Доктор Живая

— Чистая, — сказала Фёкла. — Чистая, барышня. — И, помолчав: — А Марья Павловна — как?

— Жива, — сказала Лена.

Фёкла перекрестилась.

— Барыня тоже, — сказала она. — Сказывала про белую. Говорила: вошь там — как в аду. И ещё говорила: кто в белой не сидел, тот людей не знает. — И осеклась. И отвернулась к печке.

Лена посмотрела на неё. Мама рассказывала Фёкле про белую тюрьму. Про восемьдесят девятый год, про пересылку. Рассказывала — в ту зиму, в бане, в девяносто девятом? За самоваром? Зачем?

Она не стала спрашивать. Она устала. Она поднялась в мезонин, легла и долго лежала в темноте, глядя на трещину-реку на потолке, и чесалась, и думала о Марье Павловне, о её седых стриженых волосах под своими пальцами, о каторжном крестном знамении — лоб, грудь, правое плечо, левое, — о «ты в неё, не во всём — но в главном».

И о том, что она не знает, попросит отец или нет.

Внизу Ференц играл на скрипке. «La Espero». Надежда.

14.7. Ледоход

Томь тронулась двадцать шестого апреля, в пятницу, в одиннадцатом часу утра.

Лена услышала это из мезонина — не увидела, услышала. Сначала — гул. Низкий, глухой, протяжный, будто где-то далеко, за рекой, за заречными лугами, за лесом, кто-то огромный застонал во сне. Потом — треск. Резкий, сухой, как выстрел, — один, второй, третий, — и снова гул, громче, ближе. И стёкла в окне мезонина дрогнули — тонко, едва слышно, — как дрожали они в октябре, когда по Почтамтской шли броневики.

Фёкла внизу, на кухне, уронила ухват.

— Пошла! — крикнула она снизу. — Барышня! Томь пошла!

И Лена, как была — в домашнем платье, в маминой шубе поверх, в валенках, — сбежала по лестнице и выбежала на улицу.

Весь город был на берегу.

Это было — Лена знала с детства — как Пасха. Как Крещение. Как пожар. Ледоход на Томи смотрели все — всегда, каждый год, при царе, при Керенском, при ревкоме, — бросали всё и бежали на берег: купцы — из лавок, приказчики — из-за прилавков, гимназисты — с уроков, бабы — от печей, мужики — с работы, старики — с лавок у ворот, — и стояли на крутом яру под Воскресенской горой, на Татарской, у Базарного моста, на пристанях, и смотрели. Часами. Молча. Как смотрят в огонь.

И сейчас стояли. Красногвардейцы — с винтовками, но винтовки висели за спиной, забытые. Мадьяры в серо-голубых шинелях. Латыши. Китайцы. Курсистки. Купчихи в реквизированных — нет, ещё не реквизированных, своих — шубах. Монашки из женского монастыря. Мальчишки — на заборах, на деревьях, на крышах сараев. Нехлюдов — в бобровой шубе, с непокрытой седой головой, с бородой, развевающейся на ветру, стоял на самом краю яра, у обрыва, и Лена видела, как он крестится и что-то шепчет. Очумелов — с Елдыриным, в стороне, у фонаря, — смотрел на реку, сняв фуражку, и лицо у него было — Лена удивилась — серьёзное и почти торжественное.

А внизу, под яром, шла Томь.

Она шла — вся. От берега до берега. Белая, серая, грязно-жёлтая, синяя на изломах. Лёд — толстый, зимний, в аршин, в полтора, — ломался на глазах, с треском, с гулом, с грохотом, как ломаются кости, — и льдины вставали дыбом, торчком, становились на ребро, громоздились одна на другую, наползали, крошились, переворачивались, показывая грязное, илистое брюхо, и снова падали, и плыли. Медленно. Неотвратимо. Вниз. К Оби. На север. К океану.

И на льдинах плыло — всё.

Дрова — целые поленницы, которые кто-то сложил на льду зимой, на заречной стороне, и не успел вывезти. Сено — стога, разваленные, растрёпанные, жёлтые на белом. Чей-то сарай — целый, с крышей, с распахнутой дверью, — плыл, медленно поворачиваясь, как карусель. Бочка. Сани — опрокинутые, с оглоблями, задранными в небо. Будка — может быть, будка стрелочника, а может быть, отхожее место, — плыла, наклонившись, и мальчишки на заборах хохотали и показывали пальцами. И — собака. Рыжая, лохматая, мокрая, одна на большой льдине, посреди реки, — она металась по льдине из конца в конец, скулила, лаяла на берег, на людей, на небо, — и люди на берегу кричали ей «Плыви! Плыви, дура!» — а она не плыла. Металась. Лаяла. Уплывала.

Лена стояла на яру, в толпе, и смотрела на собаку.

Она думала о Марье Павловне. О седых стриженых волосах под своими пальцами. О каторжном крестном знамении. О «не проси отца». Прошла неделя. Мыш больше не давал направлений в тюрьму — тюремное начальство отказалось от студентов: «Справимся сами». Лена ходила в ЧК — нет, не в ЧК, к воротам, к дому на Почтамтской, где, говорили, ЧК, — стояла у ворот, смотрела на окна, — и ничего не узнала. Отец — не приходил домой. Записку — не прислал. Попросил ли он? Она не знала.

Михайлов предупредил тех, из списка. Лена передала. Половина уже уехали. Остальные — уходили. Тихо. По одному. Кто — в Новониколаевск. Кто — в деревню. Кто — на Тайгу, к чехам.

А она — стояла на яру и смотрела, как собака на льдине уплывает к Оби.

— Папа! — крикнул рядом детский голос. — Папа, гляди! Собака!

Лена обернулась.

Рядом с ней, в двух шагах, в толпе, стоял человек в сером пальто не по росту. С подвёрнутыми рукавами. В ушанке. Невысокий, широкоплечий. С простым, открытым, широкоскулым лицом, со светлыми бровями, с короткими светлыми усами.

А на плечах у него сидел мальчик.

Лет пяти — или шести. Светловолосый, белобрысый, как отец, в маленьком полушубке, в шапке с ушами, завязанными под подбородком, в валеночках. Он сидел у отца на плечах, держась обеими руками за его ушанку, и показывал варежкой на реку, на собаку, и кричал — звонко, радостно, захлёбываясь:

— Папа! Гляди! Собака! Она плывёт! Она — к морю плывёт! Папа, она к морю?

— К морю, Сева, — сказал Пепеляев. — К Ледовитому. Через Обь.

— А там — что?

— Там — льды. И белые медведи.

— А она — не замёрзнет?

Пепеляев помолчал.

— Не знаю, Сева, — сказал он. — Может, её снимут. Где-нибудь ниже. На пристани. Там у бакенщиков лодки есть.

И повернул голову — и увидел Лену.

Она видела, как он её увидел. Его светлые, прозрачные, серые глаза — чуть расширились. Как у Марьи Павловны в тюремной камере. И тут же — стали спокойными. Он не сделал вида, что не узнал. Он не отвернулся. Он кивнул ей — коротко, просто, как кивают знакомой на улице.

— Елена Петровна, — сказал он. — Здравствуйте.

— Здравствуйте, Анатолий Николаевич.

Мальчик на его плечах посмотрел на Лену сверху — круглыми, серьёзными, отцовскими глазами.

— Это кто? — спросил он.

— Это — Елена Петровна, — сказал Пепеляев. — Доктор. Почти доктор.

— Доктор! — Мальчик посмотрел на неё с уважением. — А вы собаку можете вылечить? Если её снимут?

— Могу, — сказала Лена. — Если её снимут. Она замёрзнет немножко. Я её согрею.

Мальчик подумал. Потом стащил с руки варежку, полез в карман полушубка — и достал сосульку. Маленькую, прозрачную, с отломанным кончиком, — он, видимо, отломил её от какой-нибудь крыши по дороге и берёг в кармане, и она уже подтаяла, и с неё капало.

— Нате, — сказал он. И протянул Лене сосульку. — Это — вам. Вы — доктор. Вы — собаку лечить будете.

Лена взяла сосульку.

Она взяла её тёплыми пальцами — мальчик протягивал её с отцовского плеча, и, чтобы взять, Лене пришлось подойти ближе, совсем близко, почти вплотную к Пепеляеву, — так близко, что она видела, как у него на щеке, под ухом, бьётся жилка, и чувствовала запах — махорки, мокрого сукна, весенней грязи, — и его плечо было рядом, в двух вершках от её руки, — и она не коснулась. Взяла сосульку из маленькой руки мальчика. Над его плечом. Не коснувшись.

И отступила.

Сосулька была холодная, мокрая, тающая. Вода текла у неё по пальцам, под рукав.

— Спасибо, Сева, — сказала она.

Мальчик просиял. Снова вцепился в отцовскую ушанку и стал смотреть на реку.

Они стояли рядом. В толпе. Плечом к плечу — нет, не плечом к плечу: между ними был шаг. Один шаг. Он держал сына на плечах. Она держала сосульку. Внизу шла Томь.

— Мне сказали, — сказал Пепеляев негромко, не поворачивая головы, глядя на реку, — мне сказали, вы танцуете. В театре. Для красных командиров.

Лена тоже смотрела на реку.

— Для подполья, — сказала она.

— Я знаю. — Он помолчал. — Михайлов рассказал. Склад номер три. «Ермак» и «Сибиряк». — Пауза. — Это очень важно. Это — может быть, главное, что у нас есть. Без этого… — Он не договорил. — Спасибо.

Лена ничего не сказала.

Пепеляев помолчал ещё. Сева на его плечах кричал что-то про сарай, который переворачивался на льдине. Пепеляев поддержал его за ногу, чтобы не свалился.

— Не по вам это, Елена Петровна, — сказал он.

Лена повернулась к нему.

Он не смотрел на неё. Смотрел на реку. Лицо у него было — простое, открытое, усталое. Без осуждения. Без насмешки. Без того, что было в лице Алмазова, когда тот говорил «вы рискуете, мадемуазель, это хорошо». Без того, что было в лице Гомаровского, когда тот говорил «вы играете даром». Просто — усталое. И грустное.

— А что — по мне? — спросила Лена.

— Лечить, — сказал Пепеляев. — Вы — врач. Почти. Вы — лечить должны. Не танцевать для этих… — Он поискал слово. — Для этих. Не слушать, что они говорят за водкой. Не носить бумаги в подоле. — Пауза. — Это — для таких, как Алмазов. Ему — нравится. Ему — это игра. Сцена. А вам…

— Мама тоже не лечила, — сказала Лена.

Пепеляев повернулся к ней. Посмотрел. В первый раз за весь разговор — прямо. Светлыми, прозрачными, серыми глазами.

Он не стал спорить. Он смотрел на неё долго — секунду, две, три, — и Лена видела, что он думает. Что он хочет что-то сказать — и не говорит. Что-то про маму, про Катерину Михайловну, про легенду, которую знал, наверное, весь Томск, — каторжанка, героиня, «как Перовская». И не говорит.

— Через месяц, — сказал он наконец, — всё решится. Так или иначе. — Он снова посмотрел на реку. — Тогда — лечите. Ладно? Когда всё решится — бросайте всё это и идите лечить. Раненых будет много. — Пауза. — Очень много.

— А вы?

— А я — воевать, — сказал Пепеляев просто. — Я — солдат. Я больше ничего не умею. — Он помолчал. — Я буду командовать сибиряками. Нашими. Томскими, барнаульскими, новониколаевскими. Мужиками. — Голос у него стал другим — тише, теплее. — Не так, как царские генералы командовали. Не «ваше благородие», не мордой в грязь, не шомполами. А — как свои. Как старший брат. Я в окопах с ними сидел, Елена Петровна. Три года. Из одного котла ел. Вшей с ними кормил. Хоронил их. — Пауза. — Они — не быдло. Они — люди. Сибиряки. Лучшие солдаты на свете. Если с ними — по-человечески.

Он говорил это просто. Без позы. Без пафоса. Не так, как говорил Беленец на митинге, рубя слова, и не так, как говорил комиссар в кружке эсперанто, — «мировая революция!». Не так, как Лебядкин — «тра-та-та-та!». Он говорил, как говорят о том, что знают руками. Как Фёкла говорила о тесте. Как Мыш — о гангрене.

И Лена смотрела на него — на его простое, открытое, широкоскулое лицо, на светлые усы, на мальчика у него на плечах, — и видела: он не играет. Ни разу. Ни в одном слове. Он единственный из всех, кого она знала за этот год, — кто не играл. Не Гомаровский — тот играл всегда, даже когда был честен, — играл в циника. Не отец — тот играл в верующего, даже когда сомневался. Не Алмазов — тот играл в актёра. Не Ольга — та играла за жалованье. Не Лебядкин, не Очумелов, не сын лейтенанта Шмидта. Не она сама — она играла теперь каждую субботу, на сцене, с японским платком.

А он — нет.

— Я буду командовать, — сказал Пепеляев, — а вы — лечить. Договорились?

Лена не ответила.

Она стояла на яру, в маминой шубе, с тающей сосулькой в руке, — вода текла по пальцам, под рукав, холодная, — и смотрела на него. И чувствовала — то, чего не чувствовала никогда.

Тело молчало.

Это было новое. Совсем новое. С Великопольским у костра — тело отозвалось: пульс девяносто шесть. С Грушницким на Басандайке — тело отозвалось: она позволила больше, чем собиралась. С Гомаровским — тело отзывалось всегда, с первого взгляда на купальне, — сначала тепло, потом жар, потом волна, потом «тело без него не может». С поручиком Лукашем — когда он поцеловал запястье — тело отозвалось: далёкий колокол. С командиром с усиками у подъезда — тело было готово идти за кем угодно.

А сейчас — тело молчало.

Он стоял в шаге от неё — невысокий, широкоплечий, с сыном на плечах, — и тело не просило ничего. Не тянулось к нему. Не отзывалось теплом, приливом, пульсом. Не хотело. Было — спокойно. Тихо. Как вода в проруби, когда лёд ещё не тронулся.

А что-то другое — не тело, — что-то, у чего не было названия в физиологии, в анатомии, в патологии, — что-то, о чём не писал ни Старлинг, ни Броун-Секар, ни Штейнах, — это другое — болело. Сладко и страшно болело. Где-то под грудиной. Слева. Там, где у мамы, на фотографии, было застёгнуто на последнюю пуговицу арестантского бушлата.

Она поняла.

Она поняла, стоя на яру, над ледоходом, с тающей сосулькой в руке, — она поняла, что любит его.

Не телом. Тело молчало. Чем-то другим.

Как мама — смотрела на Симонсона. На этапе. Марья Павловна сказала: «Он ей тоже — ничего. Руку не задерживал. Он был — чистый. Как этот».

Чистый. Как этот.

— Папа! — закричал Сева. — Папа, гляди! Собаку сняли! Вон! Лодка!

Лена посмотрела на реку.

Далеко внизу, у пристани, у самого края ледохода, где льдины расходились и между ними чернела вода, — лодка. Маленькая, плоскодонная. В ней — двое мужиков, с баграми. Они отталкивались от льдин баграми, подбирались к той, большой, на которой металась рыжая собака. Подобрались. Один протянул багор. Собака — прыгнула. Прямо в лодку. Мимо багра. Лодка закачалась. Мужики закричали — на берегу было слышно, — и толпа на яру закричала тоже, все разом, «ура!», и захлопала, и засвистела, — и Нехлюдов на краю обрыва заплакал, Лена видела, и Очумелов надел фуражку, и мальчишки на заборах орали.

— Сняли! — кричал Сева, подпрыгивая у отца на плечах. — Папа, сняли! Её доктор вылечит! Елена Петровна вылечит!

Пепеляев засмеялся — широко, по-детски, с ямочкой на щеке.

— Вылечит, — сказал он. — Обязательно.

И посмотрел на Лену.

И она посмотрела на него.

Секунду. Две. Над ледоходом. Над толпой. Над сыном на его плечах.

Потом он кивнул ей — коротко, как кивают товарищу, — и повернулся, и пошёл сквозь толпу, вверх по яру, к Воскресенской горе, держа сына за ноги. Сева оборачивался, махал ей варежкой. Пепеляев не оборачивался.

Лена стояла на яру и смотрела им вслед. Пока они не скрылись за углом, у Воскресенской церкви, — серое пальто не по росту, ушанка, маленький полушубок на плечах.

Сосулька в её руке растаяла. Совсем. Остались только мокрые пальцы и холод под рукавом, где стекла вода.

Она вытерла руку о мамину шубу. И пошла домой.

А Томь — шла. Весь день. И всю ночь. Гул и треск были слышны в мезонине до утра, и стёкла дрожали, и Лена не спала, и лежала, глядя на трещину-реку на потолке, и слушала, как ломается лёд. Как будто ломалось всё — вся зима, весь этот год, всё, что было с октября, — и уплывало вниз, к Оби, на север, к Ледовитому океану, где льды и белые медведи.

И где-то там, на льдине, металась рыжая собака, которую никто не снимет.

14.8. Грим

Генеральную репетицию «Мистерии освобождённого тела» Лебядкин назначил на двадцать девятое апреля, понедельник, на семь вечера, — при публике.

— При публике! — кричал он за кулисами, размахивая папкой, в кожанке поверх жёлтой кофты. — Только при публике! Театр без публики — это… это мастурбация! Простите, Ольга Константиновна. Это — онанизм искусства! Пролетарский театр рождается в зале! В дыхании масс! Я должен видеть — как они дышат! Где они замирают! Где — смеются! Где — свистят! — Он вздрогнул, вспомнив свист. — Где — не свистят!

Публику набрали из своих. Билеты не продавали — раздавали в губкоме, в губисполкоме, в Совете, в казармах, в Совете военнопленных депутатов, в клубе железнодорожников. Бесплатно. «Для обсуждения». После репетиции — диспут: «Нужна ли пролетариату нагота на сцене?» Председательствует — комиссар просвещения. Выступает — т. Тим Лебядь.

Зал был полон к семи.

Лена смотрела на него из-за кулис, через дырку в занавесе, зашитую грубыми стежками посередине, — и не боялась. Почти. Сердце стучало — сто, сто десять, — но не сто сорок, как в первый раз. Колени не дрожали. Руки — тоже. Она знала уже, что тело вспомнит. Что тело пойдёт само. Что зал — зверь, его надо кормить, по чуть-чуть, кусочек — и спрятать.

Она выступала в третий раз. Четырнадцатого — первый. Двадцать первого — второй, на «вечере смычки с интернационалистами», где мадьяры кричали «Ельен!» и кидали на сцену кепи, а Ференц сидел в первом ряду — его посадили туда как «лучшего бойца отряда», — и смотрел на неё, как на икону, и после концерта не сказал ни слова, а дома, на кухне, при Фёкле, сыграл ей на скрипке что-то новое, медленное, — и Фёкла сказала: «Это он про тебя. Я знаю».

И двадцать девятого — третий.

В зале были те же лица. Почти те же. Командир с усами — из первого ряда. Комиссар в пенсне — тот, который, по словам Ольги, из ЧК, — сидел в третьем ряду, у прохода, с папкой на коленях, и смотрел на занавес так, будто занавес был подследственный. Латыши. Мадьяры. Иштван — чернявый, красивый, с тонкими усиками, — у стены, со своими. Ференц — нет, Ференца не было, у него было дежурство в казармах. Беленец — в первом ряду, тяжёлый, широкий, в кожанке поверх косоворотки, — пришёл «посмотреть, на что губнаробраз тратит народные деньги». Отца — не было.

А на галёрке, в последних рядах, в темноте, где сидели красногвардейцы и рабочие с железной дороги, — Лена его увидела не сразу.

Серое пальто. Кепка — не ушанка, кепка, рабочая, надвинутая на глаза. Он сидел в самом последнем ряду, у стены, за спинами двух красногвардейцев, — невысокий, широкоплечий, — и смотрел на сцену.

Пепеляев.

У Лены остановилось сердце. Потом пошло — вскачь. Сто сорок. Сто пятьдесят.

Он пришёл.

Его искали. Михайлов говорил — после ареста Марьи Павловны ЧК искала всех, кто был в списке, и всех, кого не было, но могли быть, — офицеров, бывших, демобилизованных, — и Пепеляева — в первую очередь. За домом его отца-генерала смотрели. На вокзале — смотрели. На пристани — смотрели. Он жил — Лена не знала где. Нигде. У всех. Каждую ночь — в другом доме.

А сегодня — пришёл. В театр. Полный красных командиров, комиссаров, латышей, мадьяр. С комиссаром из ЧК в третьем ряду. С Беленцом в первом. Пришёл — и сидел в последнем ряду галёрки, в рабочей кепке, за спинами красногвардейцев, — и смотрел на сцену.

Зачем?

Лена знала зачем. И боялась это знать.

Репетиция шла — как шла.

Сначала — «Труд, разрывающий цепи». Рабочие в картонных цепях, покрашенных серебрянкой, вдыхали воздух свободы — и цепи лопались от объёма лёгких. Не все. У одного не лопнула — картон оказался крепче, чем думал Лебядкин, — и рабочий стоял посреди сцены, надувшись, красный, а цепь висела на нём, — и зал захохотал. Беленец в первом ряду — тоже. Лебядкин за кулисами рвал на себе волосы.

Потом — «Сибирь, сбрасывающая оковы». Женская фигура в мехах — это была телефонистка губкома, рослая, крупная, румяная, которую Лебядкин нашёл неизвестно где, — стояла на постаменте из ящиков, обмотанная старыми лисьими и беличьими шкурками, реквизированными у какого-то скорняка. Под звуки «Марсельезы» шкурки должны были спадать. Одна за другой. Обнажая — «юную, освобождённую Сибирь». Шкурки спадали. Медленно. Под шкурками оказалось — трико. Телесного цвета. Плотное. С пуговицами. Зал засвистел. Кто-то крикнул: «Давай дальше!» Кто-то — «Срам!» Беленец нахмурился. Комиссар в пенсне что-то записал в папку.

Потом — антракт. Перед третьей картиной. Перед «Свободой на баррикадах».

И в антракте — Лена вышла со своим номером. «Танец с шалью». Лебядкин вставил его в программу — «для разрядки, для контраста, для масс, массы требуют лирики».

Она вышла.

И с первого шага — с первого поворота, с первого взмаха японского платка над головой, когда цапли полетели в свете керосиновых софитов, — она знала, что танцует не для зала.

Для него.

Для одного. В последнем ряду галёрки. В рабочей кепке. За спинами двух красногвардейцев.

Это было — впервые. Она это поняла сразу, с первого шага, — и испугалась, и не смогла остановиться. В мансарде она танцевала для Гомаровского — но это было не так: это была борьба, вызов, «кто сильнее?», она танцевала, чтобы он подошёл, — а он не подходил. Четырнадцатого и двадцать первого — она танцевала для зала, для зверя, для всех и ни для кого, — и тело было счастливо, потому что смотрели все и не брал никто.

А сейчас — она танцевала для одного. Который не брал. Который не смотрел так, как все. Который подал руку через собачью цепь — и отпустил. Который сказал «не по вам это» — и пришёл посмотреть.

И танец — изменился.

Она не решила этого. Тело решило. Ольга потом сказала: «Что ты сделала? Это был не тот номер. Это было — другое». А Лена не знала, что сделала. Она не кормила зал. Она забыла про зал. Кусочек — и спрятать — она забыла. Платок не соскальзывал с плеча, открывая его, голое, белое, — и не возвращался. Разрез юбки не открывал колено. Голова не откидывалась, открывая шею.

Она — замедлилась.

Совсем. Почти до неподвижности. Румын за пианино играл «Шехеразаду», быстро, с переливами, как привык, — а она двигалась медленно, медленнее, чем музыка, медленнее, чем учила Ольга, медленнее, чем можно. Руки — от плеча, как в воде, — но вода была густая, тяжёлая, как мёд. Платок — не летел, а плыл, медленно, как облако. Цапли — не летели косым клином, а висели в воздухе, неподвижные, как на японской гравюре. Она поворачивалась — и поворот длился вечность. Она поднимала руки — и это было, как поднимают руки в молитве. Или — как поднимала руки мама на фотографии, если бы на фотографии мама поднимала руки.

Она не смотрела на галёрку. Ни разу. Как учила Ольга — не в глаза. На выход. На красную лампочку над дверью с надписью «ВЫХОДЪ».

А видела — только его.

Зал молчал. Не так, как четырнадцатого — когда замолчал от восторга, от голода, от того, что зверю дали кусочек. По-другому. Зал не понимал. Зал ждал, что она откроет плечо — а она не открывала. Ждал колено — колена не было. Ждал шею — шея была закрыта волосами. Зал ждал — и не получал. И молчал. Растерянно. Как молчат в церкви, когда служба идёт не по чину.

Комиссар в пенсне в третьем ряду перестал писать. Беленец в первом ряду наклонился вперёд, тяжело опершись локтями о колени. Иштван у стены — смотрел, открыв рот.

А Пепеляев на галёрке — Лена видела краем глаза, не глядя, всем телом видела, — сидел неподвижно. Прямо. В рабочей кепке. Смотрел.

И вдруг — встал.

Посреди танца. Посреди «Шехеразады». Посреди её медленного, почти неподвижного поворота с поднятыми руками, с японским платком над головой.

Встал — и пошёл к выходу. По галёрке, вдоль стены, за спинами красногвардейцев, — быстро, не оглядываясь, пригнувшись, — к двери с красной лампочкой и надписью «ВЫХОДЪ». Открыл дверь. Вышел. Дверь закрылась.

Он ушёл.

Не дождавшись конца. Не оглянувшись.

Лена не сбилась. Тело не сбилось. Тело довело танец до конца — медленно, как начало, — до последнего аккорда румына, до последнего поворота, — и замерло посреди сцены с поднятыми руками, с платком над головой, как парус. И стояло. Секунду. Две. Три.

Зал молчал.

Потом кто-то захлопал. Неуверенно. Потом ещё кто-то. Потом — все. Но не так, как четырнадцатого. Не взрыв. Не рёв. Не шапки на сцену. А — как хлопают в консерватории, после чего-то, чего не поняли, но почувствовали, что надо хлопать. Тихо. Долго. Беленец в первом ряду хлопал медленно, тяжёлыми ладонями, и лицо у него было странное. Комиссар в пенсне не хлопал. Смотрел.

Лена поклонилась. И ушла за кулисы.

Ольга стояла за кулисами, в темноте, с папиросой. Она ничего не сказала. Смотрела на Лену — долго, через дым, — и ничего не говорила. Потом протянула ей папиросу. Лена взяла. Не затянулась. Держала.

— Кто это был? — спросила Ольга тихо. — На галёрке. Который ушёл.

Лена молчала.

— Не говори, — сказала Ольга. — Не надо. Я не хочу знать. — Она помолчала. — Но ты танцевала для него. Это видел весь зал. Комиссар в пенсне — тоже видел. — Пауза. — Он теперь будет искать — кого. Для кого. — Она забрала у Лены папиросу. — Будь осторожна, мадемуазель. Танцевать для одного — опаснее, чем для всех. Для всех — это профессия. Для одного — это улика.

Она ушла — на сцену, к третьей картине, к «Свободе на баррикадах», где Лебядкин уже кричал за кулисами: «Где Свобода? Где моя Свобода? Почему Свобода не готова?»

Свободой Лена отказалась быть — ещё неделю назад. Окончательно. Лебядкин умолял, грозил, плакал, сулил паёк, сулил славу, сулил фотографию в «Знамени революции». Лена сказала: «Нет. Не на ступенях собора. Не с голой грудью. Не перед Очумеловым». Лебядкин сказал: «Тогда — на Первое мая? На площади? В последний момент?» Лена сказала: «Может быть». И не собиралась.