Доктор Живая

Свободой была Ольга. В красном, во фригийском колпаке, с красным знаменем и с деревянным ружьём, на баррикаде из ящиков и стульев, — и с грудью, прикрытой «полупрозрачной тканью». Ткань была — марля. Медицинская. Из клиник. Лена принесла. Марля была непрозрачная.

Зал свистел. Беленец ушёл, не дождавшись диспута. Комиссар просвещения на диспуте сказал, что «пролетариату нужна не нагота, а правда», и что «товарищ Лебядь пока путает одно с другим», и что «губнаробраз пересмотрит смету». Лебядкин стоял у рампы, бледный, в кожанке поверх жёлтой кофты, и кричал, что пролетариат — не созрел, что массы — не готовы, что через год, через два, через пять…

Лена его не слушала.

Она сидела в артистической — в маленькой, той, с одним зеркалом, с ящиком вместо столика, — одна, перед зеркалом, при свече. И смывала грим.

Кольдкрем Брокара — из баночки, пальцами, на лицо. Толстым слоем. Он был холодный, жирный, пахнущий воском и розой. Потом — ватой. Медленно. Снизу вверх. Как учила Ольга.

Сначала — помада. Тёмная, почти чёрная, — «чтобы из зала было видно, что у тебя есть рот». Вата стала красно-бурой. Под помадой — губы. Её губы. Бледные, обветренные, с трещинкой на нижней.

Потом — румяна. Густые, кирпичные, на скулах, к вискам, — «чтобы из зала было видно, что у тебя есть скулы». Вата стала кирпичной. Под румянами — щёки. Её щёки. Белые, северные, без румянца.

Потом — сурьма. На бровях, на ресницах, толстая, жирная, — «чтобы из зала было видно, что у тебя есть глаза». Вата стала чёрной. Под сурьмой — глаза. Её глаза. Тёмные, большие, с длинным разрезом, — и левый, как всегда, смотрел чуть мимо. Чуть в сторону. За плечо.

Потом — пудра. Лейхнеровская, театральная, жирная. Вата стала белой. Под пудрой — кожа. Её кожа. Тонкая. На которой — как говорила Фёкла — всё пишется.

Маска сходила. Слой за слоем. Как сходит снег с крыши, когда приходит весна. Как сходит лёд с Томи. Как сходят с души — Лена не знала что. Годы? Роли? Ложь?

И из-под маски проступало лицо.

Её лицо. Бледное. Усталое. Двадцатилетнее. С тёмными бровями, сходящимися к переносице. С трещинкой на губе. С левым глазом, смотрящим мимо.

Она смотрела на это лицо в зеркале. При свече.

И вдруг — на миг, на секунду, на долю секунды, когда свеча мигнула от сквозняка, — увидела в зеркале не себя.

Другое лицо. Старше. Худее. С резкими скулами, с глубокими складками у рта. Стриженое — коротко, по-мужски. В арестантском бушлате, застёгнутом до горла. С насмешливой улыбкой — уголком рта, левым.

Мама.

Лена замерла с ватой в руке.

Свеча выровнялась. Лицо в зеркале стало — её. Бледное, усталое, двадцатилетнее.

Но улыбка — осталась. Лена видела её. На своих губах. Уголком рта. Левым. Насмешливая.

Она не улыбалась. Она знала, что не улыбается. Она проверила — пальцем, тронула уголок рта. Он был неподвижен.

А в зеркале — улыбался.

— Ты тоже знала, что смотрят, — сказала Лена вслух. Тихо. Зеркалу. — Да?

Зеркало не ответило.

Ночью, в мезонине, при лампе под зелёным абажуром, она писала письмо.

Первое. За четыре месяца. С того дня, как на перроне Томска-I он сказал ей «вы носите на себе своё приданое» и поднялся в фанерный вагон. Она не написала ему ни слова. Ни после клочка в камине. Ни после посылки с духами и платком. Ни после карточки «Двадцать лет — хороший срок».

А теперь — писала.

«Харбин, Пристань, Китайская ул., д. 23. Е. С. Гомаровскому».

Она писала быстро, не останавливаясь, не перечитывая, — по-старому, с ятями, с твёрдыми знаками, своим почерком, мелким, медицинским. Она писала про сцену. Про японский платок с цаплями — что она танцует в нём, что он стал её костюмом, что Ольга сказала — «он знал, что ты будешь танцевать, раньше, чем ты сама». Про зал — про зверя, которого надо кормить. Про то, что тело счастливо, когда смотрят все и не берёт никто. Про Лебядкина в кожанке поверх жёлтой кофты. Про Свободу на баррикадах с марлей вместо прозрачной ткани. Про Марью Павловну — в белой тюрьме, третий раз. Про отца — «тебя — да». Про эсперанто — «у вас есть хлеб? — нет, у меня нет хлеба». Про то, что «двадцать лет — хороший срок» — она поняла теперь, для чего. Для того, чтобы стать — собой. Или — мамой. Она не знала, какая разница.

И про то, что она любит.

Другого.

Который не берёт.

Который подал руку через собачью цепь — и отпустил. Который пришёл в театр, рискуя головой, — и ушёл, не дождавшись конца. Который говорит «не по вам это» — и не играет. Ни разу. Который женат. У которого сын. Сева. Который дал ей сосульку. Нет — сын дал.

«Вы бы его не поняли, — писала она. — Вы бы сказали: арифметика. Вы бы сказали: он хотел умереть красиво. Как Грушницкий. Вы бы сказали: я не люблю того, чего нет. А он — есть. Он — единственный, кто есть. Все остальные — играют. Вы — тоже. Вы — особенно. Вы играете в того, кто не играет. Это — самая сложная роль. Вы — великий актёр, Евгений Станиславович. Ольга с вами не сравнится. Я — тоже. А он — не актёр. Он — человек. И я его люблю. И тело — молчит. Вы понимаете? Тело — молчит. Впервые. А что-то другое — болит. Вы бы сказали — гормоны. Отец бы сказал — гормоны. Марья Павловна сказала бы — кандалы. А это — не кандалы. Это — то, чего нет. Чего вы не любите. Того, чего нет».

Она дописала. Подписалась — «Е. Т.». Как на афише. Перечитала.

Восемь страниц. Мелко. С ятями.

Она сидела над этими восемью страницами долго. Лампа горела ровно. Внизу было тихо — Ференц на дежурстве, Фёкла спала. За окном — ночь, апрельская, тёплая, влажная, — и гул ледохода на Томи, который не кончался третий день.

Потом она встала, открыла заслонку печки — печь ещё не остыла, угли тлели, красные, — и положила туда письмо. Все восемь страниц. Сразу.

Бумага вспыхнула. Ярко, жёлто, с треском. Края закрутились, почернели. Буквы — лиловые, мелкие, с ятями — на секунду проступили на чернеющей бумаге, белые на чёрном, как негатив, — «люблю», «не берёт», «тело молчит», «того, чего нет», — и исчезли. Пепел. Серый, лёгкий, дрожащий. Он поднялся в тяге, к трубе, — и улетел.

В Харбин, подумала Лена. Через трубу. Через небо. Через огонь. На Китайскую улицу, дом двадцать три.

Как его клочок в камине. Он сжёг своё — она нашла уголок. Она сожгла своё — он не найдёт ничего.

Это было — справедливо.

Она закрыла заслонку. Села у печки, на пол, обхватив колени, — в маминой шубе поверх рубашки, — и сидела так долго, слушая, как гудит за окном Томь.

А на столе у лампы стояла мамина фотография. Стриженая женщина в бушлате. С насмешливой улыбкой уголком рта.

И японский платок с лиловыми цаплями — висел на спинке стула, где Лена бросила его, придя из театра. Цапли летели — косым клином, на восток, — в свете лампы под зелёным абажуром.

Последний раз, подумала Лена. Последний раз — по-старому. С ятями. Ему.

И ошиблась. Как ошибалась почти во всём в этом году.

Конец четырнадцатой главы.

Глава 15. Переворот

Пуля, им отлитая, просвищет Над седою, вспененной Двиной, Пуля, им отлитая, отыщет Грудь мою, она пришла за мной.

Н. Гумилёв, «Рабочий», 1916

15.1. Мистерия

Первого мая с утра светило солнце, и Лебядкин сказал, что это знак.

— Знак! — кричал он за кулисами в семь утра, бегая между ящиками с реквизитом в кожанке, надетой поверх жёлтой кофты, с папкой под мышкой и с пенсне, которое всё время падало у него с носа. — Сама природа на стороне пролетариата! Солнце! Первое мая! Ни облачка! Мистерия под открытым небом! На ступенях собора! Перед всем городом! Перед массами!

Ольга, сидевшая перед зеркалом в маленькой артистической с папиросой в зубах и с фригийским колпаком на коленях, подняла глаза к окну, маленькому и пыльному, прорезанному под самым потолком, и посмотрела на синее майское небо и на белые облака, которые быстро и низко бежали с запада, со стороны реки.

— Тимофей Игнатьевич, — сказала она, — к обеду будет дождь.

— Не будет! — возразил Лебядкин. — Не может быть! Сегодня первое мая, пролетарский праздник!

— Облакам, Тимофей Игнатьевич, всё равно, какой праздник, — сказала Ольга.

Лена стояла у двери артистической в простом сером платье и в маминой шубе, накинутой нараспашку, потому что утро было ещё свежее, и смотрела на Ольгу, на красный войлочный фригийский колпак с загнутой вперёд макушкой, лежавший у неё на коленях, который костюмерша сшила из старой театральной шапки Мефистофеля, и на марлю, свёрнутую рулоном на ящике, ту самую медицинскую марлю из клиник, которую Лена принесла неделю назад и которая должна была изображать «полупрозрачную ткань» на груди Свободы.

— Ты точно не хочешь? — спросила Ольга, не оборачиваясь и глядя на неё в зеркало. — Последний раз спрашиваю. Свобода — это главная роль, апофеоз. Тысяча человек на площади, твоё лицо во всех газетах. Лебядь обещал фотографа.

— Нет, — сказала Лена.

— Почему?

Лена подумала, прежде чем ответить.

— Потому что на площади будет отец, — сказала она.

Ольга долго смотрела на неё в зеркало, а потом кивнула.

— Понимаю, — сказала она и надела колпак. — Тогда пойду я. Мне всё равно, кто на площади. У меня отца нет с девяносто восьмого года.

К десяти часам площадь Революции, бывшая Новособорная, была полна народу.

Колонны шли с утра со всех концов города, по Почтамтской, по Магистратской и по Миллионной, от Базарной площади, от вокзала и из Заисточья, и вливались на площадь так, как ручьи в половодье вливаются в Томь. Лена стояла в толпе у ограды сквера, в двух шагах от того места, где в декабре с неё сняли котиковую шубку и где умер Грушницкий, и смотрела, как они проходят.

Шли рабочие-железнодорожники с красным знаменем, на котором золотом было вышито «Вся власть Советам!», и с оркестром, игравшим «Варшавянку»; шли в красных платках табачницы, те самые, что пели в марте на митинге работниц, и несли плакат «Да здравствует освобождённая женщина!»; батальон за батальоном шла Красная гвардия с винтовками на плечах и с красными лентами на штыках, и впереди на белой лошади ехал усатый командир, тот самый, что сидел в первом ряду театра, и отдавал честь трибуне. Молча, плотной колонной, в ногу и без оркестра прошли светлоглазые латыши; за ними прошли китайцы с красными фонариками, хотя был день, потом школьники, гимназисты и реалисты с флажками, и наконец матросы, человек двадцать, в бескозырках, с пулемётными лентами крест-накрест, взявшиеся неизвестно откуда, потому что в Томске никогда не было флота, так что Лена, глядя на них, подумала о сыне лейтенанта Шмидта.

Последними шли интернационалисты.

Они шли отдельной колонной, мадьяры, немцы, австрийцы, местные чехи, поляки и хорват с чёрной бородой, все в серо-голубых шинелях, в кепи с наушниками и с винтовками, а над ними несли длинный белый плакат на двух древках, с зелёной звездой в углу и с надписью не по-русски:

«PROLETOJ EL ĈIUJ LANDOJ, UNUIĜU!»

Это значило «Пролетарии всех стран, соединяйтесь», только на эсперанто.

Одно древко нёс Ференц.

Лена увидела его сразу, узнав рыжие усы, кепи и чистую гимнастёрку под шинелью. Он шёл в первом ряду, прямо, как на смотру, держа древко обеими руками, и лицо у него было торжественное, серьёзное, почти счастливое, какое бывает у человека, который верит. Её он не видел, потому что смотрел вперёд, на трибуну, на собор и на небо.

Толпа вокруг Лены глядела на плакат и не понимала, что на нём написано.

— Это чего написано? — спросила стоявшая рядом баба в платке. — По-каковски?

— По-немецки, — сказал мужик в картузе.

— Не по-немецки, — возразил гимназист, стоявший с другой стороны, кажется, тот самый, с горящими глазами, из кружка эсперанто. — Это эсперанто! Международный язык, язык мировой революции! Там написано: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»

— А, — сказала баба и, подумав, прибавила: — А по-русски-то нельзя было? Мы ж тут. По-русски.

Гимназист не нашёлся что ответить.

Трибуна, обтянутая кумачом, стояла у губернаторского дома, где теперь помещался ревком; над ней висели портреты Маркса и Ленина и тянулся во всю её ширину лозунг: «Да здравствует мировая социалистическая революция!» На трибуне стояло человек пятнадцать: в центре тяжёлый, широкий Беленец в кожанке, вокруг него комиссары и командиры, человек в пенсне из ЧК, тот самый, что сидел в третьем ряду театра, и среди них отец.

Лена увидела его не сразу, потому что он стоял с краю, у самых перил, в шинели, надетой поверх сюртука, серый, худой и сутулый, в очках и с отросшей седой бородой. Он стал ещё худее, чем был в марте, и шинель висела на нём, как на вешалке. Лицо у него было серое, с запавшими щеками и с красными пятнами на скулах, и Лена узнала эти пятна, оставшиеся от плеврита, от старого очага, который так и не уснул до конца; она подумала, что ему нельзя стоять без шарфа на этом холодном ещё майском ветру, дувшем с реки, и что он, конечно, её не послушается.

Он говорил речь.

Голоса его Лена не слышала за гулом толпы, за оркестрами и криками «ура» и видела только, как он поднимает руку, как наклоняется к перилам и как ветер треплет его бороду. Потом ветер на минуту стих, и до неё обрывками долетело:

— …германский пролетариат… товарищи… на пороге… в Берлине бастуют сто тысяч… в Вене голод… Брестский мир — это передышка… передышка, товарищи!.. скоро, очень скоро… мировая революция… и тогда — тогда мы…

Ветер снова задул, и голос пропал.

Он её не видел, потому что смотрел поверх толпы на собор, на небо и на облака, которые быстро и низко бежали с запада, смотрел так же, как сама Лена смотрела со сцены поверх голов на выход, как учила её Ольга, и, глядя так, никого не видел.

Лена стояла у ограды и смотрела на отца, на его поднятую руку, на бороду, которую трепал ветер, на красные пятна на его скулах, а потом повернулась и пошла прочь, не дослушав речи.

Мистерия началась в полдень.

Местом для неё Лебядкин выбрал ступени главного томского собора, Троицкого, который строили полвека и освятили только на рубеже столетий: двенадцать широких гранитных ступеней под колоннами портика. Ревком разрешил, архиерей протестовал, но ревком архиерею не ответил.

Внизу, на площади, стояло тысячи две народу, а может быть, и больше, те, кто прошёл в колоннах, и те, кто пришёл посмотреть, и все они глядели вверх, на ступени, как смотрят на сцену.

Первая картина называлась «Труд, разрывающий цепи». Шестеро рабочих в картонных цепях, покрашенных серебрянкой (Лебядкин «для массовости» добавил к прежним ещё троих), стояли на ступенях собора на фоне колонн и под «Интернационал», который играл оркестр железнодорожников, вдыхали воздух свободы. Цепи лопнули у пятерых из шести, а шестая, как и на репетиции, не лопнула. Тот же кряжистый рыжий рабочий стоял на ступенях, надувшись и покраснев, с картонной цепью, висевшей на нём, и толпа внизу захохотала, а рабочий, рассердившись, рванул цепь руками, по-буржуазному, по-самсоновски, разорвал её и швырнул обрывки в толпу, отчего толпа заревела от восторга, а Лебядкин, стоявший сбоку за колонной, схватился за голову.

Во второй картине, «Сибирь, сбрасывающая оковы», рослая румяная телефонистка губкома, обмотанная лисьими и беличьими шкурками, стояла на постаменте из ящиков, и под «Марсельезу» шкурки одна за другой спадали с неё, открывая плотное телесное трико с пуговицами. Толпа засвистела, кто-то крикнул: «Мех-то верни скорняку!» — и все захохотали.

Третья картина была апофеозом и называлась «Свобода на баррикадах».

Баррикаду сложили из ящиков, стульев, бочек и старой мебели из реквизированных особняков, в том числе, как узнала Лена, из особняка Кошеваровой, откуда взяли позолоченное кресло с гнутыми ножками, в котором Зинаида Павловна принимала гостей по «вторникам». На баррикаде лежали «павшие», шестеро рабочих из первой картины, уже без цепей, в красных рубахах, изображавшие убитых, а на самой её вершине, на позолоченном кресле Кошеваровой, стояла Ольга.

Она была во фригийском колпаке и в красном хитоне до колен, перехваченном поясом, босая, с настоящим губкомовским знаменем с бахромой в правой руке и с деревянным ружьём в левой, а грудь её прикрывала медицинская марля из клиник, сложенная в несколько слоёв так плотно, что сквозь неё ничего не было видно.

Высокая и прямая, с поднятым знаменем, она стояла на кресле и смотрела поверх толпы на выход и на небо, и толпа внизу замолчала так же, как замолкал зал, когда она пела.

Оркестр заиграл «Марсельезу».

И пошёл дождь.

Ольга оказалась права: облака, которые с утра бежали с запада, с реки, наконец добежали до площади. Сначала упало несколько капель, крупных, тёплых, майских, а потом вдруг, сразу, стеной хлынул тёплый, шумный, косой весенний ливень и обрушился на площадь, на толпу, на трибуну, на ступени собора, на баррикаду, на «павших» и на Ольгу.

Однако толпа не разбежалась, а продолжала стоять под дождём, раскрыв рты, потому что марля намокла.

Лена знала, что медицинская марля, даже сложенная в несколько слоёв, плотная и непрозрачная, намокнув, становится совершенно прозрачной, как стекло, как кожа, прилипает к телу и повторяет каждый его изгиб, каждую линию и каждую тень; она знала это, она сама принесла эту марлю и должна была об этом подумать.

Ольга стояла под ливнем на позолоченном кресле Кошеваровой, на вершине баррикады, во фригийском колпаке и с поднятым красным знаменем, и марля на её груди была прозрачна, как вода, а мокрый красный хитон облепил её тело от плеч до колен, но она не шелохнулась.

Она так и стояла с поднятым знаменем, глядя поверх толпы и ни разу не моргнув, как Свобода у Делакруа.

«Профессионалка, — подумала Лена. — Она знала и всё-таки стояла».

И тогда толпа взорвалась.

Сначала со всех сторон раздался пронзительный свист мальчишек на заборах, гимназистов и матросов с пулемётными лентами, потом поднялся восторженный, животный рёв красногвардейцев, железнодорожников, мадьяр, латышей и китайцев, а за ним понеслись крики: «Браво!», «Свобода!», «Вот это Свобода!», «Да здравствует!». Кто-то кидал шапки на ступени собора, на баррикаду, в лужи; кто-то полез на ступени, и его стаскивали назад; командир с усами, бросив поводья своей белой лошади, хохотал и аплодировал.

А старухи у ограды сквера часто и мелко крестились, с ужасом глядя на то, что творилось: на ступенях собора, перед иконой над входом, на Страстной неделе стояла голая! Одна из них, вся в чёрном, упала на колени прямо в лужу и стала громко, с плачем молиться вслух: «Господи, прости им, не ведают, что творят!» В толпе Лена увидела Нехлюдова, мокрого, с непокрытой седой головой и с бородой, с которой текла вода; он стоял, смотрел на Ольгу, плакал, крестился и что-то шептал, наверное, «Крейцерову сонату».

На трибуне поднялась суматоха. Беленец стоял, тяжело опершись о перила, с непроницаемым лицом; комиссар просвещения, размахивая руками, что-то кричал кому-то внизу; человек в пенсне из ЧК писал в папку, прикрывая её от дождя рукавом. Лена посмотрела на отца: он стоял у края трибуны, мокрый, в шинели, и смотрел на баррикаду и на Ольгу, но какое у него было лицо, Лена издали разглядеть не могла. Было ли оно растерянным или смущённым? Или, может быть, отец просто не понимал, что происходит, потому что очки ему залило дождём и он снял их и протирал полой шинели, ничего не видя?

Дождь кончился через десять минут так же внезапно, как начался. Облака ушли на восток, за реку, снова выглянуло яркое майское солнце, площадь задымилась паром, мокрые булыжники заблестели, и с карниза собора закапало.

Ольга медленно сошла с кресла, придерживая знамя; марля на её груди уже начала просыхать на солнце и мутнеть. Босиком, по мокрому граниту, она спустилась по ступеням собора мимо «павших», которые поднимались и отряхивались, и ушла за колонну, где стоял Лебядкин.

Лебядкин, промокший насквозь, в кожанке, с которой текло, в жёлтой кофте, прилипшей к шее, и в залитом водой пенсне, стоял за колонной и плакал от счастья.

— Созрели! — кричал он, обнимая мокрую Ольгу во фригийском колпаке. — Ольга Константиновна! Вы слышали? Вы видели? Массы созрели! Они поняли! Они приняли! Свобода нагая! Свобода правдивая! Это природа! Сама природа дала дождь! Сама природа сняла покров! — Он поцеловал Ольгу в мокрую щёку. — Это знак! Я же говорил утром, что это знак!

— Тимофей Игнатьевич, — сказала Ольга, высвобождаясь из его объятий, — утром вы говорили, что это знак того, что дождя не будет.

— Неважно! — ответил Лебядкин. — Это диалектика!

А через час, как Лена узнала вечером в театре от Ольги, комиссар просвещения составил протокол «О непристойном поведении на ступенях собора в день Первого мая, оскорбляющем религиозные чувства несознательной части населения и компрометирующем Советскую власть». В протоколе говорилось, что «т. Лебядь допустил грубую политическую ошибку, выразившуюся в использовании медицинской марли вместо надлежащей ткани», и что «вопрос о дальнейшем финансировании театральной секции губнаробраза будет рассмотрен». На следующий же день в «Знамени революции» напечатали заметку под названием «Мистерия на мокром месте», без подписи, но Лена узнала в ней сухой, точный и злой стиль комиссара в пенсне. Кончалась заметка словами: «Пролетариату нужна не нагота, а правда».

Лебядкин вырезал заметку, вставил её в рамку и повесил над своим столом в театре.

— Это слава, — объяснял он. — Это первая рецензия пролетарской критики! Ругают, значит, заметили!

Лена шла с площади домой мимо трибуны, которую уже разбирали, мимо мокрых знамён и луж, в которых плавали шапки, и думала о том, что эту марлю она принесла из клиник сама, как «полупрозрачную ткань», хотя она, медичка, знала, что мокрая марля становится прозрачной, знала это с первого курса, с первой своей перевязки, и должна была об этом подумать.

Или она всё-таки подумала?

Этого она не знала. Всё было так же, как с флаконом «L’Heure Bleue», который она открыла и закрыла, и как с платком, который она надела: тело знало что-то такое, чего не знала голова, и это тело принесло марлю.

У ворот дома она остановилась.

На ступеньке крыльца сидел Ференц, мокрый, без кепи, в шинели, с которой ещё текло. Древко с плакатом на эсперанто лежало рядом, у его ног; мокрый плакат был свёрнут, и зелёная звезда на нём расплылась от дождя и стала похожа на кляксу.

Он поднял на неё бледные голубые глаза.

— Ми видис, — сказал он на эсперанто, что значило «Я видел». — Свобода. На собор. — Он покачал головой. — Ne bone. Нехорошо. — И, помолчав, прибавил: — Бог — смотреть.

Лена смотрела на него и думала о том, что перед ней красногвардеец, интернационалист и, наверное, атеист, хотя она никогда его об этом не спрашивала, и вместе с тем католик, который крестился слева направо; что он нёс по городу плакат «Пролетарии всех стран, соединяйтесь» на эсперанто, а теперь ему было стыдно перед Богом за мокрую марлю на ступенях собора.

— Ne bone, — согласилась Лена.

Ференц кивнул, встал, поднял древко с мокрым плакатом и ушёл в дом, к себе, где стоял рояль, и в тот вечер не играл.

15.2. Пасха

Фёкла начала печь в Великий четверг.

Начала она так же, как начинала всегда, сколько Лена себя помнила: затемно, в четыре утра, при свече, в чистом переднике и с молитвой. Опару она поставила с вечера на тёплую печь, укрыв её полотенцем, а поверх полотенца ещё и старой своей шалью, той самой китайской, цвета слоновой кости, с лиловыми птицами, которую Лена отдала ей в ноябре и которую Фёкла с тех пор берегла «по праздникам». Мука была последняя, крупчатка, полпуда, выменянные в марте у мешочника на две серебряные ложки из буфета, о чём Лена знала и молчала. Яйца были от своих кур, двадцать штук, которые Фёкла копила две недели; масло дала Мадамка; сахар взяли из Лениного запаса, купленного в феврале у китайца на Базаре за червонец. Изюм Фёкла выковыривала из старой коробки с монпансье, где он пролежал с довоенного Рождества, а щепоть шафрана, завёрнутую в бумажку, принесла Настасья Ивановна, сказав, что он «ещё оттуда»; Фёкла не объяснила откуда, а Лена не стала спрашивать.

Вышло три кулича, высоких и золотых, испечённых в жестяных формах, которые изнутри обкладывали промасленной бумагой, и пасха, творожная, простоявшая сутки в погребе под гнётом в деревянной пасочнице с вырезанными буквами «Х» и «В».

— Один нам, — сказала Фёкла, вынимая куличи из печи в Великую субботу, к полудню, и ставя их боком на подушку, чтобы не осели. — Один Петру Сергеичу, в ревком снесу: пусть хоть разговеется, антихрист. — Помолчав, она добавила: — А один Марье Павловне, с пасхой и с яичками. В тюрьму, передачу.

Яйца она красила ещё с вечера в луковой шелухе, которую с осени копила в мешочке за печкой, и выходили они красные, бурые, золотисто-коричневые, да ещё с узорами, потому что Фёкла обвязывала их нитками и прикладывала к скорлупе листики петрушки, а когда снимала нитки, на яйцах оставались белые полоски, листики и звёздочки. Глядя на них, Лена подумала, что они похожи на японский платок, на его белых цапель.