Доктор Живая

В Великую субботу утром Фёкла понесла передачу и к обеду вернулась с той же корзинкой, накрытой чистым полотенцем, в которой нетронутыми лежали кулич, пасха и шесть красных яиц.

— Не взяли, — сказала Фёкла, поставив корзинку на стол и опустившись на лавку. — Не положено, говорят, подследственным не положено, по распоряжению Чрезвычайной: ни передач, ни свиданий. — Она помолчала. — Надзиратель там старый, тот, усатый, я его знаю, он ещё при барыне служил, так он мне тихо сказал: «Не носи, мать, не дойдёт, сами съедят». — И, переждав, закончила: — Я и не оставила.

Посидев ещё немного, она встала, взяла из корзинки кулич, отрезала от него крошечный, с ноготь, краешек и положила себе в рот, а потом стала медленно жевать, глядя в окно.

— Это за неё, — сказала она. — Пусть хоть так.

Ночью они пошли к заутрене.

Воскресенская церковь, белая и высокая, с зелёными куполами, стояла на горе в пяти минутах от дома, и колокольню её Лена каждое утро, сколько себя помнила, видела из окна мезонина. В этой церкви двадцать лет назад, восьмого марта, в Крестопоклонное воскресенье, её крестил отец Никандр; так ей рассказывали, только рассказывал не отец, который никогда об этом не говорил, а Фёкла. «Крёстные — Настасья Ивановна да Степан Ильич, старичок такой, кариец», — говорила она, а Лена не знала ни кто такой Степан Ильич, ни что значит «кариец», и однажды, ещё в детстве, спросила, на что Фёкла ответила: «С каторги. С Кары. Хороший был старичок. Лошадку тебе вырезал». Облезлая деревянная лошадка до сих пор стояла на полке в мезонине, рядом с гербарием.

К одиннадцати церковь была полна, и народ стоял уже на паперти, в ограде и на улице, с узелками, с корзинками, с куличами, обвязанными белыми салфетками, со свечами, которые ещё не зажигали. Были тут бабы в праздничных платках, мужики в чистых рубахах, старухи в чёрном, гимназисты, курсистки, барышни в шляпках и купцы из тех, кто ещё остался в городе, в поддёвках и с жёнами в шёлковых платках. Были и красногвардейцы, человек пять или шесть, стоявшие у ограды с винтовками, однако Лена видела, что пришли они не для порядка, а сами по себе: один снял папаху, другой держал свечку, а третий крестился, озираясь, не видит ли командир.

Фёкла, работая локтями, как всегда работала на Базаре, провела Лену сквозь толпу внутрь, к правому клиросу, к иконе Казанской, у которой стояла каждый год, и Лена встала рядом с ней в маминой шубе, потому что ночь была холодная, в платке и с незажжённой ещё свечой в руке.

У самого входа, в притворе, где толпа была гуще всего, она увидела рыжие усы. Это был Ференц, в шинели, с кепи в руках; прижатый толпой к стене, высокий, на голову выше всех вокруг, он смотрел на иконостас, на золото, на свечи и лики, и лицо у него было растерянное и тихое, как у ребёнка, которого привели в незнакомый дом.

Лена поняла, что он пошёл за ними, когда они выходили из калитки, что он держался сзади, на расстоянии, по тёмной улице и вошёл в церковь следом за ними, но остался у двери, потому что не знал, можно ли ему, католику, мадьяру и красногвардейцу, войти в православную церковь, и на всякий случай не шёл дальше порога.

Фёкла тоже его увидела, долго на него посмотрела, поджала губы и отвернулась к Казанской.

В полночь погасили свечи, все и сразу, и церковь погрузилась в полную, густую, тёплую темноту, пахнущую воском, ладаном, овчиной и людьми. В этой темноте и тишине из алтаря, из-за закрытых Царских врат, тихо, словно издалека, запел хор: «Воскресение Твое, Христе Спасе, ангели поют на небесех…»

Царские врата открылись, и вышел священник с одной большой свечой, с трёхсвечником, от которого зажгли свои свечи дьяконы; от дьяконов зажгли те, кто стоял впереди, от них те, кто стоял за ними, и огонь пошёл по церкви от свечи к свече, от руки к руке, волной, как пожар или как рассвет. Лена протянула свою свечу к Фёклиной, и, когда Фёклина свеча зажгла её свечу и в лицо ей ударил тёплый, живой, дрожащий свет, она обернулась и увидела, как огонь дошёл до притвора, до двери и до Ференца.

Какая-то баба в платке, стоявшая рядом с ним, сунула ему в руку свечу и зажгла её от своей, и он так и стоял у двери, высокий, рыжий, в серо-голубой шинели, со свечой, свет которой падал ему на лицо снизу, и Лена запомнила, что лицо это было мокрым.

Крестный ход вышел из церкви и двинулся вокруг храма, по ограде, в темноте майской ночи, со свечами, хоругвями и иконами, и тут разом ударили колокола: с Воскресенской, с собора, с Троицкой, с Благовещенской, со всех церквей Томска, как в прошлом году, как при царе, как всегда. Звон покатился над городом, над горой, над Ушайкой, над разлившейся в половодье Томью, и никто его не запретил; ревком не запретил тоже, то ли забыв, то ли не посмев.

Когда же ход обошёл храм и остановился перед закрытыми дверями, священник поднял крест и крикнул громко, на весь двор и на всю ночь:

— Христос воскресе!

— Воистину воскресе! — ответила вся ограда, сотнями голосов разом.

— Христос воскресе!

— Воистину воскресе!

— Христос воскресе!

— Воистину воскресе!

Двери открылись, и все пошли внутрь христосоваться.

Фёкла трижды, крест-накрест, поцеловала Лену в щёки сухими старушечьими губами и сказала: «Христос воскресе, барышня», а когда Лена ответила: «Воистину воскресе, Фёкла», заплакала, как плакала на этом месте каждый год, полезла в узелок, достала красное яйцо и дала его Лене.

Потом, Лена это видела, она повернулась к двери, к Ференцу, который стоял всё там же со своей свечой и не знал, что ему делать. Вокруг все целовались по трое раз, крест-накрест, повторяя «Христос воскресе!» и «Воистину воскресе!», а он стоял, смотрел и не знал, можно ли ему.

Фёкла подошла к нему, маленькая и сгорбленная, в праздничном платке, ростом ему по плечо, и долго смотрела на него снизу вверх.

— Христос воскресе, — сказала она.

Ференц не понял и растерянно посмотрел поверх Фёклиной головы на Лену.

— Скажите «воистину воскресе», — сказала Лена. — Vere leviĝis. Это значит: «правда, воскрес».

Ференц посмотрел на Фёклу.

— Во-ис-ти-ну, — медленно, по слогам, выговорил он. — Вос-кре-се.

Фёкла кивнула и поднялась на цыпочки, потому что он был слишком высокий, а он, поняв, нагнулся, и она трижды, крест-накрест, поцеловала его сухими старушечьими губами в рыжие усы и в бледные, мокрые щёки.

Потом она полезла в узелок, достала самое красивое красное яйцо, с белыми листиками петрушки, и сунула ему в руку.

— На, — сказала она. — Басурман. Ешь. Разговейся.

Ференц держал на ладони красное, тёплое яйцо с белыми листиками и смотрел на него, а потом поднял глаза на Фёклу и сказал что-то короткое и тихое, не по-русски и не на эсперанто, а по-мадьярски, и Лена не поняла слов, но поняла смысл.

Потом он крестился слева направо, по-католически, а Фёкла смотрела на это и не поправляла.

Когда они выходили, у ограды Лену окликнули.

— Трофимова! — сказал высокий голос. — Лена!

Она обернулась. Под фонарём, который горел ради Пасхи, один из немногих в городе, стоял Великопольский.

Она не видела его с января, с ночи разгона думы, или нет, ещё раньше, с декабря, со студенческой сходки, когда он подписал рядом с ней резолюцию в защиту Учредительного собрания. Он изменился и окреп ещё больше, чем в ноябре, когда работал грузчиком на пристани и вернул ей десять рублей. Он успел загореть, хотя был только май, лицо его стало обветренным и тёмным, белобрысые волосы ещё больше выгорели на солнце, плечи раздались, а длинные нескладные руки сделались жилистыми и сильными. На нём была старая студенческая тужурка, поверх неё грязный белый халат с бурыми пятнами, а на рукаве повязка с красным крестом.

— Я в лазарете, — сказал он, — на пристани, фельдшером, с марта. Раненых возят с низовьев, там бои с белоказаками, ещё с кем-то. — Он помолчал. — Я тебя видел в театре, в апреле, но не подошёл. — И, помедлив, прибавил: — Ты была как… — но не договорил.

— Как кто?

Великопольский покраснел до ушей, как краснел всегда, с первого курса.

— Как Магдалина, — сказал он. — На картине, у Тициана, с распущенными волосами. — И, покраснев ещё сильнее, добавил: — Прости. Глупо.

Лена засмеялась.

Он подошёл ближе и долго смотрел на неё при свете фонаря и свечи, которую она ещё держала, а потом сказал своим дьяконским, гулким, круглым голосом, который так и не научился прятать:

— Христос воскресе, Лена.

— Воистину воскресе.

И он поцеловал её трижды, как положено, крест-накрест: в правую щёку, в левую и снова в правую.

Губы у него были обветренные, шершавые и тёплые, такие же, как тогда, в марте прошлого года, у костра на посту у Базарного моста, и как в апреле, на Пасху, у костра возле церкви, когда он рассказал ей про отречение Петра и про петуха и поцеловал её, и тело откликнулось, и пульс был девяносто шесть, и она записала в тетрадь: «Наблюдение продолжить».

С тех пор прошёл год, ровно год, от Пасхи до Пасхи. Тогда этот поцелуй был первым и значил всё, тогда тело впервые проснулось от сухих обветренных губ семинариста у костра, а теперь это был только обряд, «Христос воскресе», трижды и крест-накрест, как у Фёклы с Ференцем, как у всех в ограде, как у всей России в эту ночь, и ничего больше.

Тело молчало.

Оно молчало совсем: не было ни тепла, ни пульса, ни колокола, ни далёкого, ни близкого. Лена стояла в ограде Воскресенской церкви, под фонарём, со свечой в руке, Великопольский трижды целовал её в щёки, и она чувствовала его шершавые тёплые губы, но ничего за этим не следовало, как будто целовали не её, а икону.

Но для него, и она увидела это, когда он отстранился и посмотрел на неё, это был не обряд: для него всё по-прежнему значило всё, как год назад. Его серьёзные, совсем не мальчишеские глаза, такие же, как тогда у костра, смотрели на её губы, и, хотя поцеловать её в губы он бы никогда не посмел, он на них смотрел.

И Лене стало его остро, до боли жалко, так же, как жалко было в марте отца, когда тот плакал рядом с сыном лейтенанта Шмидта.

— Я на пристани, — сказал Великопольский. — Если что, если понадоблюсь, спроси в лазарете Великопольского, меня там все знают. — Он помолчал. — Лена, береги себя. Говорят, скоро что-то будет. Чехи. Говорят, в Мариинске уже, или будут. — И, переждав, договорил: — Я не знаю, на чьей ты стороне, и не спрашиваю. Но береги.

— А ты на чьей?

Великопольский подумал.

— На стороне раненых, — сказал он. — Мне всё равно, кто их ранил. — И, помолчав, прибавил своим дьяконским голосом: — Отец говорил: прошлое связано с настоящим непрерывной цепью; тронешь один конец, дрогнет другой. — Он улыбнулся. — Я теперь понимаю, что это значит. Раненый — это когда дрогнуло.

Он ушёл, длинный и нескладный, в грязном халате поверх студенческой тужурки, вниз по горе, к пристани и к лазарету, а Лена смотрела ему вслед и думала, что вот и он тоже не играет, как Пепеляев, только по-другому: Пепеляев не играет, потому что он солдат, а Великопольский потому, что не умеет. И при этом его она не любит, а Пепеляева любит, и почему так, она не знала.

У самого выхода из ограды к ней подлетел Нехлюдов, в распахнутой бобровой шубе, без шапки, с седой бородой, с красным яйцом в одной руке и с обвязанным салфеткой куличом в другой, и лицо его сияло так же, как сияло на иордани, на Крещение, и в тот день, когда церковь отделили от государства.

— Христос воскресе, барышня! — закричал он и, не дожидаясь ответа, трижды, крест-накрест, мокро и колюче поцеловал её, задевая бородой. — Воскресе! Воскресе! Вы слышите — воскресе! И никто не запретил! Ни Синод, ни ревком! Никто! Это народ! Это вера! Не казённая — народная! Лев Николаевич говорил…

Договорить он не успел, потому что увидел у ограды тех пятерых красногвардейцев с винтовками и бросился к тому из них, который держал свечку.

— Христос воскресе, товарищ!

Красногвардеец, молодой, деревенский и растерянный, посмотрел на старика в бобровой шубе, потом на свою свечку, потом на товарищей, но товарищи глядели в сторону.

— Воистину, — тихо сказал красногвардеец.

И Нехлюдов трижды поцеловал его в щёки, колясь седой бородой, а красногвардеец не отстранился.

— Вот! — закричал Нехлюдов, сияя и оборачиваясь к Лене. — Вот! Видите! Вот она, Россия! Князь и красногвардеец христосуются! — Он заплакал. — Вот оно, непротивление! Вот оно, Царство Божие! Внутри нас!

И он пошёл христосоваться со вторым красногвардейцем, а когда тот отступил на шаг, догнал его.

Под утро, когда Фёкла уже спала, а Ференц всё ещё сидел на кухне и смотрел на красное яйцо, которое не решался съесть, Лена ушла из дома.

Она пошла через весь город по пасхальным улицам, где ещё возвращались с заутрени люди, прикрывая ладонями свечи от ветра, вниз с горы, через Ушайку, через Заисточье, тем же путём, каким шла в марте прошлого года с Марьей Павловной копать клад и каким в Рождество, в бальном платье под маминой шубой, ходила к холму Грушницкого.

Вознесенское кладбище в майский рассвет было совсем зелёным: берёзы стояли в первой листве, прозрачной и клейкой, пахнущей так, что кружилась голова, между крестами и оградами по колено поднялась молодая трава, у ограды пенно и бело цвела черёмуха, и пели все птицы сразу.

Чайка стояла на холме, белая на зелёном, раскинув крылья и повернув голову к реке, на чёрном волнистом постаменте с надписью «НИНА. АРТИСТКА». Кто-то, может быть Фёкла, а может быть, и кто-то другой, положил к постаменту ветку черёмухи, должно быть, ещё вчера, потому что цветы уже чуть увяли.

Лена достала из кармана два красных луковых яйца с белыми узорами, листиками, полосками и звёздочками, которые Фёкла дала ей в церкви, и одно из них положила на траву у самого камня, к постаменту чайки.

— Мама, — сказала она. — Христос воскресе.

Чайка смотрела на реку.

Второе яйцо Лена долго держала в руке и потом положила рядом с первым.

— Это Марье Павловне, — сказала она. — Ей не передали, не положено. — И, помолчав, попросила: — Ты передай. Ты же её знаешь, ты с ней была на Мальцевской восемь лет.

Чайка смотрела на реку.

А в пятидесяти шагах, у ограды, был холм Грушницкого, уже зелёный, заросший травой, с деревянным крестом, на который кто-то, наверное мать из Мариинска, повесил веночек из бумажных цветов, выцветших за зиму. На самом холме не было ничего, не было и нитки жемчуга, которую Лена положила туда в Рождество: её, видимо, кто-то взял.

Лена этому не удивилась. Она постояла у холма Грушницкого, потом у чайки и пошла домой.

Над городом всё ещё звонили колокола, которые будут звонить весь день и всю Светлую седмицу, а над Томью, над разлившейся в половодье до самых заречных лугов водой, вставало солнце, пасхальное, майское и последнее при этой власти.

Но этого она ещё не знала.

15.3. Грим

Михайлов привёл его в театр в ночь на двадцать седьмое, во втором часу.

Лена не знала, что они придут. Она сидела одна в маленькой артистической при свече и снимала грим после вечернего концерта, «вечера смычки трудящихся с интернационалистами», на котором она в последний раз перед тем, как всё началось, танцевала с шалью. Ольга ушла раньше с каким-то комиссаром, «по делу»; Лебядкин спал на диване в бывшей директорской под портретом балерины, обняв папку с вырезкой «Мистерия на мокром месте», а глухой старик сторож дремал на табуретке у служебного входа.

В дверь артистической постучали тихо, три раза и потом, помедлив, ещё раз, и Лена открыла.

В тёмном коридоре стоял Михайлов, бледный, небритый, с воспалёнными глазами, в своём чужом пиджаке и в валенках с Тайги, хотя был уже май, а за ним, в хорошем пальто с поднятым бобровым воротником и в шляпе, надвинутой на глаза, стоял высокий человек, в котором Лена узнала Алмазова.

— Елена Петровна, — шёпотом сказал Михайлов. — Слава Богу. Мы думали, вы ушли. — Он оглянулся на тёмный коридор. — Ольга Константиновна здесь?

— Ушла.

Михайлов на секунду закрыл глаза.

— Тогда вы, — сказал он. — Вы умеете гримировать?

Лена посмотрела на него, потом на Алмазова. Тот снял шляпу и коротко, по-военному поклонился ей, и даже в темноте коридора, в этот глухой час, бледный и небритый, он умудрился поклониться так, словно стоял на сцене и видел перед собою зал.

— Мадемуазель, — сказал он. — Простите за поздний визит. Обстоятельства.

Обстоятельства Михайлов объяснил потом, уже в артистической, шёпотом, при свече, пока Лена запирала дверь на крючок и задёргивала занавеску на окне.

Вечером ЧК взяла троих из тех, кто работал с Алмазовым в «Закупсбыте» по удостоверениям, которые Лена в марте печатала на бланках Гомаровского. Их взяли на квартирах, по наводке, но выдал ли их кто-нибудь или кого-то из них выследили, Михайлов не знал. При обыске у одного нашли групповую фотографию, сделанную в апреле в Новониколаевске, у фотографа на Николаевском проспекте: «служащие кооперативного союза», шесть человек в пиджаках и галстуках на фоне нарисованной балюстрады, и в центре Алмазов, красивый и уверенный, с подкрученными усами и взглядом из партера.

— Его ищут по этой фотографии по всему городу, — сказал Михайлов. — Проверяют на вокзале, проверяют на пристани, проверяют на тракте; его лицо лежит в кармане у каждого чекиста. — Он помолчал. — А ему нужно уйти сегодня же, утром, первым пароходом в Новониколаевск. Там его люди, там чехи, там всё решается. Если он не доберётся, всё может сорваться.

— Он не может уйти со своим лицом, — спокойно сказал Алмазов. Он сидел на табуретке перед зеркалом, закинув ногу на ногу, не снимая хорошего пальто, и внимательно, оценивающе разглядывал себя, будто видел впервые. — Моё лицо, мадемуазель, слишком… запоминающееся. Это мой капитал и моя беда. — Он чуть повернул голову, рассматривая профиль. — Маруся всегда говорила: «Алёша, тебя невозможно спрятать. Ты как памятник. На тебя все смотрят». — И, помолчав, прибавил: — Сегодня это недостаток.

Лена посмотрела на его отражение. Лицо и вправду было запоминающееся: крупное, красивое, властное, с высоким лбом, с густыми прямыми тёмными бровями, с тёмными, блестящими, насмешливыми глазами, с прямым носом с горбинкой, с тёмными, чуть закрученными кверху усами, ухоженными даже теперь, после суток беготни, и с тяжёлым, твёрдым подбородком с ямочкой. Это было лицо офицера с плаката или актёра провинциальной труппы, который играет королей, лицо, которое, увидев однажды, уже не забудешь; а нужно было сделать так, чтобы его забыли.

— Хорошо, — сказала Лена. — Садитесь ближе к свету.

Она никогда никого не гримировала, кроме себя, да и себя, по правде говоря, гримировала не она, а Ольга, Лена же только смотрела и запоминала. Но запоминала она хорошо, так, как медичка запоминает кости, мышцы и сосуды: кольдкрем служит основой, пудра даёт тон, сурьмой кладут тени, линии и морщины, гуммозом меняют форму носа и подбородка, лаком приклеивают, а волосы хранятся в ящике костюмерной, в коробках, — бороды, усы, парики и брови из старых спектаклей «Интимного театра», из «Весенних чар», из «Ревизора», которого ставили ещё до войны, из оперетт.

Она открыла ящик костюмерной, нашла коробку с париками и перебрала её. Седой парик, длинный, лохматый, с залысиной, на картонке которого карандашом было написано «Городничий», подходил. Подходила и борода, тоже седая, широкая, окладистая, купеческая, с проседью, на марле, с надписью «Купец Сила Ерофеич». Потом нашлись кустистые, седые, торчащие брови без всякой надписи, железное пенсне с простыми стёклами, без диоптрий, длинная синяя суконная купеческая поддёвка и картуз с лакированным козырьком.

Михайлов молча стоял у двери, прислонившись к косяку, и смотрел, как она раскладывает всё это на ящике у зеркала, а Алмазов смотрел на себя в зеркало.

— Снимите пальто, — сказала Лена. — И галстук. И воротничок.

Алмазов снял и остался в белой, тонкой, хорошей рубашке с расстёгнутым воротом, из которого видна была сильная загорелая шея, и Лена отвела глаза.

— Усы, — сказала она. — Их нужно…

— Нет, — быстро и твёрдо сказал Алмазов, впервые за вечер без улыбки. — Нет, мадемуазель. Усы — нет. — Он помолчал и снова улыбнулся. — Маруся меня не узнает. Она за десять лет ни разу не видела меня без усов. Она скажет: «Кто этот голый человек?» — И, выдержав паузу, закончил: — Наклейте бороду поверх. Под бородой не видно.

Лена посмотрела на него, подумала, кивнула и начала.

Сначала нужно было пальцами положить на лицо кольдкрем, и, прикоснувшись к его лицу, она замерла.

Она никогда не прикасалась к мужскому лицу так. Как врач она касалась лиц сотни раз, на практических занятиях и в клиниках, щупая лбы больных, оттягивая веки, глядя в зрачки, раскрывая рты, ощупывая шеи и лимфоузлы. Как женщина она касалась лица Гомаровского в ноябре и в декабре, в номере четырнадцатом, ночью, в темноте, под шубой, — его щёк, его губ, его седых висков. Но так она не касалась никогда.

Это было что-то третье, ни врачебное, ни женское: так касается художник, скульптор или гримёр, для которого лицо есть материал, глина или холст и которому нужно переделать его, стерев одно и нарисовав на его месте другое.

И всё было совсем не так, как с Гомаровским. С Гомаровским вёл сначала он, и лишь в новогоднюю ночь стала вести она, но и тогда, когда вела она, он сам ей это позволял, и это было его уступкой и его подарком: она сказала «Не говорите ничего», и он молчал, потому что сам решил молчать.

Здесь же вела она одна, совершенно. Он неподвижно сидел перед зеркалом на табуретке и ничего не мог: не мог пошевелиться, потому что она клала кольдкрем, не мог говорить, потому что она трогала его губы, не мог отвернуться, потому что она держала его подбородок, — он мог только сидеть и смотреть на неё в зеркало, а она делала с его лицом что хотела.

Переворот, подумала Лена, это настоящий переворот.

Кольдкрем она клала сначала на лоб, медленно втирая его пальцами от бровей к линии волос. Лоб был высокий, гладкий и горячий, и под пальцами она чувствовала, как в виске бьётся пульс, частый, гораздо чаще, чем следовало бы биться пульсу у человека, неподвижно сидящего на табуретке.

Потом кольдкрем лёг на скулы, на щёки и под глаза. Кожа у него была плотная, загорелая, мужская, а на подбородке и на щеках пробивалась жёсткая суточная щетина, коловшая ей пальцы.

Потом она положила кольдкрем на губы и вокруг губ, под усами, и, когда она провела пальцем по его верхней губе, губа чуть-чуть дрогнула. Лена подняла глаза к зеркалу и встретила его взгляд.

Он смотрел не на себя, а на неё, в зеркало, своими тёмными, блестящими, насмешливыми глазами, но насмешки в них сейчас не было, а было что-то другое. Лена отвела глаза и продолжала.

Для тона она взяла не жирную театральную лейхнеровскую пудру, а другую, желтоватую, серую, «стариковскую», как называла её Ольга, и наносила её пуховкой, похлопывая, так что лицо под пудрой серело, тускнело, теряло загар и молодость. Ему было тридцать семь, как сказал Михайлов, а под пудрой становилось пятьдесят.

Самым трудным были морщины, которые рисуют сурьмой. Лена взяла тонкую кисточку, обмакнула её в сурьму, разведённую маслом, и стала рисовать: на лбу три глубокие горизонтальные морщины, как у Нехлюдова; у глаз «гусиные лапки», расходящиеся веером к вискам; от носа к углам губ глубокие горькие складки, как у Марьи Павловны; под глазами серо-синие мешки из сурьмы, растушёванной пальцем. Рисуя, она вспоминала лица: отца в феврале, после кризиса, Потанина в январе, в пледе, Короткова над стеной из спичечных коробков, — и рисовала на лице Алмазова лица стариков, которых видела в этом году, их усталость, их страх, их безумие.

Он сидел неподвижно и смотрел в зеркало то на неё, то на себя, то снова на неё.

— Вы рисуете мне жизнь, мадемуазель, — тихо сказал он, едва шевеля губами, чтобы не испортить морщины у рта. — Которой у меня ещё не было.

— Не разговаривайте, — сказала Лена. — Испортите.

И он замолчал, как замолчал Гомаровский в новогоднюю ночь, когда она ему велела.

Потом пришёл черёд кустистых седых бровей, которые она посадила на лак поверх его собственных, густых и тёмных. Лена прикладывала их пальцами и держала, пока лак не схватится, и пальцы её лежали на его горячем лбу, а пульс в виске бился ещё чаще.

Затем она надела на него седой лохматый парик с залысиной, «Городничего», осторожно, двумя руками, заправила под него его тёмные волосы, подоткнула и поправила, и, пока её руки были у него в волосах, он на секунду закрыл глаза, а потом открыл.

Последней была борода «купца Силы Ерофеича», широкая, окладистая, седая с проседью, на марле. Лена намазала марлю лаком и стала приклеивать её от висков по скулам и щекам под подбородок, поверх усов, которые он не дал сбрить. Она прижимала марлю пальцами, держала, ждала, пока лак схватится, и прижимала снова, и пальцы её долго лежали на его щеках, на подбородке, на шее под подбородком, минуту, две, пять, пока борода наконец не схватилась.