Доктор Живая

Лена стояла на лестнице, в маминой шубе поверх рубашки, босая, и держалась за перила.

— Кто? — спросила она. — Кто увёл? Красная гвардия? Милиция?

— Чрезвычайка, — сказала хозяйка сквозь слёзы. — Тот, в кожанке, сказал: «Чрезвычайная комиссия». Мандат показал. Я неграмотная почти — я не прочла. Но он сказал — «Чрезвычайная».

ЧК. Её создали в Томске весной — Лена знала это от Михайлова, — по образцу петроградской, по декрету Совнаркома, с правом обыска, ареста и — так говорил декрет «Социалистическое отечество в опасности» — расстрела на месте. Она помещалась где-то на Почтамтской, в бывшем доме какого-то купца, — Лена не знала точно где. Никто не знал точно. Это было — как с отцовскими «списками, которые имеют свойство пригождаться». Все знали, что они есть. Никто не знал, где.

— Что нашли? — спросила Лена.

— Бумаги, — сказала хозяйка. — Листки какие-то. Под матрасом. И в книгах. Тот, в кожанке, читал вслух — я слышала из-за двери: «Долой похабный мир», «Вся власть Учредительному собранию»… — Она всхлипнула. — И ещё — список какой-то. С фамилиями. Он его в карман положил и сказал: «Ну, вот и хорошо. Вот и пригодится».

Список.

У Лены похолодели руки.

Какой список? Не её — не офицеров, не сорок шесть фамилий по ключу «Потанин»: тот лежал в нише, за медведями, в мезонине. Другой. Эсеровский. Губкомовский. С кем Марья Павловна работала, кому носила листовки, у кого собирали деньги на подполье. Может быть — с Михайловым. С Марковым. С Линдбергом. Может быть — с ней.

Нет. Марья Павловна не стала бы вносить её в список. Марья Павловна знала.

Или — не знала? Или — внесла, потому что так было положено, потому что партийная дисциплина, потому что «ты дочь Катерины Михайловны, пора»?

Лена не знала.

— Спасибо, Анна Ивановна, — сказала она. — Идите домой. Никому не говорите, что были здесь.

Хозяйка посмотрела на неё. На маминую шубу. На босые ноги. На лицо.

— Вы — тоже? — спросила она шёпотом. — Вы — с ней?

Лена не ответила.

Хозяйка перекрестилась. Посмотрела на Фёклу. Фёкла перекрестилась тоже. И хозяйка ушла — маленькая, в платке на ночной кофте, в валенках на босу ногу, — в серый апрельский рассвет, по грязи, по лужам.

Лена пошла к отцу в тот же день, в одиннадцать утра.

Губернаторский дом был — как всегда теперь. У входа — часовые, двое, с винтовками, в шинелях. На крыльце — красный флаг, обвисший от сырости. В вестибюле — толпа: просители, курьеры, красногвардейцы, бабы с узелками, мужики с бумагами, какие-то старики в бобрах, которые стояли у стены и ждали, ждали, неизвестно чего. Пахло махоркой, мокрыми валенками, сургучом, чернилами. На лестнице — красная ковровая дорожка, губернаторская, протёртая до дыр, затоптанная грязью.

Лену пропустили сразу. Часовой у дверей узнал её — дочь товарища Трофимова, — козырнул и показал рукой: второй этаж, направо, третья дверь.

Отец сидел за столом в бывшем кабинете кого-то из губернских чиновников — маленьком, тесном, с окном во двор, с портретом на стене, с которого сняли царя и не повесили никого. На столе — бумаги. Горы бумаг. Папки, пачки, листы, телеграммы, протоколы, декреты, — они лежали на столе, на подоконнике, на стуле, на полу. Отец сидел среди них, в шинели поверх сюртука — в кабинете не топили, — сгорбленный, серый, худой, в очках, с карандашом в руке, — и писал. Он поднял голову, когда Лена вошла, — и лицо у него стало сначала удивлённое, потом радостное, потом — когда он увидел её лицо — тревожное.

— Леночка, — сказал он. — Что случилось?

— Марью Павловну арестовали, — сказала Лена. — Сегодня ночью. ЧК.

Отец положил карандаш.

Он долго молчал. Смотрел на неё поверх очков. Потом — на бумаги на столе. Потом — снова на неё.

— Я знаю, — сказал он.

Лена замерла.

— Ты — знаешь?

— Мне сказали утром. — Отец снял очки, потёр переносицу. — Сводка. Из ЧК. Каждое утро — сводка. Кто арестован, за что. Я читаю. Я — член ревкома. — Он помолчал. — Щетинина Мария Павловна. Пятьдесят один год. Эсерка, правая. Бывшая политкаторжанка. Обнаружены: контрреволюционные воззвания против Брестского мира и Советской власти — сорок семь экземпляров. Список лиц, связанных с подпольной организацией правых эсеров, — двадцать три фамилии. — Он посмотрел на неё. — Тебя там нет, Лена. Я проверил.

Он проверил.

Он прочёл сводку — каждое утро, — и прочёл фамилию Марьи Павловны, и прочёл про двадцать три фамилии, — и первое, что сделал, — проверил, нет ли там её. Дочери.

Лена не знала, что чувствовать. Облегчение? Да. Благодарность? Да. И — что-то ещё. Холодное. Страшное. Он проверил. Значит — он знал, что она могла там быть. Значит — он знал про неё. Про листки Гиппиус. Про подпольное заседание думы. Про то, что она ходит по ночам. Знал — и молчал. И проверял каждое утро по сводке ЧК: нет ли там её фамилии.

— Освободи её, — сказала Лена.

Отец молчал.

— Ты — член ревкома. Ты можешь. Скажи Беленцу. Скажи им. Она — старуха. Она двадцать лет просидела в царских тюрьмах. Она была с мамой на каторге. Она маму похоронила. Она — святая, ты сам говорил. Освободи её.

— Лена, — сказал отец. Тихо. — ЧК не подчиняется ревкому.

— Что?

— ЧК — не подчиняется ревкому, — повторил он. Тем голосом. Сухим, ровным. Голосом, которым читал телеграмму про «караул устал». — Это — отдельная власть. По декрету. Чрезвычайная комиссия подчиняется Всероссийской ЧК. Дзержинскому. В Москве. Не нам. Не губисполкому. Не Совету. — Он помолчал. — Мы не можем им приказать. Мы можем — просить.

— Тогда попроси.

Отец посмотрел на неё.

— Она — эсерка, Лена, — сказал он. — Правая эсерка. У неё нашли воззвания. Против Брестского мира. Против Советской власти. «Долой похабный мир». «Вся власть Учредительному собранию». Это — контрреволюционная агитация. В военное время. Когда немцы — под Псковом. Когда японцы — во Владивостоке. Когда чехи — на Тайге. — Голос его дрогнул — первый раз. — Ты понимаешь, что это значит? По декрету?

— «Расстреливается на месте»? — сказала Лена.

Отец молчал.

Он молчал долго. Лена смотрела на него — на его серое, худое, небритое лицо, на запавшие глаза без очков, на руки, лежащие на бумагах, в жёлтых пятнах от реактивов, которых он не касался уже полгода, — и ждала. Ждала, что он скажет «нет». Что он скажет «я не позволю». Что он скажет «я пойду к Беленцу, к Дзержинскому, к Ленину». Что он встанет — как вставал всегда, когда говорил что-нибудь важное, — и скажет.

Он не встал.

— Я попрошу, — сказал он наконец. Тихо. Глядя в стол. — Я попрошу, Лена. Я обещаю.

— Когда?

— Сегодня. Завтра. Когда будет заседание. — Он поднял на неё глаза. — Я попрошу. Я напишу записку. Что она — старый революционер. Что она — заслуженная каторжанка. Что она — не опасна. Что она… — Он запнулся. — Что она знала Катю.

— Она похоронила Катю, — сказала Лена. — Маму. Своими руками. В мерзлоте. За тюремной стеной. Костёр жгла всю ночь.

Отец закрыл глаза.

— Я знаю, — сказал он. — Я знаю, Леночка.

Лена стояла перед его столом — как стояла перед креслом Гомаровского тридцать первого декабря, как стояла перед его кушеткой в феврале, когда он сказал «ты ничего не знаешь о маме», — стояла и смотрела на него сверху. Он сидел. Она стояла. Он был маленький среди своих бумаг, сгорбленный, серый, в шинели поверх сюртука. И она не знала — попросит он или нет.

Она не знала. И это незнание было хуже всего.

— Папа, — сказала она. — А если бы — меня?

Отец открыл глаза.

— Если бы в списке была я, — сказала Лена. — Если бы меня взяли ночью. С листками Гиппиус. С протоколом думы. Ты бы — попросил?

Отец смотрел на неё. Долго. Очень долго. И Лена видела в его глазах то же, что видела в марте, когда спросила про декрет о социализации женщин — «а вы бы смогли?». Работу. Взвешивание. Аптекарские весы. Сколько можно, а сколько — уже яд.

Тридцать секунд. Она не считала. Она знала, что тридцать.

— Да, — сказал отец. — Да, Лена. Тебя — да.

«Тебя — да». А её — Марью Павловну — «попрошу».

Лена повернулась и вышла.

Она не помнила, как спустилась по лестнице, по губернаторской ковровой дорожке, протёртой до дыр, — мимо часовых, мимо просителей, мимо стариков в бобрах у стены, — на крыльцо, под обвисший красный флаг. Она стояла на крыльце и не могла дышать. Как в бане, когда Фёкла вылила на неё ушат ледяной воды. Только наоборот: тогда — горячее и холодное, а сейчас — только холодное. Сразу. Насквозь.

«Тебя — да».

Он выбрал. За тридцать секунд. Её — да. А Марью Павловну — «попрошу». Значит — нет. Значит — может быть. Значит — как решит ЧК, которая ему не подчиняется.

Михайлов перевёл её на «холодное» положение в тот же вечер.

— Неделю — ничего, — сказал он во флигеле, при одной свече, сухо, деловито, не глядя на неё. — Никаких поручений. Никаких бумаг. Никаких походов сюда. Ниша — только для хранения, ничего не вынимать, ничего не класть. Театр — можно, театр — даже нужно, это прикрытие. Но — больше ничего. — Он помолчал. — Если Марья Павловна заговорит — вас возьмут первой.

— Она не заговорит, — сказала Лена.

Михайлов посмотрел на неё поверх очков.

— Елена Петровна, — сказал он. — Я сидел в одиночке. Ещё при царе. Меня допрашивал жандармский ротмистр. Каждую ночь. Я не заговорил. Но я знаю людей, которые заговорили. Хороших людей. Сильных. Святых, если хотите. — Он помолчал. — В ЧК допрашивают не так, как жандармы. Жандармы — соблюдали правила. Хоть какие-то. Эти — нет. У этих — нет правил. У этих — «на месте».

— Она не заговорит, — повторила Лена.

Михайлов смотрел на неё долго. Потом кивнул.

— Может быть, — сказал он. — Может быть, вы правы. — И, сложив бумаги: — Но — неделю. Ничего.

Алмазов, сидевший у печки, нога на ногу, в своём щегольском пиджаке, молчал весь разговор. А когда Лена уходила, сказал ей вслед — негромко, бархатным своим голосом:

— Мадемуазель. В вашем доме живёт красногвардеец. Мадьяр. Из интернационального отряда. — Пауза. — Он вас не выдаст?

Лена остановилась в дверях. Обернулась.

— Нет, — сказала она.

— Откуда вы знаете?

Лена подумала о Ференце. О скрипке, которая смолкала на полуноте, когда она кончала печатать. О «La Espero». О «Mi ne havas patron. Mi ne havas patrinon. Mi havas violonon».

— Знаю, — сказала она.

Алмазов улыбнулся — красиво и холодно, как из партера.

— Вы рискуете, мадемуазель, — сказал он. — Это хорошо. Кто не рискует — тот не играет. — И, помолчав: — Но помните: на сцене можно ошибиться в реплике. Здесь — нельзя.

14.6. Тюрьма

Тиф в губернской тюрьме начался в марте — сыпной, вшивый, — и к апрелю тюремный лазарет был полон, и тюремный врач, старик, служивший при тюрьме ещё с девяностых, слёг сам, и тюремное начальство — новое, советское, но с теми же надзирателями, что и при царе, — попросило клиники прислать студентов-старшекурсников. Мыш отобрал троих. Двоих мужчин — и Лену.

Он подписал ей направление двадцать третьего, в понедельник, утром, в ординаторской, — молча, не поднимая глаз, — и, протягивая бумагу, сказал только:

— Вши, коллега. Вошь — переносчик. Косынку — туго. Рукава — завязать. Керосином — волосы. — Пауза. — И — ни к кому не прикасайтесь без нужды.

Он посмотрел на неё поверх пенсне. Лена поняла: он знал. Может быть — не всё. Может быть — только то, что Марья Павловна сидит в этой тюрьме. Но знал.

— Спасибо, Владимир Михайлович.

— Не за что, — сказал Мыш. — Это — тиф.

Томская губернская тюрьма стояла на окраине, — Лена знала её с детства, видела издали, проезжая мимо на извозчике с отцом: белые стены, высокие, с вышками по углам, с чёрными окнами за решётками, с воротами, над которыми когда-то был двуглавый орёл, а теперь — пустое место и красный флаг на палке. Белая тюрьма. Её так и звали в городе — «белая». Её построили давно, говорили — ещё при Николае Павловиче, — и с тех пор через неё прошли все: декабристы, поляки, народники, народовольцы, эсеры, эсдеки, — все, кого везли по Московскому тракту на восток, в Нерчинск, в Акатуй, на Кару, на Сахалин. Пересыльная. Здесь отдыхали этапы. Неделю, две, месяц. Потом — дальше.

Здесь, в восемьдесят девятом году, отдыхал этап, с которым шла мама. Двадцатишестилетняя, по делу, о котором Лена ничего не знала, — Марья Павловна говорила только «по политическому», — с венчиком Симонсона, с кафтанской тетрадью, с Новым Заветом англичанина. Здесь мама встретила Марью Павловну. Здесь, может быть, — Лена не знала, — мама впервые увидела Симонсона. Или нет — Симонсон умер в Кафтане. Лена путалась. Она ничего не знала про маму наверняка. Только то, что рассказывали.

А теперь здесь сидела Марья Павловна. В третий раз.

Ворота открыл надзиратель — старый, усатый, в царской ещё шинели, с которой спороли погоны и пришили красную звёздочку на рукав, — посмотрел направление, посмотрел на Лену, на её косынку с красным крестом, на медицинскую сумку, на рукава, завязанные у запястий тесёмками, — и пропустил. Двое студентов шли следом — Шульц, сын разорившегося аптекаря, бледный, испуганный, в очках, — и ещё один, с пятого курса, которого Лена не знала, рыжий, весёлый, с папиросой.

Внутри было — как в аду.

Лена потом не могла это описать — ни в тетради наблюдений, ни себе самой. Коридоры — длинные, низкие, каменные, сводчатые, с облупленной побелкой, с пятнами сырости на стенах. Двери — железные, с глазками, с откидными окошками для пищи. Запах — карболка, хлорка, параша, немытые тела, гниль, — такой густой, что его можно было, казалось, резать ножом. И — вши. Лена видела их на стенах. На полу. На косяках дверей. На шинели надзирателя, который вёл их по коридору. Серые, мелкие, живые. Она чувствовала, как у неё под косынкой, под завязанными рукавами, под чулками начинает чесаться кожа — хотя вшей там ещё не было, — просто от вида.

Тюремный лазарет был — три камеры в конце коридора, на первом этаже. Нары в два яруса. Солома. На соломе — люди. Мужчины — в одних камерах, женщины — в другой. Они лежали в жару, в бреду, в сыпи — розовой, мелкой, звёздчатой, на животе, на груди, на боках, — тифозной. Они стонали, бормотали, кричали, звали кого-то — матерей, жён, Бога. Один, на верхних нарах, пел — тонко, жалобно, на одной ноте — «Вы жертвою пали». Другой — молился. Третий — молчал, и Лена, подойдя, увидела, что он уже не дышит.

Они работали до вечера. Мерили температуру — сорок, сорок и два, сорок и четыре. Обтирали уксусом. Давали пить — кипячёную воду из ведра, черпая кружкой. Давали порошки — аспирин, хину, что было. Записывали — фамилию, возраст, день болезни, температуру. Выносили мёртвых — с надзирателями, на носилках, в покойницкую во дворе. Шульц упал в обморок в два часа, его откачали нашатырём, и он работал дальше, белый, с трясущимися руками. Рыжий с пятого курса курил в коридоре и ругался — тихо, сквозь зубы, — на тиф, на вшей, на тюрьму, на Советскую власть, на всё.

А Лена — искала.

Марьи Павловны не было в лазарете. Лена поняла это в первый же час, пройдя по всем трём камерам, по всем нарам. Значит — она не больна. Значит — она в общей.

— Женские общие — где? — спросила Лена у надзирателя, того, усатого, в царской шинели.

— На втором, — сказал надзиратель. — А вам зачем, сестрица?

— Осмотр, — сказала Лена. — Нужно проверить общие камеры. На вшивость. На сыпь. Чтобы выявить заболевших в начальной стадии. Пока не поздно. Иначе — эпидемия. На всю тюрьму. И на надзирателей. — Она помолчала. — И на вас.

Надзиратель посмотрел на неё. На свою шинель — на которой ползала серая вошь. Поморщился. Стряхнул.

— Пойдёмте, сестрица, — сказал он.

Женская общая камера на втором этаже была — большая, сводчатая, с двумя окнами под потолком, за решётками, через которые было видно небо — серое, апрельское. Нары — вдоль стен, в два яруса. На нарах — женщины. Тридцать? Сорок? Уголовные — проститутки, воровки, детоубийца, самогонщицы, — громкие, грубые, в рваных кофтах, с синяками. «Буржуйки» — две жены купцов, арестованные за то, что прятали мужниных золото и мужей, — в хороших когда-то платьях, теперь грязных, с испуганными, обезумевшими лицами. Какая-то монашка. Какая-то девочка лет шестнадцати, плачущая в углу.

И на нижних нарах, у окна, на соломе, в енотовой шубе, накинутой на плечи, в мужском треухе, — сидела прямо, как палка, Марья Павловна.

Она увидела Лену сразу. Лена видела, как она увидела. Её светлые, ясные глаза — на тёмном, сухом, обветренном лице — чуть расширились. И тут же стали спокойными. Совершенно спокойными. Как будто Лена была — не Лена, а просто сестра милосердия из клиник, пришедшая на осмотр.

— Осмотр на вшивость, — сказала Лена громко, на всю камеру. — Женщины, по одной — ко мне. Раздеваемся до пояса. Головы — показываем.

Уголовные загоготали. Одна, рыжая, с выбитым зубом, крикнула: «А ты сама-то, сестрица, не вшивая?» — и стала раздеваться, напоказ, вызывающе, — и надзиратель у двери отвернулся.

Лена осматривала. Одну за другой. Головы — в гнидах, в вшах, у всех, почти у всех. Тела — в расчёсах, в укусах. У двоих — розовая сыпь на животе, начинающаяся. Она записывала фамилии — для лазарета. Купчиха плакала, раздеваясь, — ей было стыдно перед уголовными. Девочка в углу не хотела раздеваться совсем — Лена осмотрела её в одежде, через ворот. Монашка раздевалась молча, крестясь.

Марья Павловна подошла последней.

Она подошла — прямая, медленная, в енотовой шубе, — и встала перед Леной. И сняла треух. И Лена увидела её голову — стриженую, седую, с короткими жёсткими волосами, — и в волосах — вшей. Немного. Но были.

— Голову, — сказала Лена. Голос у неё был ровный. Почти.

Марья Павловна наклонила голову.

Лена стала осматривать — раздвигая волосы пальцами, медленно, как положено, прядь за прядью, — и наклонилась к ней близко, так близко, что почувствовала запах — махорка, карболка, и что-то ещё, тюремное, казённое, неистребимое, тот самый запах, который она почувствовала в марте прошлого года на станции Тайга, когда Марья Павловна наклонилась к её уху и сказала про чайку и железный ящик.

— Я здесь в третий раз, Лена, — сказала Марья Павловна. Тихо. В пол. Не поднимая головы. — В восемьдесят девятом — с ней. На пересылке. Две недели. Она тогда была — молодая. Двадцать шесть. Злая, как волчица. Никому не верила. Мне — тоже. — Пауза. — В девятьсот седьмом — после Иркутска. Перед Мальцевской. Месяц. Тогда — вешали. Во дворе. Мы слышали из окна. — Пауза. — И теперь. При вас.

— При папе, — сказала Лена. Пальцы её в седых волосах замерли.

— При них, — сказала Марья Павловна.

Лена продолжала осматривать. Прядь за прядью. Медленно. Надзиратель у двери смотрел в окно — на небо. Уголовные галдели. Купчиха плакала.

— Меня допрашивали, — сказала Марья Павловна. Так же тихо. — Трижды. Ночью. Тот, в кожанке. И ещё один — в пенсне. Молодой. Вежливый. Хуже, чем тот, в кожанке. — Пауза. — Спрашивали про тебя.

Пальцы Лены дрогнули.

— Про «дочь Трофимова». Знаю ли я её. Бывает ли она у меня. Ходит ли она на собрания. — Марья Павловна помолчала. — Я сказала, что видела барышню два раза. На станции Тайга, в прошлом году, когда передавала ей письмо от матери. И на похоронах прапорщика, в декабре. На Вознесенском. Больше — не видела. Не знаю. Не помню. Старая. — Пауза. — Они не поверили. Но записали.

— Марья Павловна…

— Тише, — сказала Марья Павловна. — Слушай. — Она чуть повернула голову — будто для того, чтобы Лене было удобнее смотреть за ухом. — Передай Михайлову. Список — тот, что взяли у меня, — старый. Мартовский. Половина там — уже уехали. Остальных — предупреди. Фамилии он знает. Пусть уходят. Сейчас. Неделю — и будет поздно.

— Хорошо.

— И ещё, — сказала Марья Павловна. И голос у неё стал другим. Чуть-чуть. — Не проси отца.

Лена замерла.

— Я знаю, что ты ходила, — сказала Марья Павловна. — Мне сказали. Тот, в пенсне. Он сказал: «Ваша барышня приходила к отцу. Просила за вас. Трогательно». — Она помолчала. — Не проси больше, Лена. Он не может. Или не хочет. — Пауза. — Сейчас это — одно и то же.

— Он обещал.

— Знаю, — сказала Марья Павловна. — Он всегда обещает. Он — честный. — Она подняла голову. Посмотрела на Лену — прямо, светлыми, ясными, страшными глазами. — Я ему не судья, Лена. Я его понимаю. Он — верит. А кто верит — тот не может просить за врагов веры. Даже за старых друзей. Даже за тех, кто похоронил его жену. — Пауза. — Особенно за них.

Лена смотрела на неё и не могла говорить.

— Ты в неё, — сказала Марья Павловна. Тише. Почти шёпотом. — Ты в неё, Лена. Не во всём — но в главном. — Она смотрела Лене в лицо, на левый глаз, который чуть косил. — Она тоже никогда не уходила, когда надо было уйти. Её тоже выводили под руки — а она не хотела. — Пауза. — Как тебя в январе. Из квартиры кооператора. Мне рассказали.

Лена молчала. Глаза у неё жгло.

— Не плачь, — сказала Марья Павловна. — Уголовные увидят — подумают, что я тебе что-то сказала. Ты — сестра. Ты — на осмотре.

Лена не заплакала. Она выпрямилась. Сказала громко, на всю камеру:

— Вшивость — средней степени. Сыпи нет. Здорова.

И записала в тетрадь: «Щетинина М. П., 51 г. Вшивость. Сыпи нет».

Марья Павловна надела треух. Постояла. Потом — Лена не ожидала этого, совсем не ожидала, — Марья Павловна подняла руку. Тёмную, узловатую, в старых шрамах, с обломанными ногтями. И перекрестила её. Быстро, мелко, едва заметно — так, чтобы не видели уголовные и надзиратель. Не по-церковному — по-каторжному, как крестили, наверное, на Мальцевской тех, кого уводили на этап, или в карцер, или на расстрел. Лоб. Грудь. Правое плечо. Левое.

Марья Павловна не верила в Бога. Никогда. Она была эсерка, народница, атеистка, Перовская, Лавров, «Исторические письма». Она сказала однажды, в марте, у Фёклы на кухне, за пирогами: «Бога нет, Леночка. Есть только мы. И то, что мы сделаем».

А теперь — перекрестила.

— Иди, — сказала она. — Иди, Лена. Не оглядывайся.

И пошла обратно — к своим нарам, у окна, — прямая, медленная, в енотовой шубе, с чужого плеча.

Лена вышла из камеры. Надзиратель запер за ней дверь — железную, с глазком, — и ключ проскрежетал в замке. Лена стояла в коридоре, у этой двери, и не могла двинуться.

Она не знала, что это — последний раз. Она думала — она ещё придёт. Завтра. Послезавтра. Мыш даст направление. Тиф — надолго. Она будет приходить — на осмотр, на вшивость, — и каждый раз видеть Марью Павловну, и каждый раз Марья Павловна будет говорить ей что-нибудь шёпотом, в пол, пока Лена перебирает её седые волосы.

Она не знала.

Когда они выходили — она, Шульц, рыжий с пятого курса, — через тюремный двор, к воротам, уже в сумерках, — Лена увидела у стены, у входа в контору, человека.

Он стоял в шинели — милицейской, но без банта, — и курил. Усы. Красное лицо. Шашка на боку. Рядом с ним — второй, покорный, пожилой, с фонарём, хотя было ещё светло.

Очумелов. И Елдырин.

Очумелов увидел её. Узнал. Поднёс руку к фуражке — потом отдёрнул. Потом — всё-таки поднёс.

— Барышня Трофимова, — сказал он. — Какими судьбами? Здесь, в тюрьме? Сестрой? Ах, как благородно. Как в духе вашей матушки. — Он улыбнулся. — Она, бывало, тоже… по тюрьмам. Знаете ли.

— А вы, Елисей Петрович? — сказала Лена. — Вы здесь — как?

Очумелов приосанился.

— Я, барышня, теперь — при Чрезвычайной комиссии, — сказал он с достоинством. — Консультантом. По старым делам. — Он понизил голос. — Я ведь, знаете, при старом режиме — все дела знал. Всех жандармов. Все архивы. Кто кого, когда, за что. — Он постучал пальцем по виску. — Вот здесь — всё. Тридцать лет службы. А новой власти — нужны кадры. Знающие. Опытные. — Он вздохнул. — Вот меня и пригласили. Консультировать. По старым делам. И — по новым.

Лена смотрела на него.

Очумелов при ЧК. Консультантом. По старым делам. Он знал все архивы. Все дела. «Кто кого, когда, за что». Он знал, может быть, и мамино дело — восемьдесят девятого года. И девятьсот пятого. И все остальные, о которых Лена ничего не знала.

И он — консультировал. По новым делам тоже. По Марье Павловне. По двадцати трём фамилиям из списка. По «дочери Трофимова».

— Счастливо, барышня, — сказал Очумелов. — Папеньке — поклон. — И, помолчав, с какой-то странной, почти отеческой нежностью: — Вы бы, барышня, поосторожнее. По тюрьмам-то. Тиф. Мало ли что.

Он отвернулся и пошёл в контору. Елдырин — за ним, с фонарём.

Лена смотрела им вслед. «Поосторожнее». «Мало ли что».

Это было — предупреждение? Угроза? Или — просто так, из лакейской вежливости, которую Очумелов носил при всех властях, как носил бант и креп?

Она не знала.

Дома она сожгла в печке косынку и вымыла голову керосином, как велел Мыш. Потом — горячей водой, щёлоком, три раза. Потом — стояла у печки, в одной рубашке, с мокрыми волосами, и чесалась. Везде. Хотя вшей не было. Фёкла осмотрела её — голову, тело, швы рубашки — и не нашла ни одной.