, не обращая ни на что внимания, как будто никакого восстания не было, а был просто четверг, тридцатое мая, пять часов утра, и цвела черёмуха.

Сторож, старик Аким, в валенках, хотя на дворе стоял май, открыл ей дверь в подвале, за дровами, узнал её, кивнул и сказал:

— Барышня Трофимова. Раненько. — И, помолчав, прибавил: — Уже есть. Двое.

Двое было в шесть утра, к девяти их стало одиннадцать, а к полудню двадцать три.

Лена запомнила этот день не целиком, а кусками, как запоминают сны и как она потом всю жизнь запоминала все такие дни, которых будет много и из которых этот был первым.

Первым куском был юнкер, мальчик лет семнадцати, не больше, в гимназической фуражке и с бело-зелёной, сибирской повязкой на рукаве, которую, видно, нашили ночью, наспех, сестриной рукой, кривыми стежками. Пуля прошла ему через мякоть плеча навылет, не задев кости, и ему повезло. Лена разрезала рукав, промыла рану, засыпала её йодоформом и перевязала, а он лежал на цинковом столе, где когда-то показывали опыт с магдебургскими полушариями, бледный, с закушенной губой, и смотрел на неё снизу вверх с обожанием, ужасом и восторгом сразу.

— Сестра, — сказал он, — сестра, мы взяли склад?

— Какой склад?

— Номер три. — Он попытался приподняться. — На казармах, тридцать девятого полка. Мы с ночи там. Нас было двадцать. Капитан сказал: «Там винтовки, господа. Тысяча стволов. Возьмём — и город наш». Мы взяли, сестра, мы взяли. Там часовой был один, латыш, он спал, мы его… — Он замолчал. — А потом подошли красные, с пулемётом, с «Ермака», с парохода. И мы… — Он закрыл глаза. — Сестра, мы удержали?

Лена не знала и продолжала перевязывать.

Склад номер три, «Ермак» и «Сибиряк» были её донесением, тем самым, которое она передала Михайлову в апреле со слов Ольги, а Ольга со слов своего комиссара: что на складе номер три, в бывших казармах тридцать девятого полка, хранятся тысяча винтовок и сорок ящиков патронов, что пароходы «Ермак» и «Сибиряк» стоят под парами у пристани для эвакуации и что на «Ермаке» установлены два пулемёта. Она написала тогда эти слова карандашом, мелким почерком, на папиросной бумаге, шифром по ключу «Потанин», шестьдесят букв, и переписывала их три раза, чтобы не ошибиться; это была всего лишь бумага, цифры и слова, номер склада и имена пароходов. Теперь же номер склада лежал перед ней на цинковом столе с простреленным плечом и спрашивал, удержали ли.

Вторым куском был красногвардеец, но не тот, а другой: пожилой латыш, тот самый часовой со склада, который спал. Его принесли свои же юнкера, потому что бросить его было нельзя, а добить они не смогли. У него была глубокая штыковая рана в боку, и он лежал белый и молчаливый, глядя в потолок, где, как Лена только сейчас заметила, хотя за все гимназические годы не замечала ни разу, был нарисован плафон с аллегорией Науки: женщина в хитоне с факелом, а вокруг неё амуры с глобусом, циркулем и ретортой. Латыш смотрел на амура с ретортой и молчал. Анна Карловна перевязала его, покачала головой и сказала Лене по-немецки: «Bis zum Abend», что значило: до вечера.

Он умер к трём часам, не издав ни звука и всё так же глядя на амура с ретортой.

Третьим куском был Пепеляев, который пришёл в десять. Лена услышала его раньше, чем увидела, потому что в коридоре, у дверей физического кабинета, зазвучал его голос, спокойный, ровный и негромкий, голос, который, как помнила Лена, не повышался никогда, ни в марте, на квартире кооператора, ни в апреле, у печки, когда он говорил о складах, о пароходах и о Сибири, — голос человека, который не кричит, потому что его и так слышат.

— Где раненые? Здесь? Хорошо. Сколько? Хорошо. Кто старший? Хорошо.

Он вошёл, невысокий, широкоплечий и ладный, уже не в той серой шинели, которую снял, а в сером френче без погон, с широкой бело-зелёной повязкой на рукаве, с наганом в кобуре на поясе и с маленькой оранжево-чёрной ленточкой на груди. Он был небрит, глаза у него покраснели, но держался он совершенно спокойно, словно пришёл в мирное время инспектировать госпиталь в свой положенный день. На Лену он не смотрел, а смотрел на раненых, и, пройдя по очереди вдоль всех столов, у каждого останавливался и с каждым говорил, называя его по имени.

— Митя. Как плечо? Ничего. Заживёт. Ты — молодец. Вы все — молодцы. Склад — наш.

— Сергей Андреевич. Нога? Ничего. Отрежут — новую не дадут, так что берегите. Шучу. Не отрежут. Сестра — хорошая.

— Петров. Петров, слышишь меня? Петров. Ты — держался. Я знаю. Мне сказали. Спасибо.

Он знал по именам их всех, каждого из двадцати трёх человек, будь то юнкера, гимназисты, студенты, два прапорщика или старый капитан с седыми усами. Лена потом узнала, что он сам набирал их в феврале, марте и апреле, сам говорил с каждым и сам каждого записывал, но не в список, а в память, потому что списков он не вёл: списки находят.

Остановился он и у умирающего латыша со штыковой раной, постоял и посмотрел на него.

— Этот — чей?

— Красный, — сказала Анна Карловна. — Со склада. Часовой.

Пепеляев постоял ещё немного.

— Лечите, — сказал он и пошёл дальше.

У самой двери, уже уходя, он остановился, обернулся и впервые за весь этот приход посмотрел на Лену. Она стояла у цинкового стола в косынке и фартуке, с закатанными рукавами, в крови по локти, держа в руке корнцанг, и не могла отойти, потому что на столе стонал юнкер, уже другой, с пулей в бедре. Пепеляев смотрел на неё спокойно и внимательно, чуть прищурясь, так же, как смотрел в марте, у печки на квартире кооператора, когда увидел её впервые.

— Елена Петровна, — сказал он.

— Анатолий Николаевич.

— Склад наш, — сказал он и, помолчав, прибавил: — Благодаря вам. — И, снова выдержав паузу, продолжал: — «Ермак» ушёл, с пулемётами, вниз по реке. Но ушёл и больше не стрелял. Это тоже благодаря вам: мы знали, где он стоит.

Лена молчала.

— Вы лечите, — сказал Пепеляев. — Как договорились. — И через секунду добавил: — Не на улицу. Здесь.

— Как договорились, — сказала Лена.

Он кивнул и вышел, не подойдя к ней, не подав руки и ни разу не коснувшись её, ни на секунду и ни на миг дольше, чем было нужно.

Анна Карловна, которая всё видела, посмотрела на Лену поверх очков и, не отрываясь от перевязки, тихо и сухо сказала по-немецки:

— Ein guter Offizier. Er hat keine Zeit für Mädchen.

Это значило: хороший офицер, у него нет времени на девушек.

Лена не ответила, потому что вынимала пулю из бедра юнкера. Пуля оказалась тупоносой, русской, трёхлинейной, из винтовки со склада номер три.

Четвёртым куском был тот, кого принесли в половине второго. Его несли двое дружинников-студентов в фуражках с белыми кантами, держа за углы шинели, как носилки, и положили на пол в коридоре, потому что на столах места уже не осталось. Один из студентов, задыхаясь, закричал:

— Сестра! Сестра, скорее! Это — наш! Из технологического! У вокзала! В живот!

Лена вышла в коридор, опустилась на колени и узнала его. Это был Коля Шпаковский с их курса, с медицинского, тоже третьекурсник, который ещё на первом курсе сидел на анатомии через два ряда от неё, длинный и нескладный, в очках с толстыми стёклами, с вечно растрёпанными светлыми волосами, и на всех лекциях всегда первым поднимал руку, даже когда не знал ответа, начиная: «Позвольте, профессор…» Сухой и насмешливый прозектор Кузьмин звал его «наш вопросительный знак». Коля был из Каинска, сын станционного смотрителя, жил на стипендию и ходил в одной тужурке зимой и летом, а в сентябре, на самой первой лекции, когда Лена, единственная девушка в ряду, села рядом с ним, покраснел до ушей, уронил пенал и потом весь семестр с ней не разговаривал, а только смотрел на неё сбоку сквозь толстые очки. Он был вовсе не из технологического, а с медицинского, и студенты в суматохе ошиблись.

Он лежал на шинели, белый, в разорванной тужурке; в очках его не хватало одного стекла, а другое треснуло. Руки, прижатые к животу, были в крови, и под пальцами, под тужуркой, расплывалось тёмное мокрое пятно. Он посмотрел на неё сквозь треснувшее стекло и узнал.

— Трофимова, — сказал он шёпотом и улыбнулся. — Позвольте… вопрос…

— Молчи, Коля.

Она разрезала тужурку и рубашку, отняла его руки от живота и увидела рану. Она была медичка, третий курс, почти уже четвёртый, и знала анатомию хорошо, лучше многих; она знала, что под этой кожей лежит брюшная стенка, под ней брюшина, а под брюшиной петли тонкого кишечника, брыжейка и крупные сосуды. И по входному отверстию, по его месту, на два пальца левее и ниже пупка, по цвету крови, тёмной, почти чёрной, и по тому, как эта кровь шла, не толчками, а ровно, широко и неостановимо, она поняла, что задета брыжеечная артерия или подвздошная и что здесь, на полу в коридоре, у бывшего физического кабинета Мариинской гимназии, без хирурга, без эфира, без операционной и без переливания крови, которого тогда ещё никто толком не умел делать, сделать ничего нельзя, совсем ничего.

Он умрёт минут через двадцать, а может быть, через сорок. И она знала это сразу, с первого взгляда, как медичка и как диагност, так, как старые хирурги с первого взгляда на больного знают, кто выживет. Она прижала тампон к ране обеими руками, сильно, навалившись всем телом, и крикнула:

— Анна Карловна! Морфий!

Анна Карловна пришла, посмотрела и, ничего не сказав, ввела морфий, одну ампулу из шести, а затем, взглянув на Лену и покачав головой, ушла к другим, к тем, кого ещё можно было спасти.

Лена осталась. Она сидела на полу в коридоре своей гимназии, под той самой стеной, где когда-то висело расписание уроков и где они толпились на переменах, хихикая, толкаясь и читая друг другу записки от гимназистов из мужской гимназии, и держала тампон на животе Коли Шпаковского, а тампон намокал, она меняла его, и он намокал снова.

Коля смотрел на неё. Морфий подействовал, лицо его разгладилось, глаза затуманились, и ему не было больно, а было тепло, спокойно и странно.

— Трофимова, — сказал он шёпотом. — Позвольте… вопрос.

— Спрашивай.

— Вы… — Он облизнул губы. — Вы… почему вы всегда… садились рядом… со мной?

Лена смотрела на него и не помнила, почему. Она не помнила даже, что садилась рядом, и почти не помнила его самого: он был для неё «длинный, в очках, с вопросами», одна из сорока фигур в аудитории, на которые она не смотрела, потому что смотрела на профессора, на доску, на скелет или на препарат. Она садилась туда, где было свободно, а рядом с ним всегда было свободно, потому что никто не хотел сидеть рядом с «вопросительным знаком».

— Потому что ты всегда знал ответ, — сказала Лена.

Коля улыбнулся.

— Не… всегда, — сказал он. — Я… часто… не знал. Я поднимал руку… чтобы… вы… посмотрели.

И закрыл глаза.

Он умер в два часа десять минут. Лена посмотрела на часы, мамины, с крышкой, на цепочке, которые она носила теперь на поясе, как сестра милосердия, и запомнила время, как запоминают время смерти для истории болезни, как её учили. Она сняла с него треснувшие очки без одного стекла и положила их в карман фартука, потом встала, долго, до локтей, мыла руки под краном в раковине физического кабинета и пошла к следующему столу.

Пятым куском был тот, кого принесли в пятом часу, и принесли по ошибке. Студенты-дружинники, уже другие, не те, что принесли Колю, подобрали его на Почтамтской, у моста через Ушайку, где он лежал на мостовой лицом вниз, в шинели и без шапки. Перевернув его, они увидели, что повязки на нём нет, потому что красную он, видно, сорвал сам или потерял, и в горячке не разобрали, кто он такой, а взяли под руки и поволокли. Только в гимназии, в подвале, у дров, сторож Аким посветил ему в лицо фонарём и сказал:

— Э, да это ж краснюк.

Студенты остановились и переглянулись.

— Ну и что? — сказал один, молодой, с чёрными усиками. — Бросим, что ли? На дровах? Пусть сестра решает.

Его положили на последний свободный стол, у окна, где раньше стоял на треноге телескоп. Лена подошла и увидела конопатого.

Она узнала его сразу, по конопушкам, по оттопыренным ушам, по детскому, деревенскому, курносому лицу, сейчас белому как мел, так что конопушки казались на нём нарисованными, как морщины, которые она три дня назад рисовала Алмазову. Глаза его были закрыты, губы посинели; шинель на нём, кажется, была та самая, пахнущая мокрой шерстью и махоркой, на ремне висела пустая кобура, или нет, не кобура, а подсумок, тоже пустой. А за спиной, на ремне, болтался оборванный ремень от гармони, самой же гармони не было.

Пуля попала ему в ногу выше колена и раздробила бедренную кость, как Лена определила, прощупав её, и он потерял много крови, пока лежал на мостовой, но артерия осталась цела. Ногу, может быть, спасут, а может быть, и нет, но жить он будет, если помочь ему сейчас. Она туго наложила жгут выше раны, записала карандашом на бумажке время и сунула бумажку под жгут, как учили, разрезала шинель, штанину и кальсоны, промыла рану и засыпала её йодоформом. Потом наложила шину из двух длинных деревянных гимназических указок с медными наконечниками, которые Анна Карловна нашла в шкафу географического кабинета и принесла со словами «Für Schienen. Gut», и прибинтовала ногу.

Он очнулся, когда она бинтовала, и открыл светлые, голубые, мутные глаза, но, посмотрев на неё, не узнал, а увидел только косынку, крест и руки в крови, потом окно, за стеклом которого в майском небе звонил колокол, и плафон с аллегорией Науки, с амуром и ретортой, и не понял, где он.

— Барышня, — сказал он хрипло. — Барышня… где я?

— В госпитале.

— В нашем?

Лена помолчала.

— В госпитале, — сказала она.

Он закрыл глаза, потом открыл их снова, посмотрел на неё внимательнее и узнал. Лена видела, как он узнаёт её, как в мутных голубых глазах медленно, через боль и потерю крови, что-то проясняется и как он вспоминает Ботанический сад, прострелы и латынь, которой она его прогнала, Иордань, крест в проруби и крещение украдкой под шинелью, ресторан, ночь разгона и своё «пойдёмте, барышня, батюшка ваш велел». Узнав её, он испугался, но, как видела Лена, не за себя, а за неё: за то, что она здесь, с ними, в бело-зелёном госпитале, она, дочь товарища Трофимова.

— Барышня, — сказал он шёпотом, — а батюшка-то ваш… знает?

Лена посмотрела на него.

— Молчи, — сказала она. — Береги силы.

Он послушно замолчал, как тогда, в Ботаническом саду, когда она сказала ему по-латыни «Pulsatilla patens» и он ушёл. А потом, когда она закончила перевязку, сказал ещё:

— Гармонь… потерял. У моста. — И, помолчав, добавил: — Жалко. Батина.

— Найдётся, — сказала Лена.

— Не, — сказал конопатый. — Не найдётся. — И улыбнулся синими губами. — Ну и ладно. Всё одно — не играл бы больше. Какая теперь игра.

Анна Карловна подошла, посмотрела на шину из указок, кивнула и сказала по-немецки:

— Gut gemacht. — Это значило: хорошо сделано. И, помолчав и глядя на конопатого, прибавила: — Und was weiter? — То есть: и что дальше?

Лена не знала, что дальше. Дальше, как она узнает потом, его унесут ночью, но не дружинники и не красные, а сторож Аким и ещё какой-то мужик с подводой: Аким, оказывается, знал его мать, которая торговала молоком на Базаре. Они увезут его в слободу за Ушайку, к матери, спрячут в бане, и мать будет выхаживать его до августа, и нога срастётся, но криво, так что он будет хромать. А в сентябре его, хромого, мобилизуют в Сибирскую, бело-зелёную армию, потому что брать будут всех, и он будет воевать за белых против красных, с которыми уходил в феврале, креститься под шинелью и играть на чужой гармони.

Но всё это случится потом, а сейчас Лена стояла у стола, где раньше стоял телескоп, смотрела на конопатого и думала о том, что вот он и ещё раз, хотя она думала, что никогда больше; что был Ботанический сад, была Иордань, был разгон, была запись в Красную армию, а теперь склад номер три, и это уже пять раз; что он всё время оказывается там, где она, как будто их кто-то нарочно сводит, и зачем — она не знала.