Доктор Живая

Лена сидела на кровати, держа карточку в руках, и перечитывала эти три строчки. Снова и снова.

«Пятнадцать минут — хороший срок». Он сказал это в декабре, в мезонине, когда она оставила его одного на четверть часа, чтобы проверить, тронет ли он раму с медведями, — а он не тронул, сидел и читал Ленина, и потом сказал, не отрываясь от книги: «Пятнадцать минут. Хороший срок. Что бы ни было за этой рамой — это ваше. Я беру только то, что мне дают». Пятнадцать минут — хороший срок, чтобы проверить человека. А двадцать лет?

Двадцать лет — хороший срок — для чего?

Чтобы стать взрослой? Чтобы перестать верить в бумагу? Чтобы понять, что он был прав? Чтобы — забыть его? Или чтобы — приехать?

Он не сказал. Он никогда не говорил главного. Он говорил — про шубу. Про начальников станций. Про дрова. Про бланки «Закупсбыта» — нет, про бланки он не говорил, он их просто оставил, молча. Он говорил то, что пригодится. А главное — оставлял ей самой.

Карточка датирована четырнадцатым февраля. Новым стилем. Он написал «14 февраля» — значит, в Харбине тоже перешли на новый? Или он нарочно написал по-новому, как писал отец, из принципа? Или — Лена вдруг поняла — он написал четырнадцатое, потому что это был первый день нового стиля. Первый день, которого раньше не было. Первое февраля, которое стало четырнадцатым. Он написал ей в тот день, когда номер четырнадцатый перестал быть её.

Номер четырнадцатый. Четырнадцатое февраля.

Совпадение? У него не бывало совпадений.

Она отложила карточку. Взяла флакон. Повертела в руках. Хрусталь был холодный, тяжёлый. Пробка — притёртая, плотная. Она подумала — и вынула пробку.

Запах вышел сразу.

Он вышел из флакона, как джинн из бутылки в сказке, — и заполнил мезонин, весь, сразу, до потолка, до трещины-реки. Ирис. Ваниль. Что-то пудровое, что-то медовое, что-то, что пахло сумерками, — голубым часом, тем часом, когда день уже кончился, а ночь ещё не началась. Запах декабря. Запах номера четырнадцатого. Запах её собственной кожи — шеи, запястий, ямки под ключицей, куда она наносила духи пробкой, медленно, перед маминым зеркалом, перед каждым визитом. Запах его рук на её коже. Запах его постели. Запах того, что было между ними, — всего, — от первой, разочаровавшей ночи двадцать четвёртого октября до последней, новогодней, под хорьковой шубой на ледяном ковре.

И тело откликнулось.

Сразу. Как в кресле, в номере четырнадцатом, тридцать первого января, когда плюш выдохнул его табак. Как у подъезда Общественного собрания, когда подошёл командир с усиками. Тепло — снизу, из живота, медленное, тяжёлое, как прилив. Пульс — она не стала считать. Кожа — вся, сразу, будто её погладили изнутри. И слабость в коленях. И то самое — ноющее, тянущее, пустое, — то, что медичка называла «условным рефлексом», Марья Павловна — «кандалами», отец — «гормонами», а сама она никак не называла, потому что любое название было ложью.

Она сидела на кровати с открытым флаконом в руке — и не могла пошевелиться.

А снизу, из кухни, донёсся голос Фёклы: «Барышня! Самовар!» — и звяканье посуды, и голос Ференца — «спасибо, мать», — и скрипка, первые ноты, кто-то трогал струны, настраивая.

Лена вздрогнула. Закрыла флакон. Плотно. Притёрла пробку до упора, так, что хрусталь скрипнул.

Она не надушилась. Ни капли.

Она встала, отодвинула медведей, открыла нишу — и поставила флакон туда. Поверх протокола думы. Поверх листка с «экземплярами». Поверх снимков из мансарды, керенок, облигаций, маминого золота. Флакон «L'Heure Bleue» встал в нише, как часовой.

Карточку она положила рядом. «Двадцать лет — хороший срок».

А платок — надела.

Она не знала, почему. Она стояла перед маминым зеркалом и накинула японский шёлк на плечи, и лиловые цапли легли ей на грудь, на плечи, на спину, косым клином, летящие куда-то на восток, в Харбин, — и она смотрела на себя в зеркало и думала, что он, наверное, этого и хотел. Чтобы флакон — в нишу, а платок — на плечи. Он знал её. Он знал, что она откроет флакон и закроет. И знал, что платок — наденет.

Он всё знал заранее.

Это было невыносимо.

Марья Павловна пришла вечером, к самовару.

Она пришла не одна — с узелком, в котором были пирожки с капустой (сама пекла, у хозяйки на Монастырской, в печи, первый раз в жизни, кажется, — пирожки были кривые, подгорелые снизу и сырые сверху), — и ещё с чем-то, что держала за пазухой, под енотовой шубой, и не доставала, пока не села за стол в столовой, пока Фёкла не налила ей чаю, пока Ференц, поклонившись ей, не ушёл к себе за рояль.

Отца не было. Отец был в ревкоме.

— С днём рождения, Лена, — сказала Марья Павловна. — Двадцать лет. — Она помолчала. — Катерине Михайловне было двадцать… в восемьдесят девятом. На Кафтане. Когда я её впервые увидела. Нет, ей было больше — двадцать шесть. Но выглядела на двадцать. — Она достала из-за пазухи плоский свёрток — обёрнутый в холстину, перевязанный суровой ниткой. — Это тебе. От неё. Я берегла. Восемь лет. Не знала, когда отдать. Решила — сегодня.

Лена развязала нитку. Развернула холстину.

Внутри была фотография.

Маленькая, в ладонь, наклеенная на картон, потёртый по краям, с загнутым углом. Тюремная — Лена поняла это сразу, по фону, серому, мутному, по тому, как была поставлена фигура, анфас, прямо, без позы, как ставят для полицейской карточки, — но не полицейская: на обороте не было ни номера, ни штампа. Только надпись. Чернилами. Крупным, твёрдым почерком — тем самым, с маминых гербарных папок:

«Маше — на память о Мальцевской. К. 1912».

Лена перевернула карточку.

С фотографии на неё смотрела женщина.

Лет пятидесяти — нет, сорока девяти, мама родилась в шестьдесят третьем. Стриженая — коротко, по-мужски, как Марья Павловна, — с седыми, наверное, волосами, на фотографии они были светло-серые. В арестантском бушлате, застёгнутом до горла. С худым лицом, с резкими скулами, с глубокими складками у рта. Лицо было измученное, старое, каторжное.

И — живое.

Лена смотрела и не могла оторваться. Это было её лицо. Её — через тридцать лет. Те же брови — тёмные, сходящиеся к переносице. Тот же разрез глаз — длинный, с чуть опущенными внешними уголками. Тот же подбородок. И левый глаз — чуть-чуть, совсем немного, так что заметить можно только вблизи и только если долго смотреть, — смотрел мимо. Чуть в сторону. За плечо. Будто видел что-то, чего не видел правый.

Но не это было главное.

Главное было — выражение. Лена ожидала — она не знала, чего ожидала. Святости? Скорби? Строгости? Того, что было на лице у Марьи Павловны, когда та говорила «она была святая»? Того, что было на портретах Перовской, которые продавали в киосках весь семнадцатый год, — суровое, чистое, отрешённое лицо мученицы?

А на фотографии было — другое.

Женщина в бушлате — улыбалась. Чуть-чуть. Одним уголком рта, левым. Не весело. Не горько. Насмешливо. Так, как улыбается человек, который знает что-то, чего не знает тот, кто на него смотрит. Как улыбался Гомаровский, когда говорил «Я беру только то, что мне дают». Как улыбалась Ольга в артистической, когда говорила «Даром всегда дороже всего обходится». Как улыбалась — Лена вдруг поняла это и похолодела — как улыбалась она сама. Перед маминым зеркалом. В марте. С жемчугом на голой шее и с александритом на груди. Когда увидела в зеркале не себя, а другую — тёмную, бледную, с глазами, которые были чёрные и огромные. Женщину, на которую стоило смотреть. И которая это знала.

Мама на фотографии знала, что на неё смотрят.

И ей это — нравилось.

— Это единственная, — сказала Марья Павловна. — Нас снимали в двенадцатом, на Мальцевской. Какой-то фотограф из Читы, от губернатора, для отчёта. Всех. Анфас и в профиль. А она потом подкупила его — я не знаю чем, — и он сделал ей одну карточку. Отдельно. Без номера. Она подарила мне. — Марья Павловна смотрела на фотографию в Лениных руках. — Она тут… не похожа на себя. Улыбается. Она редко улыбалась. На каторге. — Пауза. — Фотограф был молодой. Она с ним… разговаривала. Пока он снимал. Шутила. Он смеялся.

Лена не ответила.

Она смотрела на фотографию — на насмешливую улыбку уголком рта, на левый глаз, смотрящий мимо, — и думала, что это лицо не героини. Не святой. Не Перовской. Не жертвы острожной. Это было лицо живой женщины. Которая в сорок девять лет, стриженая, в арестантском бушлате, на Мальцевской каторге, шутила с молодым фотографом из Читы, и он смеялся, и она знала, что он смотрит, и ей это нравилось.

Это было лицо — как у неё.

Ей стало страшно. И — Лена не могла бы это объяснить ни Марье Павловне, ни себе — ей стало легко. Как в сугробе. Как будто кто-то снял с неё бечёвку.

— Спасибо, — сказала она. — Марья Павловна. Спасибо.

— Береги, — сказала Марья Павловна. — Больше нету. — Она встала, надела треух. — Пирожки съешь. Они кривые, но с капустой. — Пауза. — И — Лена. Завтра ночью — к Михайлову. Есть работа. Срочная.

И ушла. Прямая. В енотовой шубе.

Лена поставила фотографию к лампе. К маминой лампе под зелёным абажуром, на стол, рядом с «Ундервудом» и с пачкой бланков «Закупсбыта». Мама смотрела на неё с карточки — насмешливо, уголком рта, левым глазом мимо.

Лена смотрела на маму.

— Ты тоже, — сказала она вслух, тихо. — Ты тоже знала, что смотрят. Да?

Мама не ответила. Мама улыбалась.

13.7. Двадцать свечей

Пирог Фёкла испекла — «по-настоящему».

Не по числу, как двадцать третьего февраля, — не постный, с груздями, — а скоромный, большой, на всю сковороду, с рыбой и с мясом, с двумя начинками, разделёнными тестяной перегородкой посередине, как разделяют поле межой. Великий пост начнётся только восемнадцатого, — Фёкла считала по-старому, но и по-старому выходило, что пост ещё не начался, — а впереди была Масленица, и Фёкла уже ставила опару для блинов, и уже торговалась с молочницей насчёт сметаны.

— Двадцать лет, — сказала Фёкла, ставя пирог на стол в столовой, под лампу. — По-настоящему. Не по ихнему декрету. По Богу. — Она перекрестилась. — Двадцать.

На пироге стояли свечи.

Двадцать. Тоненькие, восковые, жёлтые, церковные — по копейке штука, — купленные Фёклой у свечного ящика в Воскресенской церкви, у старосты, который продал их ей без очереди, узнав, для чего. Фёкла воткнула их в верхнюю корку пирога — криво, неровно, где пришлось, кругом, по краю, как втыкают в песок колышки, — и зажгла. Одну от другой. Своей рукой.

Двадцать огоньков стояли над пирогом и дрожали, когда кто-нибудь проходил мимо.

Лена смотрела на них — и не могла сказать ни слова.

Отца не было.

В седьмом часу, когда Фёкла уже ставила пирог в печь, у калитки остановились сани — те же, губернаторские, с замазанным гербом, — и из них вылез красногвардеец, молодой, в шинели, с винтовкой за спиной, и постучал в дверь. Фёкла открыла. Красногвардеец козырнул, сказал «товарищу Трофимовой, от товарища Трофимова», сунул Фёкле в руку сложенную вчетверо бумажку и уехал.

Это была записка. На листке из отрывного блокнота, в клетку, карандашом, — отцовским почерком, торопливым, наклонным, с прыгающими буквами:

«Леночка! Поздравляю с двадцатилетием. Не могу прийти — в ревкоме до ночи. Брест, Москва (правительство переезжает), губисполком, продовольствие — всё сразу. Приду, как смогу. Завтра или послезавтра. Не сердись. Целую. Папа. P. S. Подарок — потом. Я помню».

Почерк был по-новому. Без ятей. Без твёрдых знаков. Только в одном месте — в слове «послезавтра», — рука сбилась, и он написал «послѣ», по-старому, с ятем, и зачеркнул ять, и написал сверху «е». Один зачёркнутый ять.

Лена смотрела на этот зачёркнутый ять долго.

Она знала, что он не придёт. Ни завтра, ни послезавтра. Он придёт через неделю, за бельём, на час, и скажет: «Леночка, прости, я забыл», — или не скажет ничего, потому что забудет, что забыл. И подарка не будет. Не потому, что он плохой, — потому, что Брест, и Москва, и губисполком, и продовольствие, и всё сразу. Потому что его не было. Уже давно. С октября. С того дня, когда он стал членом ревкома и заговорил новым, сухим голосом. А сегодня, в её двадцатилетие, это стало видно — как становится видно на рентгенограмме то, что давно было внутри.

Зачёркнутый ять. Последний след того отца, который двадцать лет вставал за этим столом и поднимал стакан с чаем: «Выпьем за то, чтобы Елена Петровна окончила университет».

Она сложила записку и положила в карман.

Ференц вышел к пирогу без приглашения.

Он, видимо, услышал — или учуял — или понял по суете Фёклы, по запаху из печи, по тому, как Лена спустилась в столовую в японском платке с лиловыми птицами на плечах, — что сегодня — что-то. Он вышел из-за двери гостиной, из-за рояля, в чистой гимнастёрке, — он, видимо, постирал её днём, она была ещё чуть влажная, — с вымытыми руками, с причёсанными рыжими волосами, с подстриженными усами, — и встал в дверях, и смотрел на пирог со свечами, и лицо у него было такое, как у Короткова, когда тот считал спички: недоверчивое, осторожное, будто он боялся, что, если пошевелится, всё исчезнет.

— Двадцать, — сказала Лена. И показала на свечи. — Мне — двадцать. Сегодня.

Ференц посчитал свечи. Губами. По-венгерски. Потом посмотрел на неё.

— Двадцать, — сказал он. — Хорошо. Я — двадцать четыре. — Он подумал. — Я — двадцать, в плену. Карпаты. Пятнадцатый год. День рождения — в окоп. Без свеча. Без мать. — Пауза. — Двадцать — хорошо. Двадцать — молодой.

Фёкла поставила перед ним тарелку. Отрезала пирога — с той стороны, где мясо, большой кусок, с краю, где больше начинки. Поставила стакан чаю. И села сама — напротив, на край стула, — хотя никогда не садилась за стол в столовой, ни при барыне, ни при Петре Сергеевиче, ни при Лене.

Они сидели втроём — Лена, Фёкла, Ференц — под лампой, над пирогом с двадцатью свечами. Барышня, старуха-кухарка и пленный мадьяр-красногвардеец. Это была её семья в её двадцатилетие. Других не было.

— Задувай, — сказала Фёкла. — Барышня. Задувай. Желанье загадай.

— Какое желание?

— Какое хочешь. Только не говори. А то не сбудется.

Лена посмотрела на свечи. Двадцать огоньков. Двадцать лет. Мама в бушлате на фотографии наверху, у лампы. Гомаровский в Харбине, «двадцать лет — хороший срок». Отец в ревкоме, «приду, как смогу». Пепеляев, который подал ей руку через собачью цепь — и отпустил.

Она загадала. И задула.

Не все — с первого раза погасло шестнадцать. Четыре остались — с краю, там, где Фёкла воткнула их криво, — и дымили, и дрожали. Ференц засмеялся. Фёкла сказала «ничего, ничего, это к долгой жизни». Лена набрала воздуху и задула оставшиеся четыре.

Над пирогом поднялись двадцать тонких струек дыма — синих, кудрявых, пахнущих воском и церковью.

Фёкла перекрестилась.

А Ференц встал, ушёл к себе за рояль — и вернулся со скрипкой.

Он играл в столовой — первый раз; до этого всегда играл у себя, за дверью, — стоя у буфета, рядом с граммофоном, которого никто никогда не заводил. Он сначала настраивал, долго, склонив рыжую голову к грифу, трогая струны, — и Лена ждала, что он заиграет то печальное, венгерское, медленное, от которого сжималось горло. А он заиграл другое.

Быстрое. Весёлое. Огненное. Чардаш — тот самый, что играл в день Бреста, когда узнал, что можно домой, и решил остаться, — но ещё быстрее, ещё веселее, ещё огненнее, с перебивами, с притопами, со смехом в каждой ноте, — и скрипка его не плакала, а хохотала, кружилась, взлетала и падала, и Ференц играл, притопывая сапогом, закрыв глаза, улыбаясь, — и вдруг, не останавливаясь, без перехода, без паузы, — переломил мелодию — и заиграл «Ах вы, сени, мои сени».

Русскую. Плясовую. Ту, которую пела Фёкла, когда месила тесто.

Он выучил её у Фёклы. Лена поняла это сразу. Он слышал, как Фёкла поёт на кухне, — три недели, каждый день, — и выучил. По слуху. Без нот. И сейчас играл — для неё, для Фёклы, — с венгерскими переливами, с цыганскими перебивами, не совсем так, как пела Фёкла, но — её.

Фёкла встала.

Она встала со стула медленно, тяжело, держась за край стола. Постояла. Посмотрела на Ференца — он играл с закрытыми глазами, — на Лену — она сидела, прижав руки ко рту. Потом поправила платок на голове. Одёрнула фартук. Подбоченилась — левой рукой, правую подняла над головой, с платочком, — и пошла.

Пошла плясать.

Медленно сначала, тяжело, притопывая валенками по крашеному полу, — раз, два, три, — поворачиваясь, помахивая платочком, — семидесятилетняя, сгорбленная, маленькая, в чёрном платье и в фартуке, — и с каждым шагом быстрее, и с каждым поворотом легче, будто сбрасывала с себя по году, по пять лет, по десять, — и лицо у неё было серьёзное, строгое, почти суровое, как у человека, который делает важное дело, — а глаза блестели. «Ах вы, сени, мои сени, сени новые мои…» — пела скрипка, и Фёкла пела вместе с ней, беззубым ртом, хрипло, вполголоса: «Сени новые, кленовые, решётчатые…» — и притопывала, и поворачивалась, и платочек летал над её головой.

Лена смотрела — и смеялась.

И плакала.

Она не знала, когда в последний раз видела, чтобы Фёкла плясала. Никогда. Фёкла не плясала — двадцать лет. С девяносто девятого. С той зимы, когда барыня ещё жила в мезонине, и была Настасья Ивановна, рыжая, и, может быть, тогда — на Рождество, на Масленицу — плясали. А потом барыня уехала. И Настасья уехала в Колывань. И Фёкла осталась одна — с профессором, который читал ей про белковые тела, и с девочкой, которая каждое утро спрашивала «мама?». И перестала плясать.

А сейчас — плясала.

Под скрипку пленного мадьяра. В столовой профессора-большевика. В двадцатилетие барышни-подпольщицы. В доме, где наверху, за медведями, лежало мамино золото, и флакон «L'Heure Bleue», и протокол разогнанной думы, и листок с «экземплярами». В городе, где на площади стоял Очумелов с бантом и крепом. В стране, которая только что отдала полстраны кайзеру. Восьмого марта восемнадцатого года.

Плясала.

Скрипка кончила — оборвала на высокой ноте, со смехом, — и Фёкла остановилась посреди столовой, тяжело дыша, с платочком в поднятой руке, красная, растрёпанная, — и посмотрела на Ференца. И Ференц открыл глаза и посмотрел на неё. И оба засмеялись — сразу, вместе, — и Фёкла махнула на него платочком, и сказала: «Ах ты, басурман», — и пошла на кухню, и там, Лена слышала, долго гремела посудой и сморкалась.

Ночью, в мезонине, она печатала.

Работа, о которой сказала Марья Павловна — «завтра ночью к Михайлову, срочная», — пришла раньше: Михайлов передал её через Марью Павловну, в узелке с пирожками, под пирожками, сложенную в несколько раз. Список. Офицеров. Сорок шесть фамилий — бывших, демобилизованных, сидевших по квартирам в Томске, — с адресами, с чинами, с полками, с пометками: «надёжен», «колеблется», «связан с Алмазовым», «связан с П.». Его нужно было перепечатать — в трёх экземплярах — и зашифровать. Шифр был простой, гимназический: каждая буква заменялась другой по ключевому слову, — ключевое слово Михайлов написал на отдельном клочке, и Лена должна была его выучить наизусть и клочок сжечь. Ключевое слово было «Потанин».

Лена выучила. Сожгла клочок на свече. Пепел растёрла в пальцах.

И села за «Ундервуд».

Но, положив руки на клавиши, — остановилась.

В доме было тихо. Фёкла спала — Лена слышала её храп из каморки за кухней. Ференц не спал — Лена видела, поднимаясь, полоску света под дверью гостиной. А «Ундервуд» стучал громко. Очень громко. Каждый удар по клавише — как удар молотка по гвоздю. Каждый звонок каретки в конце строки — как колокольчик в тишине. В январе, когда она печатала Гиппиус, отец спал внизу и храпел, и она останавливалась, и прислушивалась, и боялась. А теперь внизу спал — или не спал — красногвардеец. Из интернационального отряда. Из того самого, что разгонял думу. С винтовкой в углу у рояля.

Если он услышит стук машинки в три часа ночи — что он подумает? Что она пишет письма? Конспектирует лекции? В три часа ночи — на машинке?

Лена сидела над «Ундервудом» с поднятыми руками.

Потом встала, спустилась по лестнице, — тихо, босиком, в маминой шубе поверх рубашки, — и постучала в дверь гостиной.

Ференц открыл сразу. Он не спал. Он сидел на кушетке, в гимнастёрке, при свече, и чинил сапог — шилом и дратвой, — и, увидев её в дверях, вскочил, и сапог упал на пол.

— Ференц, — сказала Лена шёпотом. — Сыграйте. Пожалуйста.

Он не понял.

— Сыграйте, — повторила Лена. И показала на скрипку, лежавшую на рояле. И изобразила — смычком по воображаемым струнам. — Музыка. Пожалуйста. Мне — не спится. Я буду — работать. Наверху. — Она показала пальцем вверх. — Писать. А вы — играйте. Тихо. Мне так — лучше.

Ференц посмотрел на неё. Потом на потолок — туда, где был мезонин. Потом снова на неё. Бледными голубыми глазами, спокойными, внимательными.

Лена не знала, что он понял. Слово «писать»? Слово «работать»? Или — ничего, просто то, что барышня просит сыграть, потому что ей не спится в её двадцатилетие?

Он кивнул.

— Играть, — сказал он. — Да. Тихо.

И взял скрипку.

Лена поднялась наверх. Села за «Ундервуд». Заложила бумагу и копирку — три листа.

Снизу, из гостиной, пошла скрипка.

Не громко — вполсилы, — но в ночной тишине её было слышно по всему дому. Медленное, тягучее, печальное, венгерское — то самое, от которого сжималось горло. Оно поднималось по лестнице, сквозь пол, сквозь доски, — и заполняло мезонин, как утром заполнял его запах «L'Heure Bleue».

Лена начала печатать.

Стук «Ундервуда» тонул в скрипке. Не совсем — но почти. Удар по клавише — и скрипичный перелив над ним. Звонок каретки — и долгая нота, которая его покрывала. Если бы кто-нибудь стоял сейчас на улице, под окнами, — он услышал бы скрипку. Печальную, венгерскую, ночную. Красногвардеец играет на скрипке. По дому тоскует. Мало ли.

А под скрипкой — стучала машинка. И буквы ложились на бумагу — лиловые, зашифрованные по слову «Потанин», — фамилии, адреса, чины. Сорок шесть офицеров. «Надёжен». «Колеблется». «Связан с П.».

Ференц играл час. Потом второй. Он не остановился ни разу — пока Лена печатала. Переходил с одной мелодии на другую, с печальной на печальную, с венгерской на венгерскую, — иногда вдруг вплетал «Ах вы, сени», но тихо, медленно, совсем не плясово, будто вспоминал, — и снова венгерское. Он не поднялся наверх. Он не постучал. Он не спросил. Он играл.

А когда Лена вынула из машинки последний лист — сорок шестую фамилию, третий экземпляр, — и откинулась на стуле, и выдохнула, — скрипка внизу смолкла.

Сразу. На полуноте. Как будто он знал.

Лена сидела, не двигаясь, и слушала тишину. Внизу скрипнула кушетка. Потом погасла полоска света под дверью гостиной — она видела её с лестницы, через щель в полу. Потом — тишина.

Знал он или нет? Понял — или нет? Красногвардеец из интернационального отряда, разгонявшего думу, — прикрыл скрипкой подпольщицу, печатавшую список офицеров для восстания против его власти. Знал — и прикрыл? Или не знал — и просто играл для барышни, которой не спится?

Лена не знала. И решила, что не будет спрашивать. Никогда.

Она сложила листы. Отодвинула медведей. Открыла нишу.

Список лёг туда — поверх всего. Поверх флакона «L'Heure Bleue». Поверх карточки «Двадцать лет — хороший срок». Поверх листка с «экземплярами». Поверх протокола подпольного заседания думы. Поверх конверта со снимками из мансарды, неразрезанного листа керенок, облигаций «Займа свободы», синей думки «Ленке на приданое», бархатной коробочки с серьгами и брошью-александритом. Поверх маминого золота.

Ниша была почти полна. Как память.

Она закрыла дверцу. Повесила медведей. Медведица на поваленной сосне смотрела в утренний туман, как всегда, спокойно, ничего не зная о том, что у неё за спиной.

На столе, у лампы под зелёным абажуром, стояла мамина фотография. Стриженая женщина в арестантском бушлате, с насмешливой улыбкой уголком рта, с левым глазом, смотрящим мимо. «Маше — на память о Мальцевской».

А внизу, в столовой, на скатерти с бахромой, стоял недоеденный пирог. С рыбой и с мясом. С двадцатью огарками в верхней корке. Свечи догорели до самого теста — Фёкла забыла их вынуть, — и от каждой осталась маленькая восковая лужица, жёлтая, застывшая, с чёрным фитильком посередине. Двадцать лужиц. Кругом, по краю, криво, как Фёкла воткнула.

Лена спустилась посмотреть на них — перед тем как лечь. Постояла над пирогом при свече. Потрогала одну лужицу пальцем — воск был ещё чуть тёплый.

Двадцать лет. Догорели.

За окном была мартовская ночь — тёплая, сырая, оттепельная. Капало с крыши — всю ночь, мерно, звонко. Над Воскресенской церковью, на голых берёзах, кричали грачи. Они прилетели сегодня — Лена видела их днём, когда шла с митинга, — первые, чёрные, крикливые, — и обсели берёзы у церкви, и теперь не спали, и кричали в темноте, хрипло, по-весеннему, как кричат грачи, которые прилетели на родину и нашли её не такой, какой оставили.