Доктор Живая

— Виву! — крикнул кто-то из мадьяр. По-эсперантски.

— Виву! — подхватили остальные.

— Виву ла мондревольуцио! — крикнул гимназист с горящими глазами.

Комиссар не понял, но остался доволен. Пожал руку учителю. Вышел.

Учитель-австриец постоял у доски. Потом взял мел. И, не говоря ни слова, стёр «La patro havas bastonon». И написал — медленно, каллиграфически, своим учительским почерком:

«Patro nia, kiu estas en la ĉielo».

И, повернувшись к классу, сказал тихо, по-немецки — Лена поняла, немецкий она знала:

— Das ist auch aus dem Lehrbuch. — Это — тоже из учебника.

Немцы у окна опустили глаза. Один перекрестился — по-католически, слева направо. Мадьяры не поняли. Ференц не понял. Гимназист не понял.

Лена поняла.

«Отче наш, иже еси на небесех».

На том же языке. Из того же учебника. Где «у отца есть палка», и «собака в саду», и «у вас есть хлеб? — нет, у меня нет хлеба». И где «мировая революция» — тоже, наверное, есть. Где-нибудь в конце. В разделе «Новые слова».

Доктор Эсперанто — Доктор Надеющийся — придумал язык, на котором можно было сказать всё. И «Отче наш». И «Пролетарии всех стран». И «у меня нет хлеба». Язык был ни в чём не виноват. Язык был — как тело. Как её тело на сцене. Он значил то, что в него вкладывали те, кто смотрел.

После урока Ференц провожал её домой.

Шли по Почтамтской, по мокрым мосткам, в апрельских сумерках. Пахло талой землёй, навозом и рекой. Где-то за Ушайкой лаяли собаки. Ференц шёл рядом, чуть позади, как ходят солдаты за офицером, — и молчал. А потом вдруг сказал — тихо, старательно, на эсперанто, — Лена не сразу поняла, что это не мадьярский:

— Mi ne havas patron. Mi ne havas patrinon. Mi havas violonon.

У меня нет отца. У меня нет матери. У меня есть скрипка.

Лена остановилась. Посмотрела на него.

Ференц покраснел — в сумерках этого почти не было видно, но Лена знала, что он покраснел, — и опустил глаза.

— Это — правильно? — спросил он по-русски. — Я — правильно сказать?

— Правильно, — сказала Лена. — Совершенно правильно.

И подумала: вот единственная фраза, которую он выучил не по учебнику. Её не было в учебнике. Её не было у комиссара. Её не было в мировой революции. Он сам её сложил — из «патро», из «патрино», из «хавас», из «ми не» — из тех кирпичиков, которые дал ему Доктор Надеющийся. И она была — правда.

— Mi havas patron, — сказала Лена. Медленно, подбирая слова. Латынь помогала. — Sed li ne estas hejme.

У меня есть отец. Но его нет дома.

Ференц понял. Она видела — понял. Он посмотрел на неё долго, бледными голубыми глазами, в сумерках, на мокрых мостках Почтамтской. Потом кивнул. Коротко. Как кивают своему.

— Ne estas hejme, — повторил он. — Да. Я знать.

И они пошли дальше. Молча. Два человека, которые только что сказали друг другу на чужом языке, придуманном варшавским окулистом, больше, чем за три недели на русском.

Дома Лена поднялась в мезонин и долго сидела у окна. Внизу Ференц настраивал скрипку. Потом заиграл — не печальное, не чардаш, не «Ах вы, сени», — что-то новое, чего Лена у него ещё не слышала. Медленное. Торжественное. Как гимн.

Потом она узнала: это был гимн эсперантистов. «La Espero». Надежда. Его пели на всех конгрессах, во всех странах, на одном языке. Ференц выучил мелодию на кружке.

Он играл его в доме члена ревкома, в Томске, в апреле восемнадцатого года, на старой скрипке с трещиной на деке, — а наверху, в мезонине, за медведями, лежал зашифрованный список офицеров для восстания против его власти, и письмо поручика Лукаша, и японский платок с цаплями, и мамино золото.

И мама на фотографии у лампы улыбалась — уголком рта, левым глазом мимо.

14.4. Первый выход

Четырнадцатого апреля, в субботу, в Первом советском театре миниатюр губнаробраза — бывшем «Интимном» — был благотворительный вечер в пользу Красной армии.

Афиша висела на стене управы, рядом с рапортом Очумелова о жалованье за несуществующие дни, со списком «граждан женского пола от 17 до 32 лет» и с декретом «Социалистическое отечество в опасности!», уже выцветшим и обтрёпанным по краям. Афиша была новая, свежая, отпечатанная в губкомовской типографии на жёлтой обёрточной бумаге, и на ней было много шрифтов — Лебядкин настоял, футуристически: крупно, мелко, наискосок, вверх ногами, — так что прочесть её было почти невозможно. Лена прочла.

«ВЕЧЕР ОТДЫХА ТРУДЯЩИХСЯ! в пользу РАБОЧЕ-КРЕСТЬЯНСКОЙ КРАСНОЙ АРМИИ! В программе: РЕВОЛЮЦИОННЫЕ ПЕСНИ — ДЕКЛАМАЦИЯ — ФУТУРИСТИЧЕСКИЙ МАНИФЕСТ (читает автор, т. Тим Лебядь) — РОМАНСЫ (исп. т. О. Ростовцева) — ТАНЕЦ С ШАЛЬЮ (исп. т. Е. Т.) — ТАНГО — ВАЛЬС — БАЛ ДО УТРА! В буфете — ЧАЙ, ПИРОЖКИ, ПРОХЛАДИТЕЛЬНЫЕ НАПИТКИ. Цена билета — 3 руб. Красноармейцам, интернационалистам и членам профсоюзов — бесплатно».

«Т. Е. Т.» — это была она. Ольга настояла на инициалах. «Пусть гадают. Гадать — это половина удовольствия».

«Прохладительные напитки» — Лена узнала потом — были шампанским. Французским. Реквизированным в ноябре из погребов «Европы» — того самого ресторана, где Гомаровский заказывал стерлядь и где румын играл «На сопках Маньчжурии». Шампанское лежало полгода в подвале губисполкома, под охраной, «до особого распоряжения», и вот — особое распоряжение пришло. Комиссар финансов подписал. В пользу Красной армии. По пять рублей за бокал.

Зал был полон к восьми.

Лена смотрела на него из-за кулис — через дырку в занавесе, ту самую, зашитую грубыми стежками посередине, — и не узнавала «Интимный театр». В сентябре здесь сидели юнкера в парадных мундирах, офицеры с жёнами, купцы, адвокаты, дамы в шелках, Передонов с морским биноклем на галёрке. Теперь — шинели. Кожанки. Гимнастёрки. Косоворотки. Красные банты, красные звёзды, красные повязки. Красные командиры — с портупеями, с маузерами на боку, с шашками, которые они не снимали и ставили между колен, — сидели в первых рядах, развалясь, нога на ногу. Комиссары — в кожанках, в пенсне, с папками. Латыши — отдельно, тесной кучкой, молчаливые, светлоглазые. Мадьяры — у стены, в серо-голубых шинелях. Китайцы — двое, в стёганых куртках, в самом конце. И женщины — подруги командиров, жёны комиссаров, телефонистки, машинистки губкома, — в реквизированных шубах, Лена узнавала шубы: вот каракулевая, в какой ходила вдова золотопромышленника, вот котиковая с горностаем — точь-в-точь как у неё, которую сняли на площади Революции, может быть, та самая.

Пахло махоркой, сапожной ваксой, мокрым сукном, потом — и, поверх всего, дорогими духами, неизвестно откуда: «Коти», «Герлен», «Убиган», — тоже, видимо, реквизированными.

Она увидела Ференца. В третьем ряду, у прохода, — рыжие усы, кепи на коленях, чистая гимнастёрка. Он сидел прямо, как на смотру, и смотрел на занавес.

Сердце у неё стучало. Сто двадцать, сто тридцать. Она не считала — она знала, не считая.

Вечер шёл, как шли все такие вечера.

Сначала — оркестр. Пять человек, с румыном. «Интернационал». Зал встал. Потом — хор железнодорожников, «Смело, товарищи, в ногу». Потом — декламатор, лохматый, в косоворотке, читал Демьяна Бедного, и командиры в первом ряду хохотали и хлопали себя по коленям. Потом — «Яблочко», два красноармейца плясали, — и зал ревел.

Потом вышел Лебядкин.

Он вышел в своей кожанке поверх жёлтой кофты, с пенсне, с листком в руке, — встал у рампы, расставив ноги, откинул голову, — и стал читать. Манифест. Футуристический. Свой. «Пощёчину общественному вкусу» — по-советски.

— Товарищи! — кричал он. — Сбросим Пушкина с парохода современности! Сбросим Толстого! Сбросим Чехова! Сбросим всю эту буржуазную тухлятину! Мы — новые! Мы — железные! Мы — машины! Искусство будущего — это искусство масс! Это — гудок завода! Это — грохот поезда! Это — ритм пулемёта! Тра-та-та-та!

Он изобразил пулемёт — руками, ртом, всем телом.

Зал молчал. Потом кто-то в задних рядах свистнул. Потом — второй. Потом — засвистели все. Командиры в первом ряду, мадьяры у стены, латыши, китайцы.

— Долой! — крикнул кто-то.

— «Яблочко» давай!

— Пушкина не трожь, сам ты тухлятина!

Лебядкин стоял у рампы, бледный, с листком в руке, и пытался перекричать свист. Не мог. Тогда он гордо поклонился — низко, футуристически, — и ушёл за кулисы, мимо Лены, и сказал ей, проходя, сквозь зубы:

— Не созрели. Массы ещё не созрели. Им нужно время. Год. Два. Пять. — И, сняв пенсне: — Пушкина им! Пушкина! Революция — а им Пушкина!

Потом вышла Ольга.

И зал затих — как затихал всегда, когда она выходила. Тёмно-красное «пролетарское» платье с высоким воротом, красная лента в волосах. «Отцвели уж давно хризантемы в саду». «Очи чёрные». «Не уходи, побудь со мною». Голос — грудной, тёплый, с хрипотцой. Командиры в первом ряду перестали развалясь сидеть, сели прямо. Один, с усами, вытирал глаза кулаком. Женщины в реквизированных шубах завидовали — Лена видела по лицам. Потом — «Марсельеза». По-французски. Зал взревел. Кидали на сцену шапки.

Ольга кланялась — низко, небрежно, умело. Ушла за кулисы. Остановилась рядом с Леной. Положила ей руку на плечо — холодную, сухую.

— Твой выход, — сказала она. — Не смотри в глаза. Смотри на выход. И — не торопись. Пусть ждут.

Лена вышла.

Первые три секунды — Лена потом помнила их, как помнят падение во сне, — первые три секунды были паника.

Она вышла из-за кулисы — и увидела зал. Не через дырку в занавесе — весь сразу. Тёмный, огромный, дышащий. Двести, триста лиц — она не знала, сколько, — белые пятна в темноте, поднятые к ней. Глаза. Сотни глаз. Керосиновые софиты слепили её снизу, с рампы, — жаркие, вонючие, — и от их света зал казался ещё темнее, и лица — ещё белее, и глаза — ещё ближе.

И ноги не слушались.

Она стояла посреди сцены — босиком, в чёрном бархатном платье из мансарды, том самом, с голыми плечами, с длинной юбкой, — Ольга перешила его, убрала шлейф, сделала разрез сбоку до колена, — с распущенными волосами, с японским платком на плечах, — и не могла сделать ни шагу. Румын за пианино уже начал — медленное, восточное, с переливами, что-то из «Шехеразады», — а она стояла. Секунду. Вторую. Третью. Ей казалось, что прошёл час. Ей казалось, что зал сейчас засвистит, как свистел Лебядкину, и закричит «Яблочко давай!», и она убежит за кулисы, и всё.

А потом — тело вспомнило.

Она не решила. Тело решило само. Как руки у постели отца. Как ноги, которые привели её тридцать первого января к подъезду «Европы». Тело вспомнило мансарду — сентябрь, крашеные доски под босыми ногами, магний, двадцать человек, «а я бы — да», — и вспомнило номер четырнадцатый — пустое зеркало, без зрителя, — и вспомнило сугроб в огороде, Фёклин хохот, — и вспомнило Ольгины команды: на носок, всегда на носок; голову — медленно, медленнее, чем хочется; руки — от плеча, как в воде; не смотреть в глаза — смотреть на выход.

И тело пошло.

Шаг. На носок. Ещё шаг. Руки поднялись — медленно, от плеча, — и японский платок поднялся вместе с ними, и развернулся, и цапли полетели — лиловые на слоновой кости, косым клином, — над её головой, над сценой, в свете керосиновых софитов. Шёлк струился. Переливался. Был почти прозрачный — сквозь него, в свете рампы, было видно её руки, её плечи, её лицо. Она повернулась — медленно — и платок обвил её, как вода. Повернулась обратно — и платок развернулся, и опять полетели цапли.

И зал замолчал.

Она почувствовала это — не увидела, почувствовала, кожей, как чувствуют сквозняк, — как зал перестал дышать. Двести, триста человек — красные командиры, комиссары, мадьяры, латыши, женщины в реквизированных шубах — перестали шептаться, кашлять, скрипеть стульями, грызть семечки. Замерли. И смотрели.

На неё.

Это было — Лена потом пыталась это назвать, и не могла. Это было не так, как в мансарде. В мансарде она играла для одного — для того, в углу, на ящике, с сигарой, — и все остальные были декорацией. Это было не так, как с Гомаровским. С Гомаровским она владела — им одним, — и он владел ею, и это было — борьба, торговля, «кто сильнее?». Это было не так, как в номере четырнадцатом, перед пустым зеркалом, — там не смотрел никто, и тело было пустой свечой в пустой комнате.

А здесь — смотрели все. И никто не владел.

Её тело принадлежало им — всем, двумстам, тремстам, каждому, — каждый в зале видел его, её голые плечи, её шею, её руки, её босые ноги в разрезе юбки, её бёдра под бархатом, когда она поворачивалась, — и каждый думал, что видит больше, чем показывают, как сказала Ольга. И никто не мог взять. Никто. Ни командир с усами в первом ряду, который сидел с открытым ртом. Ни комиссар в пенсне, который перестал писать в своей папке. Ни латыш, ни мадьяр, ни китаец. Ни Ференц в третьем ряду, у прохода, с рыжими усами, — он сидел прямо, не двигаясь, и смотрел на неё так, как смотрят на икону.

Все смотрели — и никто не брал.

Это была власть. Не такая, как с Гомаровским — «кто сильнее?» — а другая. Больше. Тише. Страшнее. Власть над залом. Над зверем — большим, тёплым, глупым, — как сказала Ольга. Его не надо было любить. Не надо было бояться. Его надо было кормить. По чуть-чуть. Кусочек — и спрятать.

Она кормила.

Поворот — и платок соскальзывает с плеча, открывая его, голое, белое, в свете софитов, — и зал выдыхает. Поворот обратно — и платок возвращается на плечо, и зал вдыхает. Руки вверх — и разрез юбки открывает колено, — и кто-то в первом ряду крякает. Руки вниз — и колено исчезает. Голова назад — медленно, медленнее, чем хочется — и волосы падают на спину, и открывается шея, длинная, белая, — и тишина в зале становится такой, что Лена слышит, как трещит фитиль в софите.

Кусочек — и спрятала. Кусочек — и спрятала.

Она не смотрела в глаза. Ни разу. Она смотрела — как учила Ольга — поверх голов, на галёрку, на выход, на красную лампочку над дверью с надписью «ВЫХОДЪ», которую тоже никто не переделал. И каждому в зале казалось — она знала это, она чувствовала это кожей, — что она смотрит на него.

Танец кончился.

Румын взял последний аккорд, и Лена замерла посреди сцены — с поднятыми руками, с японским платком, натянутым над головой, как парус, — и стояла так, не дыша, секунду, две, три. Как учила Ольга. «Пусть ждут».

Зал ждал.

Потом — взорвался.

Она никогда не слышала такого. Ни на митингах, ни на съездах, ни в Общественном собрании, когда Ольга пела «Марсельезу». Зал ревел, топал, свистел — не так, как Лебядкину, а по-другому, — хлопал, кричал «браво!», «бис!», «ещё!», кидал на сцену шапки, папахи, кепи, фуражки, — и командир с усами в первом ряду встал и кричал что-то, размахивая руками, и комиссар в пенсне хлопал, зажав папку под мышкой, и латыши хлопали — молча, но хлопали, — и мадьяры у стены кричали «Ельен! Ельен!» — по-венгерски, «да здравствует», — и Ференц в третьем ряду стоял и хлопал, и лицо у него было красное, мокрое, и он не вытирал его.

Лена поклонилась. Низко. Небрежно. Как Ольга.

И ушла за кулисы.

Там, в темноте, за занавесом, она прислонилась к стене — к холодной, кирпичной, оштукатуренной стене, пахнущей пылью и мышами, — и стояла, и не могла отдышаться. Сердце — сто сорок, сто пятьдесят. Колени — дрожали. Руки — дрожали. Платок свисал с плеча, и она не поправляла его. Пот — по спине, под бархатом, по шее, под волосами. И — внутри, внизу, в животе — то самое, тёплое, тяжёлое, как прилив. Как в номере четырнадцатом, в кресле, от запаха плюша. Как от флакона «L’Heure Bleue». Только сильнее. Гораздо сильнее.

Тело было — счастливо.

Оно получило то, что хотело. Не его — не Гомаровского. Другое. То, чего хотело с марта, с маминого зеркала, с первой ночи клада, когда она увидела в зеркале женщину, на которую стоило смотреть. Оно получило — взгляды. Двести, триста. Все сразу. И никто не взял.

Ольга подошла к ней в темноте. Остановилась рядом. Достала папиросу, закурила. Протянула Лене. Лена взяла — она никогда не курила — и затянулась, и закашлялась, и Ольга засмеялась.

— Ну? — сказала Ольга.

Лена не ответила. Она не могла говорить.

— Знаю, — сказала Ольга. — Знаю, мадемуазель. — Она забрала папиросу. — Первый раз — как первая ночь. Только лучше. Потому что никто не уходит утром, оставив деньги на комоде. — Пауза. — Все уходят — а ты остаёшься. Целая.

Лена посмотрела на неё. Ольга курила, глядя в темноту за кулисами.

«Деньги на комоде». Она знала. Откуда? Гомаровский рассказал? Или — просто знала, потому что с ней было так же?

— Теперь — ужин, — сказала Ольга. — В артистической. Командиры. Не убегай. — Она затушила папиросу о стену. — Тебе ведь не только аплодисменты нужны, мадемуазель. Тебе нужно — слушать.

Ужин был в артистической — не в той, крошечной, с одним зеркалом, а в другой, большой, бывшей «директорской», с диваном, с камином, с портретом какой-то балерины в пачке на стене. Камин топили — дровами из разобранного забора соседнего дома. Стол — сдвинутые ломберные столики, накрытые театральным занавесом вместо скатерти. На столе — то, чего Лена не видела с декабря, с номера четырнадцатого: икра. Чёрная, паюсная, в жестяной банке. Балык. Сёмга. Белый хлеб. Сливочное масло. Шампанское — то самое, из погребов «Европы». И водка — много водки, в графинах, в бутылках, в жестяных кружках.

Всё реквизированное.

За столом сидели — Ольга, Лена, Лебядкин (он уже забыл про свист и пил шампанское, рассуждая о «пролетарском театре будущего»), двое молоденьких телефонисток в реквизированных шубках. И командиры. Пятеро. Тот, с усами, из первого ряда — командир какого-то батальона Красной гвардии, бывший прапорщик, весёлый, пьяный уже к началу ужина. Комиссар в пенсне — из губкома, молчаливый, следивший за всеми. Латыш — огромный, белобрысый, неподвижный, пил водку стаканами, не пьянея. И двое — Лена сразу поняла, кто они, по серо-голубым шинелям, — мадьяры. Командиры интернационального отряда. Один — пожилой, седой, с орденской ленточкой австрийской медали, которую он не снял. Другой — молодой, чернявый, красивый, с тонкими усиками, говоривший по-русски почти без акцента.

Лена сидела между Ольгой и чернявым мадьяром. Молчала. Ела икру. Пила шампанское — по глотку, по чуть-чуть, как учила Ольга: «Пей мало, а делай вид, что много. Пьяная женщина за столом — это не женщина, а скандал». Слушала.

Мужчины говорили. Сначала — о ней. О танце. «Огонь!», «Шехеразада!», «Как в Будапеште, в опере!» — это чернявый мадьяр, — «Я в Будапеште видел Павлову — так вы лучше!» Командир с усами пытался взять её за руку под столом — она отняла, улыбнувшись, как учила Ольга: «Отнимай — но улыбайся. Пусть думает, что в следующий раз не отнимешь». Комиссар в пенсне смотрел на неё через стол, не отрываясь, и ничего не говорил.

Потом — когда водки стало больше, чем шампанского, — заговорили о другом.

О немцах. О Бресте. О том, что «германский пролетариат вот-вот». О чехах. О том, что на Тайге стоят шесть эшелонов, и в Мариинске четыре, и в Новониколаевске — «чёрт знает сколько», и что чехи «обнаглели», и что «надо бы их разоружить, а Москва не велит». О японцах во Владивостоке. О том, что «если что» — Совет продержится, потому что винтовок — на десять тысяч, а патронов — на месяц боёв.

— Где? — сказала Ольга. Лениво, будто между прочим, наливая чернявому мадьяру водки. — Где же у вас столько винтовок, Иштван? Я думала, вы всё на фронт отправили.

Чернявый мадьяр — Иштван — засмеялся.

— На фронт! — сказал он. — Какой фронт, Ольга Константиновна? Фронта нет. Мир. Брест. — Он выпил. — Винтовки — здесь. В бывших казармах. Тридцать девятого полка. На Иркутском. Склад номер три. Десять тысяч. Японские — «арисаки». И патроны — двести ящиков. Мы стережём. Интернационалисты. — Он ударил себя в грудь. — Надёжно!

— А если чехи придут? — спросила Ольга, всё так же лениво, глядя не на него, а на огонь в камине.

— Чехи! — Иштван махнул рукой. — Чехи — придут, мы — уйдём. На пароходах. По Томи — вниз, в Обь, по Оби — вниз, на север, в Нарым, или вверх — в Барнаул. Пароходы — уже готовы. «Ермак» и «Сибиряк». Стоят у пристани. С углём. — Он подмигнул. — Совет — на пароходах. Мы — на пароходах. Винтовки — на пароходах. Чехам — пустой город.

Комиссар в пенсне сказал что-то по-мадьярски — коротко, резко. Иштван осёкся. Посмотрел на комиссара. Потом — на Ольгу. Потом — на Лену. Лена ела икру и смотрела на огонь в камине, как Ольга.

— Шучу, — сказал Иштван. — Шучу, товарищи. Какие пароходы? Мы — никуда. Мы — до последней капли крови.

И налил себе водки.

Лена запомнила. Каждое слово. Как запоминала латинские названия костей перед экзаменом: os scaphoideum, os lunatum, os triquetrum. Казармы Тридцать девятого полка. Иркутский тракт. Склад номер три. Десять тысяч винтовок. «Арисаки». Двести ящиков патронов. Пароходы «Ермак» и «Сибиряк». У пристани. С углём. Вниз по Томи, в Обь, на север, в Нарым, — или вверх, в Барнаул.

Она запомнила. И ни разу не подняла глаз от икры.

Ужин кончился в третьем часу. Командир с усами заснул на диване, под портретом балерины. Латыш ушёл первым — прямой, трезвый, будто не выпил ни капли. Комиссар в пенсне ушёл вторым — и, уходя, остановился в дверях и посмотрел на Лену. Долго. Сквозь пенсне. Лена улыбнулась ему — как учила Ольга. Он не улыбнулся в ответ. Ушёл.

Иштван хотел её проводить. Ольга не дала.

— Мадемуазель живёт со мной, — сказала Ольга. — Мы — в одну сторону. — И, подхватив Лену под руку, увела её на улицу.

На улице, на Магистратской, было темно, сыро, тихо. Пахло рекой. Где-то далеко, за Ушайкой, лаяли собаки.

Ольга шла молча, держа Лену под руку. На углу Почтамтской остановилась.

— Ты всё запомнила? — спросила она. Тихо.

Лена посмотрела на неё.

— Склад номер три, — сказала Ольга. — «Ермак» и «Сибиряк». — Пауза. — Передай Михайлову. Я — не могу. Меня — знают. За мной — смотрят. Комиссар в пенсне — видела? Он из ЧК. — Она помолчала. — А тебя пока не знают. Ты — «т. Е. Т.». Шаль с цаплями. Дочь члена ревкома. Тебя — не тронут. Пока.

— Ты — с нами? — спросила Лена. — С подпольем?

Ольга засмеялась. Коротко. Без веселья.

— Я — ни с кем, мадемуазель, — сказала она. — Я — с собой. Я играю за жалованье при любой власти. Сейчас — эта. Потом — та. — Она посмотрела на Лену. — Но та, следующая, — мне больше нравится. У неё — лучше шампанское. — Пауза. — И она не закрывает театры.

Она отпустила Ленину руку и пошла — одна, в котиковой шубке с горностаем, по тёмной Почтамтской, к «Европе», где у неё был номер. Не четырнадцатый. Другой.

Лена шла домой — одна, через спящий город, — и повторяла про себя, как молитву, как латинские кости: склад номер три, «арисаки», двести ящиков, «Ермак», «Сибиряк», вниз по Томи.

Дома, в мезонине, она зажгла лампу, достала лист бумаги и написала — шифром «Потанин», мелко, ровно, — донесение Михайлову. Каждое слово. Потом сожгла черновик на свече.

Внизу заиграла скрипка. Ференц не спал. Он ждал её — как Фёкла ждала когда-то барыню, до утра, у окна. И теперь, когда она вернулась, играл. Тихо. «La Espero». Надежда.

Лена сидела над донесением при лампе и слушала скрипку. И думала о том, что Ференц сидел в третьем ряду и смотрел на неё, как на икону. И что Иштван, его командир, сказал про склад номер три и про пароходы. И что она — запомнила. И передаст. И если весной, в мае, — когда скажут из Новониколаевска, как сказал поручик Лукаш, — что-нибудь случится, то склад номер три окажется не там, где думает Иштван. И пароходы «Ермак» и «Сибиряк» — не уйдут.

И Ференц — тоже.

Тело и голова — подумала она — сегодня впервые работали вместе. Тело танцевало. Голова слушала. Пока они смотрели на неё — она слушала их.

Это было — то, чего не было никогда. Ни в мансарде. Ни в номере четырнадцатом. Ни у мамы — нет, у мамы, может быть, было. Может быть, именно это мама и делала. Ночами. Носила бумаги в подоле. «Барыня тоже».

Она посмотрела на фотографию у лампы. Мама улыбалась — насмешливо, уголком рта.

— Ты тоже, — сказала Лена вслух. — Ты тоже так. Да?

Скрипка внизу смолкла.

14.5. Арест

Марью Павловну взяли в ночь на девятнадцатое.

Лена узнала на рассвете. Её разбудил стук — не в окно мезонина, камешком, как стучала Марья Павловна, а в дверь, внизу, кулаком, частый, отчаянный, — и голос, женский, хриплый, срывающийся: «Барышня! Барышня Трофимова! Откройте, Христа ради!» Фёкла открыла раньше, чем Лена успела спуститься. В сенях стояла хозяйка квартиры с Монастырской — та самая, у которой Марья Павловна снимала комнату с марта прошлого года, — пожилая вдова чиновника, маленькая, в платке, накинутом прямо на ночную кофту, в валенках на босу ногу, с белым, трясущимся лицом.

— Увели, — сказала она. — Марью Павловну. Ночью. В два часа. Пришли — пятеро. С винтовками. Один — в кожанке. Обыск. Всё перевернули. Книги, бумаги, всё в мешок. А её — увели. — Она заплакала. — Она даже не оделась толком. Шубу только накинула. Свою, енотовую. И треух. И пошла. Прямая. Как всегда. Сказала мне: «Не плачьте, Анна Ивановна. Я привыкла». — Хозяйка закрыла лицо руками. — Привыкла! Господи! Привыкла!