Доктор Живая

И чехи жили на станциях, как живут в деревне.

Лена шла вдоль эшелона и смотрела.

Теплушки были — не такие, как русские. Аккуратные. Чистые. На каждой — надпись мелом, по-чешски, крупно, с завитушками: названия, имена, лозунги. «Na shledanou, Rusko!» «Do Prahy!» «Třetí rota — nejlepší!» На дверях — занавески. Ситцевые, в цветочек, явно купленные на станциях у баб. В окошках под крышей — цветы. Настоящие, живые, — где они их взяли в апреле в Сибири? — в консервных банках, в жестянках из-под американской тушёнки: герань, фикус, какой-то лук, который пророс и пустил зелёные стрелки. Над одной теплушкой висел флажок — бело-красный, с синим треугольником у древка. Над другой — сокольский: белый, с красным соколом.

А люди…

Солдаты были в русских шинелях — серых, длинных, — но шинели сидели на них иначе. Подогнаны, ушиты, подшиты, вычищены. Сапоги — начищены, хотя кругом грязь. На фуражках, на рукавах — бело-красные ленточки. И сами солдаты — молодые, румяные, выбритые, весёлые. Они брились прямо на перроне, у вагонов, — поставив на ящик осколок зеркала, взбивая мыльную пену в котелке, — и пели при этом. Они играли в футбол — на путях, между эшелонами, мячом из тряпок, туго стянутых бечёвкой, — и кричали что-то по-чешски, и хохотали, и один, вратарь, бросался в грязь за мячом и вставал весь чёрный и тоже хохотал. Они торговали — у вагонов, на ящиках, разложив товар: американские консервы, сахар, табак, мыло, иголки, нитки, пуговицы, — и бабы с окрестных деревень стояли перед ними с корзинами яиц, с крынками молока, с курами под мышкой, и торговались, и чехи торговались в ответ, на чудовищной смеси чешского и русского, и все понимали друг друга.

Это была — Европа. Маленькая, походная, в теплушках. На станции Тайга, посреди сибирской грязи.

Лена остановилась у одного вагона. Там, у открытой двери, на ящике из-под снарядов, сидел толстый человек и продавал собаку.

Он был невероятно толст — для солдата, для пленного, для третьего года войны, — круглый, как бочонок, с круглым добродушным лицом, румяным, с маленькими голубыми глазками, с носом пуговкой, — в шинели, которая сходилась на нём с трудом, на одну пуговицу, и в фуражке, сдвинутой на затылок. Собака сидела у его ног на верёвочке — маленькая, кривоногая, рыжая, лохматая, с одним ухом, торчащим вверх, и другим, висящим вниз, — явная дворняга, деревенская шавка, каких в каждом сибирском селе десяток. Только по рыжей шерсти у неё были разбросаны белые пятна, ровные, круглые, — и, присмотревшись, Лена поняла, что пятна нарисованы. Мелом. Или известью.

— Кра́сная со́бака! — кричал толстый, обращаясь к проходящим. Он говорил по-русски, но со страшным акцентом, ставя ударения куда попало. — Сибирская! Поро́дистая! Сибирская пятнистая гончая! Последняя! В целом свете — последняя! Порода — вымерла! Осталась — одна! Вот! Пятна — натуральные! Нос — холодный! Хвост — бубликом! Дёшево! Отдам за фунт сахару! Или за два фунта табаку!

Вокруг собрались бабы и мужики, смотрели на собаку, смеялись.

— Это ж Жучка, — сказал мужик в зипуне. — Это ж кузнеца Прохорова Жучка, с Тайги. Она третьего дня пропала. Я её знаю — у неё ухо одно стоит.

Толстый посмотрел на мужика с бесконечной доброжелательностью.

— Дико извиняюсь, — сказал он. — Но вы ошибаетесь. Это не Жучка. Это — сибирская пятнистая гончая. Очень редкая. Я её купил у одного графа. В Омске. Граф был очень бедный, потому что у него отобрали имение, и он продал мне последнюю сибирскую пятнистую гончую. И плакал. — Он помолчал, глядя в небо. — У нас в Будейовицах, знаете, тоже был один ветеринар, пан Кадержабек. Так он однажды продал одной пани кошку под видом ангорского кролика. Он её постриг. Кошку. А уши ей приклеил. Длинные. Столярным клеем. И пани три года думала, что у неё кролик, и кормила его морковкой, а он не ел, и пани водила его к пану Кадержабеку лечить, и пан Кадержабек лечил, и брал по две кроны за визит. А когда пани умерла, кролик вдруг замяукал. Над гробом. Все так испугались — думали, это душа пани. А это был — просто кот. Вот какие бывают ветеринары.

Мужики захохотали. Бабы тоже.

К толпе подошёл патруль — двое красногвардейцев, русских, в шинелях, с винтовками, с красными повязками. Тайгинский Совет держал на станции патрули — следить за чехами, чтобы те не вывозили лишнего оружия и не грабили местных. Старший — бородатый, сердитый — протолкался к толстому.

— Ты! — сказал он. — Это что? Спекуляция? Собаками торгуешь?

Толстый встал. Отдал честь. Не по-русски — по-австрийски, двумя пальцами к козырьку, ладонью вперёд. Лицо у него было безмятежное, счастливое, идиотское.

— Так точно, товарищ, — сказал он. — Осмелюсь доложить — торгую. Сибирской пятнистой гончей. Последней в мире.

— Ты чей? Какого полка? Какой части?

— Осмелюсь доложить, товарищ, — сказал толстый, — я — Швейк. Йозеф Швейк. Бравый солдат. Я был в австрийской армии. Потом я попал в плен к русским. Потом русские сказали, что я теперь не пленный, а чехословацкий легионер, и что я должен воевать с австрийцами за свободу Чехии. Потом я поехал воевать с австрийцами за свободу Чехии. Через Сибирь. Во Францию. — Он помолчал. — Потом большевики сказали, что они тоже за свободу и против австрийцев и что мы — братья. А потом сказали, чтобы мы сдали винтовки, потому что мы — контрреволюция. А потом наш поручик сказал, что большевики — немецкие шпионы, и что мы, может быть, будем воевать с большевиками, а не с австрийцами. — Он посмотрел на красногвардейца с бесконечной кротостью. — Так что я, товарищ, осмелюсь доложить, дико извиняюсь, — совершенно не понимаю, с кем я теперь воюю. И пока я это не понимаю, я продаю собаку. Чтобы не терять времени.

Красногвардеец смотрел на него. Долго. Открыв рот. Потом посмотрел на своего напарника. Напарник пожал плечами.

— Тьфу, — сказал красногвардеец. — Дурак. Тьфу. — И пошёл прочь, плюясь.

Толстый проводил его кроткими голубыми глазами, сел обратно на ящик, погладил собаку и сказал ей ласково, по-чешски, что-то длинное, в чём Лена разобрала только слово «Будейовице».

И Лена засмеялась.

Она смеялась впервые за неделю — с того дня, когда в театре они с Ольгой хохотали над флаконами и платками. Смеялась у вагона, в грязи, в косынке с красным крестом, с медицинской сумкой и с письмом к поручику Лукашу в подоле маминой шубы. Смеялась — потому что этот толстый человек, Швейк, сказал вслух то, что думала вся Сибирь, весь Томск, весь этот вагон с мешочниками и Кошеваровой, — и что никто не решался сказать: что никто не понимает, кто с кем воюет и за что. И что пока не понимаешь — можно продавать собаку.

Швейк заметил её смех. Повернулся. Посмотрел на неё — на косынку, на крест, на шубу — с той же бесконечной доброжелательностью.

— Сестрица, — сказал он. — Купите собаку. Для лазарета. Раненые будут гладить. Это — полезно. Для нервов. У нас в Будейовицах один доктор…

— Швейк, — сказал кто-то за её спиной. По-русски, с мягким акцентом. — Опять? Я тебе что говорил про собак? Ещё в Праге, после пинчера полковника Крауса?

Лена обернулась.

Перед ней стоял офицер.

Молодой — лет тридцати, — высокий, худощавый, в русской офицерской шинели без погон, перетянутой ремнём, в фуражке с бело-красной ленточкой, в начищенных сапогах — начищенных так, что в них отражалось небо. Лицо — узкое, бледное, интеллигентное, тщательно выбритое, с тонкими светлыми усиками, с серыми глазами за пенсне в стальной оправе. Европейское лицо. Лицо из кафе на Вацлавской площади, из университетской библиотеки, из концертного зала. Не сибирское, не русское, не мужицкое — и не такое, как у Гомаровского: у Гомаровского было лицо петербургского адвоката, циничное, усталое, — а у этого — молодое, серьёзное, внимательное.

— Осмелюсь доложить, пан поручик, — сказал Швейк, вставая и отдавая честь двумя пальцами, — вы говорили, что собак продавать нельзя, потому что это позорит чехословацкое войско перед русским населением. А я не продаю. Я — меняю. На сахар. Это — товарообмен. Это — совсем другое.

Поручик посмотрел на собаку. На мел на рыжей шерсти.

— Швейк, — сказал он устало, — верни собаку кузнецу Прохорову. Сейчас же. И вымой её.

— Слушаюсь, пан поручик, — сказал Швейк. И, подхватив собаку под мышку, пошёл вдоль эшелона, прихрамывая, — и, уходя, обернулся и подмигнул Лене.

Поручик повернулся к ней. Посмотрел на косынку. На крест. На медицинскую сумку.

— Сестра, — сказал он. — Простите этого… человека. Он у нас — особенный. Мы его держим для поднятия духа. — Он помолчал. — У вас случайно нет хины? У нас в эшелоне малярия. С Галиции ещё.

У Лены застучало сердце.

— Только для своих, — сказала она.

Поручик чуть наклонил голову. Глаза за пенсне не изменились — только что-то в них стало внимательнее.

— Тогда пройдёмте, сестра, — сказал он. — Посмотрите больных. Санитарный вагон — третий от паровоза. — Он чуть посторонился. — Поручик Лукаш. Индржих Лукаш. Шестой полк.

— Сестра Трофимова, — сказала Лена.

В санитарном вагоне действительно были больные — малярия, двое, лежали на нарах, жёлтые, с запёкшимися губами, — и Лена их действительно посмотрела, и дала хины из своей сумки, и велела поить. Потом, когда санитар-чех вышел курить, она отвернулась к стене, нагнулась — будто поправить чулок, — и вынула из-под подкладки маминой шубы, из подола, через маленький распоротый шов, письмо Михайлова. Тёплое, чуть смятое. Протянула Лукашу.

Он взял его. Не разворачивая, убрал во внутренний карман шинели. Потом достал оттуда же другое письмо — тоже сложенное в несколько раз, тоже маленькое, — и протянул ей.

— Ответ, — сказал он негромко. — Для пана Михайлова. — Пауза. — И на словах: мы ждём. Мы готовы. Когда — скажут из Новониколаевска. Скоро.

Лена спрятала письмо в подол.

Он смотрел, как она это делает. Не отворачивался. Лена почувствовала его взгляд — на своих руках, на подоле, на коленях, когда она нагнулась, — и почувствовала, как у неё горят щёки. Он смотрел — не так, как Пепеляев. Не как на товарища. Он смотрел — как мужчина. Вежливо, сдержанно, по-европейски, — но как мужчина.

Когда она выпрямилась, он взял её руку — правую, ту, что только что прятала письмо, — и поднёс к губам. И поцеловал. Не в тыльную сторону ладони — в запястье. Над краем перчатки. Туда, где бьётся пульс.

— Вы очень смелая, сестра Трофимова, — сказал он. — Русские женщины — все такие? Я читал у Толстого. У Тургенева. У Чехова. Я думал — это литература. А это — правда.

— Не все, — сказала Лена.

— Не все, — согласился Лукаш. И держал её руку. Секунду. Две. Дольше, чем нужно.

Потом отпустил.

— До свидания, сестра, — сказал он. — Я надеюсь — до свидания. В Томске. Когда всё кончится. — Он улыбнулся — впервые. Улыбка была хорошая, молодая, чуть застенчивая. — Я приглашу вас в ресторан. Если в Томске останутся рестораны.

— Останутся, — сказала Лена.

И вышла из вагона.

Обратно она ехала в той же теплушке — или в такой же, — с теми же мешочниками, с теми же бабами, с тем же запахом махорки и кислой капусты. Кошеваровой не было — та осталась в Мариинске, у сестры, ждать японцев к Пасхе. Лена сидела в углу на своей медицинской сумке, в маминой шубе, в косынке, и в подоле у неё лежал ответ поручика Лукаша.

На разъезде Литвиново в теплушку вошёл патруль. Красногвардейцы — трое, с винтовками, и с ними человек в кожанке. Обыск. Они шли по вагону, перетряхивали мешки, вспарывали корзины, заглядывали в бидоны, — искали оружие, спекулянтов, контрреволюционную литературу. У мешочника с бидоном нашли полпуда сахару — отобрали. У старика в бобровой шапке — пачку керенок, зашитых в шапку, — отобрали. У бабы с ребёнком — ничего, бабу не тронули.

Дошли до Лены.

Человек в кожанке посмотрел на неё. На косынку. На крест. На медицинскую сумку. Лена сидела неподвижно. Сердце стучало — сто двадцать, сто тридцать, она не считала. Подол шубы лежал у неё на коленях — тяжёлый, мамин, с письмом поручика Лукаша под подкладкой.

— Сестра? — сказал человек в кожанке.

— От клиник, — сказала Лена. — К тифозным. На Тайгу. — Она протянула направление с подписью Мыша.

Человек в кожанке прочёл. Посмотрел на неё ещё раз.

— Тиф на Тайге? — спросил он.

— Малярия, — сказала Лена. — В чешском эшелоне. И корь — у ребёнка. Вон, у той женщины. — Она кивнула на бабу. — Хотите посмотреть?

Человек в кожанке посмотрел на бабу с ребёнком. Ребёнок был красный, в сыпи, и кашлял. Человек в кожанке поморщился и отступил на шаг.

— Не надо, — сказал он. — Проезжайте, сестра.

И пошёл дальше.

Медичку не тронули. Михайлов был прав. Медичке все двери открыты.

Лена сидела в углу и смотрела в маленькое окошко теплушки, под крышей, на бегущую мимо тайгу — чёрную, мокрую, апрельскую, с остатками снега в низинах. И думала о поручике Лукашу. О том, как он поцеловал ей запястье. Над краем перчатки. Туда, где бьётся пульс.

Гомаровский тоже целовал её в запястье. В декабре. В номере четырнадцатом. Медленно, будто считал пульс губами.

А Пепеляев — подал руку через собачью цепь. И отпустил.

Она прижала запястье к губам. Там, где поцеловал чех. И почувствовала — запах. Не его. Свой. И ещё — слабый, едва уловимый — запах мыла и одеколона, чужого, европейского.

Тело откликнулось. Чуть-чуть. Как далёкий колокол.

Лена опустила руку. И стала думать о Пепеляеве.

14.3. Доктор Эсперанто

Ференц позвал её в среду, десятого, вечером.

Он позвал — как звал всегда, когда хотел чего-то, что не умел сказать по-русски: встал в дверях кухни, в гимнастёрке, с кепи в руках, покраснел до корней рыжих волос, — и протянул ей бумажку. Маленькую, серую, отпечатанную на гектографе, бледными лиловыми буквами. Сверху — зелёная звезда. Нарисованная от руки, зелёным карандашом, пятиконечная, как красноармейская, только зелёная.

Под звездой было напечатано — на двух языках. Сверху по-русски: «Совет военнопленных депутатов. Кружок международного языка ЭСПЕРАНТО. Занятия — по средам, в 7 ч. вечера. Почтамтская, д. 65, 2-й этаж. Приглашаются все товарищи — интернационалисты, рабочие, учащиеся. Вход свободный». А снизу — на другом, непонятном, похожем на латынь, и на итальянский, и на что-то ещё сразу:

«Proletoj el ĉiuj landoj, unuiĝu! Lernu la lingvon internacian — la lingvon de la mondrevolucio!»

— Эсперанто, — сказал Ференц. Он ткнул пальцем в зелёную звезду. — Язык. Для всех. — Он подумал, подбирая слова. — Мадьяр — говорить. Немец — говорить. Чех — говорить. Русский — говорить. Один язык. Все — понимать. — Он посмотрел на неё с надеждой. — Я — ходить. Каждый среда. Вы — тоже? Сегодня?

Лена посмотрела на бумажку. На зелёную звезду. На «мондреволюцио».

Она хотела отказаться — у неё была репетиция с Ольгой завтра утром, и подполье, и Михайлов ждал ответа от поручика Лукаша, который она отдала только вчера, — и вдруг подумала, что не была нигде, кроме клиник, театра и флигеля за собачьей будкой, уже месяц. И что Ференц три недели прикрывает её скрипкой по ночам, когда она печатает, — и ни разу ни о чём не спросил. И что он — один из них. Из тех, кто записывает в Красную армию, кто стоит патрулём у ревкома, кто разгонял думу. А она — не знает о них ничего.

— Пойдёмте, — сказала она.

Почтамтская, дом шестьдесят пять, был тот самый дом — каменный, двухэтажный, с лепниной, на углу, бывшая контора какого-то страхового общества, — где теперь помещался Совет военнопленных депутатов. Лена проходила мимо него сто раз и не замечала. А теперь заметила: над входом висел красный флаг, а под ним — ещё один, поменьше, белый, с зелёной звездой в углу.

На втором этаже, в бывшей конторской зале, с высокими окнами и облупившейся позолотой на потолке, сидело человек сорок.

Лена остановилась на пороге — и не сразу поняла, где она.

Это были пленные. Мадьяры — в серо-голубых шинелях, как у Ференца, в кепи с наушниками. Немцы — в серых, с высокими воротниками, — их было меньше, они сидели отдельной кучкой у окна, прямые, аккуратные, с тетрадками. Австрийцы. Чехи — двое, в русских шинелях, с бело-красными ленточками, — но не из эшелона, а местные, давние, из тех, кто попал в плен в пятнадцатом и остался работать в Томске. Поляки — трое, с усами, мрачные. Какой-то хорват или серб — с чёрной бородой до глаз. И — Лена увидела не сразу — несколько русских: двое рабочих в косоворотках, гимназист лет пятнадцати, с горящими глазами, и молодая женщина в красной косынке, учительница, наверное, или телефонистка.

Все сидели за конторскими столами, расставленными рядами, как в классе. Перед каждым — тетрадка, карандаш. На стене, где раньше, видимо, висел портрет государя — там осталось светлое прямоугольное пятно на обоях, — теперь висели два портрета. Один — Маркса. Другой — незнакомого человека: пожилого, лысоватого, с бородкой, в пенсне, с добрым, усталым, близоруким лицом.

— Заменгоф, — сказал Ференц ей на ухо, кивнув на второй портрет. — Доктор. Он — придумать.

Под портретами, у доски, стоял учитель.

Он был — тоже пленный, это было видно по шинели, — австриец, наверное, или немец, сухой, седой, лет пятидесяти, в очках, с лицом гимназического учителя латыни. Он стоял у доски с мелом в руке и писал. Красивым, учительским, каллиграфическим почерком:

«Mi estas soldato».

И говорил — медленно, раздельно, на странной смеси немецкого, русского и чего-то третьего:

— Ми эс-тас сол-да-то. Я — есть — солдат. Ми — я. Эстас — есть. Сольдато — солдат. — Он обвёл слова мелом. — Сольдат-о. На «о» — все существительные. Всегда. Без исключений. Нет — родов, нет — склонений, нет — исключений. — Он постучал мелом по доске. — Это — гениально. Это — логика. Это — свобода от грамматики.

Немцы у окна старательно записали. Мадьяры записали. Гимназист записал и поднял руку.

— А «я — есть — солдатка»?

Учитель подумал.

— Ми эстас сольдатино, — сказал он. — Женский род — суффикс «ин». Сольдат-ин-о. Патро — отец, патрино — мать. Фрато — брат, фратино — сестра. — Он написал на доске. — Просто. Логично. Без исключений.

— Ми эстас сольдатино, — повторила женщина в красной косынке, и все засмеялись.

Лена сидела рядом с Ференцем, за конторским столом, на котором кто-то вырезал перочинным ножом «Гриша + Маруся» и сердце со стрелой, — и смотрела на доску.

И понимала.

Она понимала почти всё. Сразу. Без перевода. Потому что «патро» — это был pater. Латинский отец. Тот самый, из латыни, которую она учила восемь лет в гимназии и четыре года в университете. «Фрато» — frater. «Сольдато» — soldat, французское. «Эстас» — est, esse, быть. «Ми» — mihi, me, moi. Это был не новый язык. Это была латынь — расчёсанная, причёсанная, выпрямленная, с которой сняли все падежи, все склонения, все спряжения, все исключения, — латынь, из которой вынули кости. И французский — поверх латыни. И немного немецкого — Лена услышала «ŝtrumpo», чулок, Strumpf, — и немного польского, и немного русского.

Язык, который придумал доктор. Глазной врач из Варшавы — она вспомнила, что читала о нём где-то, в «Ниве», что ли, в детстве: Лазарь Заменгоф, окулист, еврей из Белостока, который вырос в городе, где говорили на четырёх языках — по-русски, по-польски, по-немецки и на идише, — и где все друг друга ненавидели, потому что не понимали. И он решил: если все будут говорить на одном языке — перестанут ненавидеть. И придумал язык. И подписал свою первую книжку псевдонимом: «Доктор Эсперанто». Доктор Надеющийся.

Доктор — надеющийся.

Лена вдруг подумала: а она — какой доктор? Ещё не доктор. Почти. Студентка четвёртого курса — скоро. Доктор — кто?

Учитель писал на доске дальше. Он учил их фразам — по старому учебнику, который лежал перед ним на кафедре, растрёпанный, засаленный, с немецким заглавием на обложке. Простым фразам. Тем, с которых начинают:

«La patro havas bastonon». — У отца есть палка.

«La hundo estas en la ĝardeno». — Собака — в саду.

«Ĉu vi havas panon?» — У вас есть хлеб?

«Ne, mi ne havas panon». — Нет, у меня нет хлеба.

Мадьяры повторяли хором. Немцы — тоже, отдельно, чётче. Поляки — мрачно. Ференц повторял шёпотом, шевеля рыжими усами, — «Не, ми не хавас панон», — и Лена видела, как он старается, и как у него не получается «ĉ», и как он краснеет от этого.

«Ĉu vi havas panon?» — «Ne, mi ne havas panon».

Есть ли у вас хлеб? Нет, у меня нет хлеба.

Лена подумала, что это — единственная фраза из учебника, которая в Томске в апреле восемнадцатого года имела смысл. На всех языках сразу.

А потом пришёл комиссар.

Он вошёл в середине урока, без стука, — молодой, в кожанке, в фуражке со звездой — красной, — с портфелем. Учитель-австриец увидел его, положил мел и вытянулся у доски, как вытягивался, наверное, перед своим полковником в пятнадцатом году. Пленные встали — все, немцы первыми. Лена тоже встала — не зная зачем.

— Садитесь, товарищи, — сказал комиссар. Он говорил по-русски, громко, отчётливо, как говорят с иностранцами и глухими. — Продолжайте. Я — на минутку. Из губкома. От агитационного отдела. — Он прошёл к доске, встал рядом с учителем, повернулся к классу. — Товарищи интернационалисты! Я пришёл сказать вам — от имени губкома партии — горячий революционный привет!

Пленные зааплодировали. Немцы — сдержанно.

— Вы изучаете эсперанто, — сказал комиссар. — Это правильно. Это очень правильно. Это — язык будущего. Язык мировой революции! — Он поднял руку. — Вы знаете, товарищи, что сказал Маркс? Маркс сказал: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» А как соединяться — если пролетарий из Будапешта не понимает пролетария из Томска? Если немецкий рабочий не понимает русского крестьянина? Если чех не понимает китайца? — Он обвёл класс взглядом. — Буржуазия разделила нас языками! Как разделила границами, армиями, царями, попами! Она нарочно держала нас в темноте — каждого в своём языке, как в своей клетке, — чтобы мы не могли сговориться! Чтобы немецкий рабочий стрелял в русского, а русский — в немецкого, и не мог ему сказать: брат, за что?

Он сделал паузу. Класс молчал.

— А теперь, — сказал комиссар, понизив голос, — теперь у нас будет один язык. Эсперанто. И когда мировая революция победит — а она победит, товарищи, скоро, уже скоро, в Германии уже бастуют, в Австрии уже голод, в Венгрии уже… — он посмотрел на мадьяр, — в Венгрии уже зреет! — когда она победит — весь мир будет говорить на одном языке. На языке пролетариата! Эсперанто — это язык мировой революции!

Он повернулся к доске. Посмотрел на то, что там было написано учительским почерком. «La patro havas bastonon». «La hundo estas en la ĝardeno». «Ĉu vi havas panon?» «Ne, mi ne havas panon».

Комиссар смотрел на эти фразы довольно долго. Лена видела, как он их читает — шевеля губами, не понимая ни слова. Потом он повернулся к учителю-австрийцу:

— Что тут написано, товарищ?

Учитель вытянулся.

— «У отца есть палка», — перевёл он, показывая мелом. — «Собака — в саду». «У вас есть хлеб?» «Нет, у меня нет хлеба».

Комиссар помолчал.

— Так, — сказал он. — Так. — Он ещё раз посмотрел на доску. — «У отца — палка». Это — правильно. Это — про старый мир. Отец — это патриархат. Палка — это угнетение. Буржуазная семья держится на палке. — Он кивнул, будто сам себя убедил. — «Собака — в саду». Это… — он подумал, — это про буржуазию. Собака — это цепной пёс капитала. Охраняет сад помещика. От крестьян. — Он просиял. — А «у вас есть хлеб? — нет, у меня нет хлеба» — это прямо про нас! Про продовольственный кризис! Который устроили саботажники и спекулянты! Это — революционный учебник, товарищи! Правильный!

Учитель-австриец смотрел на комиссара поверх очков. Лицо его было неподвижно. Только уголок рта чуть дрогнул.

Немцы у окна переглянулись.

А Лена сидела за конторским столом с вырезанным сердцем и стрелой, и чувствовала, как к горлу подступает смех — тот самый, неудержимый, как в марте над сыном лейтенанта Шмидта, — и сдерживала его изо всех сил, прикусив губу так, что стало больно. «У отца — палка». Патриархат. Цепной пёс капитала — в саду. Учебник — немецкий, довоенный, издания тысяча девятьсот десятого года, Лена видела дату на обложке, — составленный каким-нибудь гимназическим учителем из Лейпцига, который хотел только одного — чтобы ученики выучили слово «палка» и слово «собака», — этот учебник оказался революционным. Потому что комиссар так решил.

Как с «Государством и революцией». Как с декретами. Как с «передышкой». Слова значили то, что решали те, у кого маузер. «La patro havas bastonon» значило «долой патриархат», потому что так было нужно губкому. Завтра губкому будет нужно другое — и «собака в саду» будет значить «Антанта», или «эсеры», или «Учредительное собрание».

— Хорошо, товарищи, — сказал комиссар. — Продолжайте. Изучайте. Готовьтесь! Когда пролетариат Европы поднимется — вы, товарищи интернационалисты, будете переводчиками мировой революции! — Он поднял кулак. — Да здравствует мировая революция! Да здравствует эсперанто!