Доктор Живая

И когда она прижимала бороду к его подбородку, к ямочке, его рука медленно поднялась и легла на её правое запястье, на ту руку, которой она держала бороду; пальцы его легли чуть выше края рукава, туда, где бьётся пульс, так же, как в первый раз, в марте, на квартире кооператора, когда он пожал ей руку и задержал её на секунду дольше, чем было нужно. И сейчас он задержал её на секунду, на две, на три.

Лена не отняла руки, да и не могла отнять, потому что держала бороду, а лак ещё не схватился.

Она стояла над ним, наклонившись и держа бороду на его подбородке, а он сидел, держа её запястье, и смотрел на неё в зеркало, и она тоже смотрела на него. В зеркале сидел старик, седой, лохматый, с залысиной, с кустистыми бровями и окладистой бородой, с морщинами и мешками под глазами, купец второй гильдии Сила Ерофеич, но глаза у старика были его, тёмные и блестящие, и смотрели они на неё.

Она почувствовала, как откликнулось тело: снизу поднялось тепло, пульс участился, но считать его она не стала. Так было с поручиком Лукашем, когда он поцеловал ей запястье, и так было с флаконом «L’Heure Bleue»: далёкий колокол, только звучал он теперь ближе, чем с Лукашем.

Михайлов у двери кашлянул, и Алмазов убрал руку. Лена выпрямилась; борода держалась.

— Готово, — сказала она хриплым голосом и откашлялась. — Пенсне. Поддёвка. Картуз.

Алмазов надел пенсне и встал. Михайлов подал ему длинную синюю суконную поддёвку, и он надел её, а потом надел и картуз с лакированным козырьком, чуть-чуть сгорбился, как сутулятся старики, слегка подогнул колени и посмотрел в зеркало.

Из зеркала на них смотрел купец лет пятидесяти пяти или шестидесяти, седой, бородатый, сутулый, в поддёвке, в картузе и в железном пенсне, один из тех купцов, каких Лена видела сотнями на Базаре, у Второва, в соборе на Пасху, в очереди на пароход, купец, на которого никто не посмотрит дважды и которого невозможно запомнить.

Алмазов долго смотрел на себя, поворачиваясь то одним профилем, то другим, поправил бороду, поправил картуз, сгорбился сильнее, потом выпрямился и снова сгорбился.

— Купец второй гильдии, — сказал он другим голосом, хриплым, старческим, с сибирским оканьем, и Лена не знала, что он так умеет. — Сила Ерофеич. Торгую, значит, мануфактурой. В Новониколаевск — к свояку. На свадьбу. Внучку замуж выдаём. — Он засмеялся старческим, дребезжащим смехом, а потом сказал своим обычным, бархатным голосом: — Хорошая роль. Маруся не узнает.

Он повернулся к Лене и поклонился, но уже не по-военному, а по-купечески, в пояс, медленно, по-стариковски, и, выпрямившись, тихо сказал своим голосом:

— Мадемуазель, вы гримируете лучше, чем танцуете. — Он помедлил. — А танцуете вы лучше всех в Сибири. Я видел, в апреле, с галёрки. — И, помолчав, прибавил: — Не я один.

Лена вздрогнула.

— Когда всё кончится, — сказал Алмазов, — а оно кончится скоро, мадемуазель, через неделю, через две, — я вас найду. Мне понадобятся люди с самообладанием, с головой, с руками, которые не дрожат. — Он посмотрел на её руки. — В штабе. Или на сцене. Сибири нужна будет сцена, армии нужна будет сцена; без сцены не бывает армии. Это я вам говорю как бывший несостоявшийся актёр.

— Почему вы не стали актёром? — спросила Лена.

Алмазов подумал.

— Потому что в театре, мадемуазель, — сказал он, — всегда знаешь, чем кончится пьеса. А я люблю, когда не знаю.

Михайлов открыл дверь.

На рассвете Лена провожала «купца» до пристани. Михайлов не пошёл, потому что его тоже искали и у него тоже было лицо, и пошла одна Лена, в косынке сестры с красным крестом, с медицинской сумкой, рядом с «купцом», как идут сиделка и больной старик. Он тяжело, по-стариковски опирался на её руку, шаркал ногами и кашлял, а Лена чувствовала под рукавом поддёвки его руку, сильную, молодую и горячую.

Пристань в пятом часу утра была полна народу. Томь в половодье, широкая, мутная, жёлтая и быстрая, разлилась до самых заречных лугов, и пароходы стояли у дебаркадера, у самого берега: «Тобол», «Николай» и ещё один, без имени, со старым названием, замазанным краской. Над пристанью клубились пар и дым, ревели гудки, толкались грузчики с мешками, бабы с узлами, мешочники, солдаты, настоящие купцы с сундуками, а у сходней на «Тобол», первый пароход на Новониколаевск, стояли двое: красногвардеец с винтовкой и человек в кожанке с маленькой картонкой в руке. Это была фотография; Лена видела её издали, маленький прямоугольник с белым краем.

Человек в кожанке смотрел в лицо каждому, кто поднимался по сходням, потом на картонку и снова в лицо; мужчин он осматривал всех, а женщин пропускал.

Они встали в очередь, Лена с сумкой и «купец», который опирался на её руку и кашлял. Очередь двигалась медленно, а человек в кожанке всё смотрел, переводя глаза с картонки на лицо и с лица на картонку. Одного, молодого, в студенческой тужурке, с усиками, он остановил, долго сравнивал и отпустил. Другого, высокого, в пальто с бобровым воротником, тоже остановил и сравнивал, и красногвардеец снял с него шляпу, а человек в кожанке долго смотрел ему в лицо и потом махнул рукой: проходи.

Подошла их очередь. Лена шагнула вперёд, человек в кожанке посмотрел на неё, на косынку, на крест, на сумку, и кивнул: проходи, сестра. Лена прошла на сходни и обернулась.

«Купец» стоял перед человеком в кожанке, сгорбленный, в поддёвке и картузе, с окладистой седой бородой, в железном пенсне, опираясь на палку, которую дал ему Михайлов. Человек в кожанке посмотрел ему в лицо, потом на картонку.

Секунда. Две. Три.

Лена стояла на сходнях не дыша, и сердце у неё колотилось сто сорок, сто пятьдесят раз в минуту. Она знала, что на картонке снят красивый, уверенный тридцатисемилетний человек с подкрученными усами и взглядом из партера, а перед человеком в кожанке стоит шестидесятилетний купец с окладистой седой бородой и мешками под глазами, нарисованными её рукой, сурьмой, разведённой маслом.

— Куда, дед? — спросил человек в кожанке.

— В Новониколаевск, сынок, — прохрипел «купец», с сибирским оканьем. — К свояку. На свадьбу. Внучку, значит, замуж…

— Проходи, — сказал человек в кожанке и отвернулся к следующему.

«Купец» прошаркал по сходням мимо Лены, сгорбленный, опираясь на палку и кашляя, и, проходя, чуть-чуть, едва заметно коснулся пальцами её руки, запястья, там, где бьётся пульс, и ушёл на палубу.

Лена сошла на берег и стояла в толпе у дебаркадера, пока «Тобол», дав длинный хриплый гудок, медленно, задним ходом отваливал от пристани, разворачивался на мутной жёлтой воде и уходил вверх по Томи, против течения, к Оби, к Новониколаевску. На корме, у поручней, стоял сутулый седой купец в поддёвке и картузе; он не махал, а только смотрел на берег, и Лена тоже не махала.

К семи утра она вернулась в театр. Ольга была уже там, в артистической, у зеркала, и, увидев Лену, ни о чём не спросила, а только посмотрела на ящик у зеркала, на открытую коробку с париками, на баночку с лаком, на сурьму, на пуховку, на кольдкрем и на пустую картонку с надписью «Купец Сила Ерофеич».

— Ушёл? — спросила Ольга.

— Ушёл.

Ольга взяла баночку с кольдкремом, открыла её и стала втирать крем в руки, медленно и тщательно, между пальцами, как делала всегда после спектакля.

— Лучшая роль сезона, — сказала она. — Жаль, без аплодисментов. — И, помолчав, спросила: — Он хоть поклонился?

— Поклонился, — сказала Лена. — В пояс. По-купечески.

Ольга засмеялась.

— Актёр, — сказала она. — Настоящий. Пропал для сцены. — И, помолчав, глядя в зеркало, спросила: — Он руку тебе держал? Когда бороду клеила?

Лена не ответила.

— Держал, — сказала Ольга. — Он всем держит. Мне тоже держал, в апреле, когда я ему документы передавала. — Она вытерла руки. — Он, мадемуазель, такой же, как наш харбинский друг, только наоборот. Тот ничего не берёт, но всё помнит, а этот берёт всё, что дают, и ничего не помнит. — Она помедлила. — Через неделю он будет генералом. Через месяц забудет, как тебя зовут.

Лена смотрела на свои руки, на пальцах которых осталась серо-синяя сурьма от морщин, нарисованных ею на его лице, и не стала смывать её до самого вечера.

15.4. Мариинск

Двадцать пятого мая, в субботу, к вечеру, телеграф в ревкоме перестал стучать.

Он не сломался, а именно перестал, и Лена узнала об этом от Ольги, а Ольга от своего комиссара, только не от того, с которым ушла в ночь на двадцать седьмое (нет, это было раньше), а от другого, из телеграфной роты, круглолицего, с золотым зубом, который приходил на все её концерты и сидел в первом ряду, приоткрыв рот. Этот комиссар из телеграфной роты, бледный, сказал Ольге за кулисами шёпотом: «Мариинск молчит. С трёх часов. Мы стучим, а там молчат. Потом застучали, но не наши. Ответили: “Ждите гостей”». И засмеялся нехорошо, как смеются люди, которым страшно.

— Чехи, — сказала Ольга Лене вечером в артистической, снимая грим. — Взяли Мариинск. Сегодня. — Она стёрла кольдкремом румяна со щеки. — Говорят, без боя. Подошли эшелоном, вышли из вагонов, построились и вошли. Красные даже не стреляли. Разбежались.

Лена сидела на табуретке у зеркала, на той самой, на которой через два дня будет сидеть Алмазов, смотрела в стену и повторяла про себя одно только слово: Мариинск.

Думала она при этом не о чехах, а о маленьком деревянном доме на окраине Мариинска, в котором никогда не была, но который видела по письмам так ясно, словно сама жила в нём. Грушницкий писал ей оттуда летом пятнадцатого года, когда приезжал в отпуск: «Мама варит варенье из смородины, и весь дом пахнет так, что я не могу думать ни о чём, даже о Вас. Из окна видна Кия — мелкая, быстрая, с перекатами. Мама спрашивает, кто Вы, а я молчу». Мама Грушницкого была вдова почтмейстера, та самая, которая в декабре сказала ей на кладбище «он вас любил», и сын её лежал теперь на Вознесенском кладбище, под берёзой, и жемчужной нитки на его кресте уже не было.

Знает ли она, подумала Лена, и подумала не про чехов, а про жемчуг, про то, что Лена приходила на могилу, про то, что сын её любил. Наверное, не знает, решила она, наверное, ей никто ничего не сказал.

И Лене вдруг захотелось сейчас же, сию минуту, сесть в поезд и поехать в Мариинск, к ней, к маме Грушницкого, сесть у неё в доме, где пахнет смородиной, и сказать: я та, о ком он молчал. Сказать не для того, чтобы что-то объяснить, а просто для того, чтобы она знала, что кто-то ещё его помнит.

Но поезда на Мариинск больше не ходили, и между Томском и Мариинском лежали теперь фронт, чехи, разобранные пути и три года.

Двадцать шестого, в воскресенье, чехи взяли Новониколаевск.

Это было уже не «без боя». В Новониколаевске в ночь на двадцать шестое восстало подполье, офицеры, такие же, как в Томске, и к утру город оказался в их руках; чешские эшелоны, стоявшие на станции, вышли из вагонов и помогли. Красные бежали, частью на пароходах вниз по Оби, частью на лошадях на юг, к Барнаулу. Телеграф в Томском ревкоме молчал теперь уже на два направления, на запад и на юго-запад, и работала только Тайга, на восток, на Красноярск, да и то с перебоями.

Город узнал обо всём к полудню, и узнал не из газет, потому что газеты не вышли, ни «Знамя революции», ни «Известия», а так, как узнают города в такие дни: от извозчиков, от торговок на Базаре, от телеграфисток, от гимназистов, бегавших по улицам с горящими глазами, от баб у колонок. По улицам ходило: «Новониколаевск взяли», «Чехи идут», «Через неделю будут здесь», «Через три дня», «Завтра», «Союзники!»

И город разделился прямо на улице, у Лены на глазах.

На Почтамтской, у бывшего магазина Второва, где помещалась теперь «Губернская продовольственная управа», стояла за хлебом длинная очередь человек в двести, бабы, старики, гимназисты, и по этой очереди, как огонь по сухой траве, бежало: «Чехи! Новониколаевск!» Одни крестились быстро, украдкой и мелко, как конопатый на иордани, другие бледнели, сжимали губы и оглядывались, но вслух не говорил никто, ни те, ни другие, потому что город был ещё красный и ещё не знал, кто победит.

Только одна дама, в шляпке со страусовым пером и в пальто с поношенным каракулевым воротником, не выдержала и сказала громко, на всю улицу:

— Ну, слава Богу! Дождались!

На неё посмотрели все двести человек, а красногвардеец у дверей управы, молодой, с винтовкой, медленно сделал шаг в её сторону. Дама побелела и юркнула за угол, придерживая шляпку, а красногвардеец, постояв, вернулся к своим дверям.

Двадцать седьмого, в понедельник, в тот самый день, когда Алмазов уплыл на «Тоболе», вернулась из Мариинска Кошеварова.

Приехала она не поездом, поскольку поезда не ходили, а на подводе, с какими-то мешочниками, по тракту, через тайгу, двое суток без сна, и прямо с подводы, не заходя домой и не переодевшись, пыльная, в съехавшей шляпке, с узлом в руках, явилась в дамский комитет.

Дамский комитет, вернее то, что от него осталось, собирался теперь не у Кошеваровой, в квартире которой по ордеру жили два латыша-красногвардейца, а у вдовы протоиерея Смирнова, в маленьком флигеле на Монастырской, за Богородице-Алексеевским монастырём, в комнате с лампадами, с геранями на окне и с портретом покойного протоиерея в рамке из ракушек. Собирались по понедельникам, шили бельё «для больных», как это называлось, хотя все понимали, для каких больных, вязали носки, пили морковный чай с сахарином и шёпотом пересказывали друг другу слухи.

Лена пришла туда в тот понедельник по заданию, потому что Михайлов велел ей: «Сходите к дамам. Послушайте. Дамы иногда знают больше, чем штаб». Дамы и вправду знали много, хотя и не всегда правду.

Кошеварова вошла, когда пили чай, и остановилась в дверях, пыльная, в съехавшей шляпке, с узлом, с покрасневшими от бессонницы глазами, и молчала, и все двенадцать дам замолчали, глядя на неё, и вдова протоиерея замерла с чайником в руке, и Лена у окна тоже замерла.

— Медам, — сказала Кошеварова хриплым, торжественным, дрожащим голосом. — Медам. Я видела.

Она опустилась на стул у двери, прямо с узлом в руках, и начала рассказывать.

Рассказывала она долго, час и больше, а дамы слушали, не дыша, не допивая чая и не шевелясь, так, как в древности, наверное, слушали вестников, прибежавших с поля битвы. И Лена видела, как Кошеварова, рассказывая, сама с каждой фразой всё больше верит своему рассказу, словно рассказ существовал сам по себе и она не говорила его, а слушала вместе со всеми и удивлялась.

— Они вошли в субботу, медам. В субботу, в три часа пополудни. Я сидела у сестры, у окна, у сестры окно выходит на Тюремную улицу, напротив тюрьмы, где Василия Андреевича, мужа сестры, держали с марта… И вдруг тишина. Медам, понимаете, тишина! Красные на улице были, ходили, кричали, и вдруг их нет, пусто, как будто метлой вымело. А потом топот, мерный такой: раз-два, раз-два. И песня, не наша, чужая, протяжная такая, красивая, на непонятном языке. И из-за угла, от вокзала, идут.

Она перевела дух.

— Идут, медам, строем, человек двести, в серо-зелёном, в аккуратном, в фуражках, с винтовками на плечах. Молодые все как один, румяные, бритые, чистые, — медам, вы не поверите: чистые! После всего этого… после этих наших… в шинелях, в обмотках, в соплях… а эти чистые, как на параде. И поют. А впереди офицер на коне, высокий, светлый, с саблей, красавец. Медам, — она понизила голос, — красавец.

— А цветы? — спросила вдова протоиерея. — Говорили, цветы…

— Цветы, — сказала Кошеварова, и глаза у неё сделались мокрыми. — Цветы, медам. В винтовках, в стволах, у каждого по цветку. Черёмуха, медам, белая. Сирень. Жарки, оранжевые, сибирские. Как на Пасху, как на крестный ход. Двести винтовок, и в каждой цветок. Это им гимназистки наши, мариинские, нарвали, выбежали на улицу и стали втыкать… и они не отказывались, медам. Улыбались, кланялись. «Дъекуеме». Это по-ихнему «спасибо».

— Ах, — сказала одна из дам, полковница Свиридова, с бородавкой на подбородке. — Ах.

— А тюрьма? — спросила Лена от окна. — Тюрьму открыли?

Кошеварова посмотрела на неё, не сразу узнала, а потом узнала.

— Леночка! Деточка! — Она протянула к ней руки. — Открыли, деточка, открыли. Через час. Вошли и открыли. Василий Андреевич вышел худой, страшный, седой весь, сестра в обморок… А он встал на колени перед чехом, перед простым солдатом, и руку ему поцеловал. — Она помолчала. — А чех смутился, поднял его, сказал что-то по-своему и дал ему цветок из винтовки. Черёмуху.

Дамы плакали, все двенадцать, и вдова протоиерея, сама того не заметив, поставила чайник мимо подноса, прямо на скатерть.

— Это союзники, медам, — сказала Кошеварова и встала вместе с узлом. — Я же говорила. Я же вам говорила, в апреле, в теплушке, Леночка помнит, что придут японцы к Пасхе. Японцы не пришли, пришли чехи. Но это всё равно. Это союзники, это Европа. Это значит, про нас не забыли. Значит, кончилось.

Она подняла узел, развязала его и бережно, двумя руками, достала увядшую ветку черёмухи, сухую, коричневую, с осыпающимися лепестками.

— Это он мне дал, — сказала она. — Василий Андреевич. Ту самую, которую ему чех. А я вам привезла.

И она положила черёмуху на стол, под портретом протоиерея в раме из ракушек.

Двенадцать дам молча смотрели на сухую черёмуху, как смотрят на мощи.

Лена смотрела тоже и думала о том, что вот сухая черёмуха из винтовочного ствола стала святыней, что было двести винтовок, в каждой по цветку, и ни одного выстрела.

Она вспомнила Швейка на станции Тайга, с Жучкой, которую он продавал как «сибирскую пятнистую гончую», вспомнила, как он говорил: «Осмелюсь доложить, товарищ, я — интернационалист», и как она тогда смеялась.

Интересно, подумала она, нёс ли Швейк тоже в винтовке черёмуху, и кому он её потом продал?

Но она не засмеялась, потому что дамы плакали.

А в тот же понедельник, ночью, начались аресты.

ЧК, та самая, губернская, помещавшаяся где-то на Почтамтской, в бывшем купеческом доме, в подвалах которого прежде держали вина, а теперь держали людей, проснулась, как просыпается зверь, которого ткнули палкой. Двадцать седьмого взяли тех троих из «Закупсбыта», с фотографией; двадцать восьмого ещё семерых: двух офицеров, одного эсера из бывшей Думы, одного священника из Воскресенской церкви, одного гимназического учителя, одного присяжного поверенного и одну курсистку, которая носила записки; двадцать девятого ещё одиннадцать. Брали ночью: подъезжали на грузовике, на одном из двух грузовиков, которые имелись у Томского совдепа, к дому, гасили фары, стучали прикладами в ворота, входили, переворачивали всё вверх дном и уводили. Иногда уводили всех, кто был в доме, мужей, жён, взрослых сыновей; иногда оставляли детей, а иногда и не оставляли.

Город замер и ждал, к кому придут, и Лена тоже ждала.

Она не спала три ночи, двадцать седьмого, двадцать восьмого и двадцать девятого, а лежала в мезонине одетая, в платье, в чулках и даже в ботинках, поверх одеяла, при погашенной лампе, и слушала улицу, каждый её звук: скрип телеги, лай собаки, шаги, голоса. Где-то далеко, на Почтамтской, заводился мотор, замолкал, потом раздавался снова, ближе, и ещё ближе, и проходил мимо, и снова мимо, и снова мимо. Она лежала, считая свой пульс, сто, сто десять, сто двадцать, и высчитывала, сколько у неё будет минут, когда грузовик остановится у ворот: минута, чтобы спуститься, две, чтобы дойти до ниши за картиной, три, чтобы вынуть, четыре, чтобы бросить в печь. Печь на кухне Фёкла не гасила, потому что Фёкла тоже не спала.

В нише за картиной лежали копии донесений, которые она передавала Михайлову и переписывала для себя, что было глупо и опасно, но ей казалось, будто так она лучше запоминает; три чистых бланка «Закупсбыта» с печатью Гомаровского; список явочных квартир, который Михайлов дал ей в апреле на случай, если его возьмут, двенадцать адресов, записанных её почерком тем же шифром, по ключу «Потанин»; и сорок шесть офицерских фамилий, зашифрованных по тому же ключу. А рядом лежала книга живых, тетрадь мамы, её гербарий и письма, так что всё, что было ей дороже жизни, хранилось бок о бок с тем, что могло эту жизнь закончить.

А в сенях, на гвозде, висела мамина лисья шуба с тяжёлым подолом.

В подол были зашиты ещё в марте, перед поездкой на Тайгу, двадцать семь николаевских червонцев, а кроме них две тысячи керенками, которые Михайлов дал на нужды «пункта», и записка Пепеляева, одна-единственная, которую он написал ей в апреле, всего шесть слов: «Тайга. Вагон 4. Спросите поручика Лукаша». Эту записку она должна была сжечь, но не сожгла.

Если бы пришли, нашли бы всё, потому что ниша не тайник, если знать, что искать, а чекисты знали, что искать: в помощниках у них состояли бывшие жандармские филёры, за плечами у которых было сорок лет опыта чужих тайников.

Но они не пришли ни двадцать седьмого, ни двадцать восьмого, ни двадцать девятого.

Грузовик проезжал мимо, дважды по их переулку, и один раз, двадцать восьмого, в третьем часу ночи, остановился, но у соседнего дома, через забор, у дома Петуховых, отставного акцизного чиновника с женой. Лена слышала, как стучали прикладами в ворота, как тонко, заячьим голосом кричала жена Петухова, как лаяла их собака и вдруг перестала, как хлопнула дверь и как заработал мотор.

Петухова увели. Он был монархист, семидесяти двух лет, ходил с палкой, носил на груди «Анну» за сорок лет беспорочной службы и при встрече с Леной снимал картуз и говорил: «Барышня, вы бы батюшке вашему сказали — не доведёт он Россию до добра». Он ничего не делал, ни в каком подполье не состоял, он просто был Петухов с «Анной», и его увели, а её не тронули.

Почему, думала она, лёжа и слушая, как затихает в переулке мотор и как плачет за забором жена Петухова, почему?

Может быть, это был отец. Может быть, он сказал там, на Почтамтской: «Не трогать. Мой дом. Моя дочь. Она не при делах. Она дура, барышня, танцует в театре, ничего не понимает». Может быть, он поручился за неё, подписал бумагу своей фамилией, своей репутацией старого большевика, ссыльного и каторжанина, и своей рукой вычеркнул её из какого-то списка.

Или это был Очумелов, бывший полицейский надзиратель, ныне «товарищ Очумелов», заместитель начальника районной милиции, в шинели с красным бантом, который в январе на вокзале проверял документы у Гомаровского и косился на неё, а в ночь разгона читал по списку фамилии депутатов и видел, как её выводят «по распоряжению батюшки»? Очумелов всё знал про всех: в двенадцатом году он знал, кто в Томске социал-демократ, в восемнадцатом знал, кто в Томске офицер, и, может быть, знал и про неё, но молчал на всякий случай, потому что не знал, кто победит, и хотел на всякий случай иметь в запасе одну барышню, которую он «пощадил».

Или это был Ференц Ковач, мадьяр, скрипач и интернационалист, живший у них в доме, в комнате за столовой, с февраля? Он знал, когда она уходит и когда приходит; он видел, не мог не видеть, Михайлова у калитки в апреле; он слышал, не мог не слышать, её шаги в ночь на двадцать седьмое, когда она провожала Алмазова; и отряд его стоял теперь там, на Почтамтской, в карауле при подвалах. Может быть, это он увидел её имя в списке и что-то сделал: сказал кому-то, попросил, подменил.

Она не знала этого и не узнает ещё долго, а может быть, и никогда.

Вечером двадцать девятого, в среду, Ференц пришёл к ней сам.

Он не позвал её к себе, за рояль, как бывало, а пришёл сам, постучал в дверь столовой, где она сидела у остывшего самовара, не читая, а просто сидя, и вошёл, не дожидаясь ответа. Он был в шинели, с винтовкой за плечом и красной повязкой на рукаве, небритый, с запавшими глазами, и видно было, что он тоже не спал все эти три ночи.

Остановившись посреди столовой, он долго смотрел на неё.

— Елена, — сказал он. Он никогда не звал её по имени, а всегда «барышня» или «фрейлейн», и только однажды, на Пасху, у собора, назвал «Елена Петровна», а сейчас сказал просто «Елена». — Елена. Ni foriros.

Лена знала это слово. Будущее время они проходили в апреле, на кружке, по старому засаленному учебнику: «mi iros» — «я пойду», «ni iros» — «мы пойдём», «ni foriros» — «мы уйдём».

— Мы — уходить, — сказал Ференц по-русски, медленно и старательно подбирая слова. — Скоро. Пароход. Все. Красные. Мадьяры. Все.

Лена молчала.

— Вы — тоже уходить, — сказал Ференц. — Отсюда. Из дом. — Он помолчал, подбирая слово, не нашёл его и сказал по-немецки: — Gefährlich. — И потом по-русски: — Опасно. — И ещё, совсем тихо, глядя ей в глаза: — Список.

Слово это повисло между ними. Лена смотрела на него, он смотрел на неё светлыми, глубоко посаженными глазами из-под рыжих бровей; рыжая щетина покрывала его щёки, губы были обветренные, а глаза были как у человека, который что-то знает: про неё, про список, про то, почему к ней не пришли.

Она могла бы спросить сейчас одно только слово: «Вы?» — и он, может быть, ответил бы на эсперанто, на немецком, на ломаном русском или жестами, и тогда она бы знала.