Доктор Живая

13.5. Баня

Седьмого, к вечеру, Фёкла затопила баню.

Баня стояла в огороде, за хлевом, где жила Мадамка, — маленькая, чёрная, по-старинному, с низкой дверью, в которую надо было входить согнувшись, с крохотным окошком, затянутым бычьим пузырём вместо стекла, с каменкой, сложенной из речных булыжников прямо на земляном полу, без трубы: дым уходил через дверь и через волоковое оконце под потолком, и стены внутри были чёрные, бархатные от сажи, и пахло там дымом, смолой, мокрым деревом и прошлогодним берёзовым листом. Её поставил ещё прежний хозяин дома, до того как отец купил его в девяносто девятом, и отец всегда собирался её снести и поставить новую, белую, с трубой, «гигиеническую», — и так и не снёс. Он в неё не ходил. Он мылся в кабинете, в цинковом корыте, по-немецки, по Кнейппу. А Фёкла ходила. И водила Лену — маленькую, лет до двенадцати, пока Лена не стала стесняться и не перешла на корыто, как отец.

Теперь — через восемь лет — Фёкла позвала её снова.

— Перед днём ангела надо смыть год, — сказала она, стоя в дверях мезонина, с охапкой берёзовых веников в руках, сухих, заготовленных ещё летом, на Троицу. — Положено так. Барыня, бывало, перед своим днём — всегда. Всю жизнь. — Пауза. — Пойдём, барышня. Протопила. Жарко. Как ты любишь.

Лена не помнила, чтобы любила. Но пошла.

Она пошла, потому что не спала всю ночь — подполье, флигель, собачья цепь, рука, которую держала в левой, как обожжённую, — и весь день потом печатала на бланках «Закупсбыта» удостоверения для служащих кооперации, и в глазах у неё рябило от лиловых букв, и спина болела, и плечи затекли, и она чувствовала себя так, будто её всю, с головы до ног, обвязали бечёвкой, как пачку гранок. Ей хотелось развязать бечёвку.

В предбаннике было темно и холодно. Фёкла раздевалась быстро, по-деревенски, без стыда, — скинула юбки, кофту, рубаху, — и стояла голая, маленькая, сгорбленная, высохшая, с тощими старушечьими ногами и с обвисшей, плоской, как пустые мешочки, грудью, — и Лене стало неловко смотреть, и она отвела глаза. Фёкла засмеялась.

— Чего глаза-то прячешь? — сказала она. — Чего я там не видела? Я тебя, барышня, голую в корыте купала. Из пелёнок вынимала. А ты — глаза.

Лена разделась.

Она раздевалась медленно — как раздевалась тридцать первого января в номере четырнадцатом, перед пустым зеркалом. Платье. Юбка. Чулки. Сорочка. Но тогда смотреть было некому, и это было страшно. А сейчас смотрела Фёкла — старуха, голая, сгорбленная, с веником в руках, — смотрела прямо, внимательно, не стесняясь, как смотрят на корову, которую выбирают на ярмарке, или на лошадь, или на хлеб, вынутый из печи: получился ли.

И это было — совсем не страшно.

В бане было жарко так, что перехватило дыхание. Каменка дышала жаром, камни были красные, малиновые, раскалённые, — Фёкла топила её с полудня, — и от них шёл сухой, плотный, звенящий жар, который обжигал лицо, грудь, плечи, и Лена, войдя, сразу присела на корточки у двери, где было пониже и не так жарко. Темнота. Только свет из бычьего пузыря — серый, мутный, вечерний, — и красные отблески от каменки на чёрных бархатных стенах. И запах — дыма, смолы, горячего камня, берёзы.

— На полок, — сказала Фёкла. — Ложись. На живот.

Полок был высокий, в три ступени, под самым потолком, где жар был самый густой. Лена забралась, легла на горячие, гладкие, отполированные тысячами тел доски, вытянулась, положила голову на руки. Доски жгли грудь, живот, бёдра. Пот выступил сразу — по всему телу, мгновенно, — на спине, на пояснице, под коленями, в сгибах локтей, на висках, — и потёк, и Лена чувствовала, как он течёт, щекотно, ручейками, и как тело под жаром расслабляется, размякает, отпускает себя, как отпускает узел бечёвка, которую намочили.

Фёкла плеснула на каменку из ковша. Камни зашипели, взорвались белым паром, и пар ударил в потолок и опустился на Лену — горячий, влажный, тяжёлый, — и Лена охнула, и закрыла глаза, и вцепилась пальцами в край полка.

А потом Фёкла стала её парить.

Она парила по-старинному, по-сибирски, как парили, наверное, её мать и её бабка: сначала не била, а гладила — веником, распаренным в кипятке, мягким, пахучим, — вела им от пяток до затылка, медленно, едва касаясь, нагоняя жар, — и листья были горячие, влажные, шершавые, и щекотали, и обжигали. Потом — прижимала: клала веник на поясницу, на лопатки, на икры, и держала, и жар под листьями становился нестерпимым, и Лена стонала сквозь зубы. Потом — хлестала. Сначала легко, потом сильнее, потом — так, что тело вздрагивало от каждого удара, и кожа горела, и в глазах темнело, — но это была не боль, а что-то другое, что-то, у чего не было названия ни в физиологии, ни в патологии, что-то, от чего хотелось одновременно кричать и смеяться.

Фёкла парила — и разглядывала.

Лена чувствовала её взгляд — на спине, на пояснице, на бёдрах, на ногах, — сквозь пар, сквозь жар, сквозь закрытые веки. Старухин взгляд. Ничем не стеснённый, прямой, хозяйский, оценивающий. Без желания. Без жадности. Без того, что было во взглядах мужчин — у Гомаровского, у Грушницкого, у Лебядкина с магнием, у красного командира с усиками. Без того, что было в её собственном взгляде в зеркало. Просто — взгляд. Как смотрят на здоровое животное.

— Повернись, — сказала Фёкла.

Лена повернулась на спину. Пар висел над ней, густой, белый. Сквозь него она видела Фёклу — маленькую, голую, красную от жара, с веником в руке, с седыми волосами, прилипшими к лицу, — и Фёклины глаза, внимательные, старые, выцветшие.

— Грудь хорошая, — сказала Фёкла. Деловито. Как сказала бы про корову: вымя хорошее. — Крепкая. Высокая. Кормить будешь — хватит. — Она провела веником по животу Лены, и Лена вздрогнула. — Живот — плоский. Бёдра — широкие. Рожать — легко будешь. Как барыня. — Пауза. — Барыня тебя легко родила. Настасья Ивановна сказывала — часа три всего. Тапёр внизу и вальс доиграть не успел.

Лена открыла глаза.

— Тапёр?

— Ну, — сказала Фёкла и хлестнула её веником по бёдрам, так, что Лена ахнула. — Тапёр. Внизу. Играл. Вальс. Так Настасья Ивановна сказывала. — Она помолчала. — Это я так. Путаю. Старая.

— Какая Настасья Ивановна?

— Рыжая, — сказала Фёкла. — Что в Колывань уехала. — И больше ничего.

Лена смотрела на неё сквозь пар.

Тапёр. Вальс. Комната с зелёным абажуром на Болоте. Она знала это откуда-то — с детства, — будто помнила, хотя помнить не могла. Отец рассказывал про абажур. Про вальс — нет. Про вальс она знала сама. А Фёкла — тоже знала.

— Кожа — как у барыни, — сказала Фёкла, не давая ей спросить. — Белая. Тонкая. На ней след остаётся, от всего. От веника — вон, полосы. От пальца. — Она ткнула пальцем Лене в плечо, и на белой, распаренной коже остался розовый след. — Барыня тоже. Тронешь — и след. Она смеялась: я, говорит, Фёкла, как бумага — на мне всё пишется.

Она снова плеснула на каменку. Пар.

— Повернись-ка опять. На бок.

Лена повернулась. Фёкла провела веником по её спине, по лопаткам, — и вдруг остановилась. Отложила веник. И Лена почувствовала, как Фёклин палец — сухой, шершавый, старый — коснулся её спины. Под левой лопаткой. В одном месте. И задержался.

— А вот родинка, — сказала Фёкла тихо. — Ну точно. И у барыни тут же была. Под лопаткой. Слева. Такая же. Как горошинка. Тёмная. — Палец не уходил. — Я её, бывало, парю — и вижу. Каждую субботу. Тут, в этой бане, в ту зиму. И смеюсь: барыня, говорю, у вас тут мушка. Как у французской барыни, на портрете. А она: это меня, говорит, Фёкла, Бог пометил. Чтобы не потерялась.

Лена лежала на боку, на горячих досках, в пару, и не могла пошевелиться.

Она не знала, что у неё родинка под лопаткой. Она никогда не видела свою спину — кто видит свою спину? В зеркале — только если повернуться и изогнуться, а она никогда не поворачивалась и не изгибалась перед зеркалом спиной. Гомаровский — видел, наверное. Но не говорил. А Фёкла — видела. И у мамы — видела. Под лопаткой. Слева. Такую же.

— Фёкла, — сказала Лена. Голос у неё был хриплый от жара. — Фёкла. Ты маму — парила?

Фёкла молчала.

— Часто? Ты говоришь — «бывало», «каждую субботу». Мама жила здесь недолго — ты сама говорила, мама уехала, когда мне не было и двух. Одну зиму? Несколько суббот? А ты говоришь так, будто знала её всю жизнь.

Фёкла взяла веник. Окунула в шайку с кипятком. Вынула. Отряхнула.

— Ложись на живот, — сказала она.

— Фёкла…

— Ложись.

И хлестнула — так, что Лена вскрикнула. И ещё. И ещё. По спине, по пояснице, по бёдрам, по икрам, по пяткам — сильно, быстро, яростно, будто выбивала из неё вопросы, как выбивают пыль из ковра. Лена лежала, вцепившись в доски, и вскрикивала, и задыхалась, и в глазах у неё плыли красные круги, и жар был такой, что казалось — сейчас кожа слезет, как с варёной картошки. А Фёкла хлестала. Молча. И только между ударами, сквозь пар, сквозь свист веника, Лена расслышала:

— Барыню я, бывало, тоже… парила. Она любила. Чтоб до красноты. Чтоб — до костей. Она говорила: Фёкла, выбей из меня всё. Всё, что за неделю налипло. — Удар. — А налипало много. — Удар. — Ох, много налипало. — Удар. — Господи, прости.

И больше ничего.

Потом Фёкла отбросила веник, взяла ушат с ледяной водой — из колодца, с ледком, — и вылила Лене на спину. Весь. Сразу.

Лена закричала.

Это было — как удар молнии. Как смерть. Как рождение. Горячее тело, раскалённое, размякшее, распаренное до костей, — и ледяная вода, вся сразу, как обвал, — и всё тело содрогнулось, каждая мышца, каждый нерв, сердце остановилось и пошло вскачь, дыхание пропало и вернулось криком, — и Лена скатилась с полка, вскочила, — голая, красная, дымящаяся, с мокрыми волосами, облепившими плечи, — и, не думая, ничего не думая, ни о чём, ни о Пепеляеве, ни о родинке, ни о маме, ни о Гомаровском, ни о подполье, — распахнула низкую дверь и выбежала наружу.

На снег.

Огород был белый, синий, вечерний. Сугробы — подтаявшие, осевшие, ноздреватые, но ещё глубокие, по колено. Над огородом — небо, бледное, сиреневое, мартовское, с первой звездой над хлевом. Лена выбежала — босиком, голая, на снег, в сумерки, — и упала в сугроб.

Навзничь. Раскинув руки.

Снег обжёг. Тысячи иголок — в спину, в плечи, в бёдра, в ладони. Мокрый, тяжёлый, мартовский. Он таял под ней сразу, шипел, как камни на каменке, — она была горячая, как камень, — и от неё поднимался пар, и она лежала в облаке пара, в сугробе, в огороде, голая, и смотрела в сиреневое небо, на первую звезду, — и смеялась.

Она смеялась так, как смеялась в детстве. Когда ей было пять, шесть, семь, и Фёкла парила её в этой бане, и она выбегала и валилась в сугроб, и визжала, и Фёкла хохотала на пороге. Она забыла это. Совсем забыла. Восемь лет корыта по Кнейппу. А тело — помнило.

И тело было — просто тело.

Не товар. Не зрелище. Не орудие власти над мужчиной, как в Лагерном саду и в мансарде. Не собака на цепи, рвущаяся к первому встречному, как у подъезда Общественного собрания. Не пустая свеча в пустой комнате, которая горит, только пока на неё смотрят. Просто — тело. Двадцатилетнее. Здоровое. Красное от веника. Белое от снега. Живое. С родинкой под левой лопаткой, о которой она не знала.

Ей не было стыдно. Впервые за два месяца — нет, впервые за год, — ей не было стыдно своего тела. И не было тоскливо. Она лежала в сугробе и думала: вот оно. Вот что такое — тело само по себе. Без зеркала. Без «смотрят». Без него.

На пороге бани, в облаке пара, стояла Фёкла — голая, маленькая, красная, с веником в руке, — и хохотала. Хохотала беззубым ртом, запрокинув голову, держась за косяк, — так, как Лена никогда не слышала, чтобы она смеялась.

— Вставай, барышня! — кричала она сквозь смех. — Вставай! Застудишься! Простуду схватишь — будешь как Пётр Сергеич! Банки ставить некому!

Лена встала. Вся в снегу, облепленная им, как сахаром. И побежала обратно — в баню, в жар, в пар, — и Фёкла посторонилась, пропуская её, и шлёпнула её веником по мокрому заду, и обе хохотали.

Потом они сидели в предбаннике, закутанные в простыни, на лавке, и пили квас из ковша. Квас был ледяной, кислый, ядрёный, — Фёкла ставила его на хлебных корках в погребе ещё с Рождества. Пар поднимался от их плеч, от волос. За дверью темнело. В хлеву вздыхала Мадамка.

Лена смотрела на Фёклу. На её старое, красное, распаренное лицо, на седые мокрые волосы, на руки — узловатые, тёмные, в трещинах, — которые парили маму. Которые знали родинку под лопаткой. Которые вынимали её, Лену, из пелёнок. Которые служили в этом доме с девяносто девятого года.

С девяносто девятого. С той зимы, когда мама ещё была здесь. Несколько суббот. А говорит — будто всю жизнь.

— Фёкла, — сказала Лена. — Я вступила в подполье.

Она не собиралась это говорить. Слова вышли сами — как пар изо рта.

Фёкла поставила ковш на лавку.

Она долго молчала. Смотрела на дверь — на низкую чёрную дверь бани, из-под которой ещё тянуло дымом и жаром. Лицо у неё было неподвижное. Только губы шевелились — беззвучно, — будто она молилась. Или считала.

— Против Петра Сергеича? — спросила она наконец.

— Против них. Против ревкома. — Лена помолчала. — Да. Против папы.

Фёкла кивнула. Медленно. Будто ждала этого.

— Барыня тоже, — сказала она. — Ночами.

Лена замерла с ковшом в руке.

— Бумаги носила, — сказала Фёкла. — Ночами. В юбках прятала. В подоле. Зашивала, бывало, — я ей нитки подавала. Через весь город носила. Я её ждала, бывало, до утра. Сижу у окна и жду. Придёт — бледная, в снегу, юбки тяжёлые. И — спать. А я юбки распарываю, бумаги достаю — я неграмотная, я и не знала, что там, — и прячу. Куда велела. — Она помолчала. — За картинку.

— За медведей?

Фёкла посмотрела на неё. Долго.

— За картинку, — повторила она. — Какая там картинка была — я уж не помню. Давно это было. — И отвела глаза. — Ты, барышня, тоже — в подол. Шубу-то мамину — не зря носишь. Подол-то у неё — крепкий. Я его сама подрубала. В девяносто девятом.

Лена молчала. В ушах у неё звенело — от жара, от холода, от кваса, от слов.

«За картинку». Ниша за медведями. Она нашла её в двенадцать лет — пустую, аккуратную, выдолбленную в стене, с деревянной дверцей на петлях — и решила, что это тайник прежнего хозяина. А это был мамин тайник. Мама прятала там бумаги. Партийные. Революционные. Фёкла распарывала мамины юбки и прятала бумаги за картинку. В ту зиму, в девяносто девятом.

И теперь — она, Лена, прячет туда свои. Протокол думы. Листок с «экземплярами». Удостоверения на бланках «Закупсбыта». Тот же тайник. Те же руки — мамины руки двигают её руками. Как с банками у постели отца.

Мама — тоже. Ночами. Бумаги носила.

Значит, это правда. Значит, легенда — правда. Мама была подпольщицей, держала кассу, прятала беглых, носила бумаги в подоле. Как говорила Марья Павловна.

Лене стало легко. Так легко, как было в сугробе. Она засмеялась — тихо — и обняла Фёклу, мокрую, маленькую, закутанную в простыню, пахнущую берёзой и дымом.

Фёкла не отстранилась. Сидела неподвижно в её объятиях, как сидела бы икона, если бы иконы можно было обнимать. А потом — Лена почувствовала — её сухая, шершавая рука легла Лене на мокрую голову. И погладила. Один раз. Как гладят маленьких.

— Ох, барышня, — сказала Фёкла тихо, в Ленины волосы. — Ох, яблочко ты моё. От яблоньки.

И Лена не услышала, что в её голосе было не только нежность. Что там было что-то ещё — что-то тяжёлое, старое, тёмное, как сажа на стенах бани. Она не услышала. Ей было легко.

Фёкла, конечно, говорила правду. Барыня действительно носила бумаги ночами. Действительно прятала их в подоле. Действительно — за картинку.

Только бумаги эти были не листовки и не партийные списки. Это была чёрная книга — «книга живых», в которую барыня вписывала тех, кого собиралась судить. И нишу за картинкой выдолбил не прежний хозяин дома, а рыжий человек, которого на Болоте звали Челкашом. А в ту зиму, в декабре девяносто девятого, барыня вернулась однажды ночью с Московского тракта, и юбки у неё были тяжёлые не от бумаг.

Но этого Лена не знала. И Фёкла ей не сказала.

13.6. Двадцать

Восьмого марта Лене исполнилось двадцать лет.

Она проснулась рано, в шестом часу, в мезонине, от света. Не от холода — холода больше не было, печь держала тепло до утра, на улице была оттепель, — а от света: мартовское солнце, низкое, ещё бледное, но уже весеннее, ударило в окно с востока, из-за колокольни Воскресенской церкви, и легло на потолок, на трещину-реку, которую она в детстве считала рекой. Лена лежала и смотрела на эту трещину. Двадцать лет. По-настоящему. Не по числу, как Фёкла. Не на всякий случай, как отец. А по-настоящему — двадцать лет назад, двадцать третьего февраля по старому стилю, восьмого марта по новому, в понедельник второй седмицы поста, на Болоте, под вальс тапёра снизу, — так сказывала рыжая Настасья Ивановна, которая уехала в Колывань.

Она вспомнила вчерашний вечер — баню, сугроб, Фёклу на пороге, родинку под лопаткой, «барыня тоже, ночами» — и улыбнулась.

Потом вспомнила другое: двадцать лет — это право голоса.

По закону Временного правительства, принятому двадцатого июля прошлого года — она стояла тогда в гостиной у Кошеваровой на «внеочередном вторнике», и генеральша Перфильева посылала телеграмму Керенскому, — по закону женщины получали право голоса с двадцати лет. Лене тогда было девятнадцать. Она не могла голосовать в сентябре, в городскую думу. Не могла в ноябре, в Учредительное собрание, — стояла у дверей Алексеевского училища с листовками за список номер два и не могла опустить свой бюллетень в урну. Она ждала двадцати. Она считала дни.

И вот — двадцать.

А голосовать было не за что.

Учредительное собрание разогнали. Сибирскую думу разогнали. Городскую думу — Лена не знала точно, что с ней, кажется, ревком её распустил ещё в декабре или превратил в «Совет городского хозяйства». Выборов больше не было. Были — Советы. А в Советы голосовали не все. В Советы голосовали рабочие, солдаты, крестьяне. А студентки-медички, дочери профессоров, — не голосовали. Были «лишенцы». Или нет — Лена не знала, она не разбиралась, как теперь устроено. Она знала только, что двадцать лет ей исполнилось — и право голоса тоже исполнилось, — и что это право теперь было как облигация «Займа свободы», которая лежала у неё в нише поверх золота: бумага с орлом, на которую ничего нельзя купить.

Она засмеялась — тихо, в подушку. Двадцать лет. Право голоса. Облигация.

«Равноправие», подумала она. Так называлась бы глава, если бы кто-нибудь написал роман про этот год. Сатирическая.

Митинг был в два часа, в Общественном собрании, в том же зале.

Лена увидела афишу ещё вчера — на стене управы, рядом с рапортом Очумелова и со списком «граждан женского пола от 17 до 32 лет», который кто-то уже успел переписать и наклеить: «8 марта — МЕЖДУНАРОДНЫЙ ДЕНЬ РАБОТНИЦЫ. Все на митинг! Товарищи женщины! Советская власть дала вам равноправие! Приходите праздновать вашу свободу!» Внизу мелко: «Выступают товарищи из губкома, женотдела, профсоюзов. Концерт». И она пошла — потому что это был её день, и ей хотелось посмотреть, как празднуют её свободу.

Зал был полон баб.

Не дам — баб. В платках, в кацавейках, в полушубках, в валенках, в сапогах, в лаптях. Работницы табачной фабрики — Лена знала их по виду, по жёлтым от махорки пальцам, — работницы спичечной, работницы с винокуренного, который стоял с ноября, прачки, кухарки, швеи, торговки с Базара. Солдатки — с детьми на руках, с детьми у подола. Мадьярки — откуда-то, из пленных, тоже работницы, с консервного, в чужих, непонятных платках, повязанных не по-русски. И кое-где, редко, островками, — курсистки, учительницы, в шляпках, в пальто, — и Лена среди них, в маминой рыжей лисе.

На сцене, под кумачом, сидел президиум — пять женщин и два мужчины. Говорила женщина из губкома — молодая, стриженая, в кожанке, в пенсне, — говорила громко, резко, с жестами, как говорил человек с маузером в ночь разгона:

— Товарищи работницы! Восьмое марта — наш день! День, когда в девятьсот семнадцатом году работницы Петрограда вышли на улицы и начали революцию! Мы! Женщины! Мы начали! Не мужчины — мы! С пустыми корзинами! «Хлеба!» — кричали мы! И царь пал!

Зал ахнул. Захлопал. Бабы кричали «верно!», «так!», какая-то торговка с Базара заплакала в голос.

А Лена стояла у колонны — у той же самой, что двадцать третьего февраля, на митинге-концерте, — и думала: в девятьсот семнадцатом году работницы Петрограда вышли на улицы двадцать третьего февраля. По старому стилю. В день, когда ей исполнилось девятнадцать. День в день.

И вот теперь этот день — переехал на восьмое марта. По новому стилю. И стал — её днём. По-настоящему.

Её день рождения дважды стал революцией. Сначала — по числу, двадцать третьего февраля. Потом — по времени, восьмого марта. Было в этом что-то… Лена не знала что. Что-то от Короткова со спичками.

— Советская власть дала женщине всё! — кричала стриженая в кожанке. — Равные права! Равную плату! Право развода — без попов, без консистории! Гражданский брак! Право голоса — с восемнадцати лет! В Советы! Каждая работница — может быть избрана! Каждая кухарка — может управлять государством!

«С восемнадцати», подумала Лена. В Советы. Если ты работница. А она — дочь профессора, студентка, с маминым золотом в нише. Ей в Советы — нельзя. Ей — двадцать, а голосовать — никуда.

Потом был концерт. Хор работниц табачной фабрики пел «Смело, товарищи, в ногу», путая слова. Какая-то девочка лет двенадцати читала Некрасова — «Есть женщины в русских селеньях», — и бабы в зале плакали. Потом вышла Ольга.

Она пела «Марсельезу» и «Отцвели уж давно хризантемы». Тот же голос, грудной, тёплый, с хрипотцой. То же тёмно-красное «пролетарское» платье с высоким воротом. Те же бабы в зале — нет, другие, но так же — замолкали, когда она пела, и кидали на сцену — не шапки, как солдаты, а платки. Ольга поклонилась — низко, небрежно, умело. И, выпрямляясь, нашла глазами Лену у колонны. И чуть кивнула. Как кивают партнёрше.

Лена не ответила. Но и не отвернулась.

Посылку принесли, когда она вернулась домой.

Почтальон — старый, в форменной шинели почтового ведомства с заклеенными пуговицами, на которых были орлы, — стоял у калитки и разговаривал с Фёклой, и, увидев Лену, снял фуражку.

— Барышне Трофимовой. Елене Петровне, — сказал он. — Из Харбина. Шла три недели, через Иркутск, через Читу. Чудом дошла, барышня, — поезда-то нынче… — Он протянул пакет. — Распишитесь. Тут.

Пакет был небольшой, плоский, в плотной коричневой бумаге, перевязанный крест-накрест бечёвкой, запечатанный сургучом — тёмно-красным, с оттиском печатки: две буквы, переплетённые вензелем. «Е. Г.»

Лена расписалась. Руки у неё не дрожали. Она проверила.

Адрес отправителя на обёртке был написан его почерком — острым, наклонным, адвокатским: «Харбин, Пристань, Китайская ул., д. 23. Е. С. Гомаровский». Китайская улица. Пристань. Тот самый адрес, обрывок которого она нашла в золе камина тридцать первого января: «…Харбин, Пристань, Китайская ул., д…». Значит, это был — адрес. Не черновик чужого письма. Его адрес. И он написал его — тогда, перед отъездом, — и сжёг. А теперь написал снова. На посылке.

Она поднялась в мезонин, заперлась на крючок и развязала бечёвку.

Внутри, в мягкой серой бумаге, в которую в Петербурге заворачивали дорогие покупки в Гостином дворе, лежало три вещи.

Флакон. Хрустальный, гранёный, с притёртой пробкой, с бело-голубой этикеткой, на которой изящными буквами было написано: «Guerlain. L'Heure Bleue». Её духи. Её — с декабря, с того дня, когда она стала краситься перед визитами в номер четырнадцатый: кольдкрем Брокара, рисовая пудра, румяна, сурьма, помада «Кармен», и — «L'Heure Bleue». Голубой час. Флакон, который он подарил ей тогда, кончился в середине января — она нарочно не экономила, будто хотела, чтобы он кончился поскорее, — и она не купила новый. В Томске их больше не было. Их не было нигде, наверное, — во всей Сибири, — кроме Харбина.

Платок. Шёлковый, японский, тонкий, как паутина, большой, — цвета слоновой кости, с лиловыми птицами. Журавлями — нет, цаплями, длинноногими, длинношеими, летящими по шёлку косым клином. Она развернула его — и узнала. Не платок — птиц. Такие же птицы — лиловые на слоновой кости — были на китайской шали, которую он подарил ей в июле, в Лагерном саду, после того как прогнал пьяных солдат, назвав фамилию с ремня, и сказал: «Это и есть власть». Шаль она отдала Фёкле в ноябре — на платок, Фёкла носила её по праздникам. А птицы — вернулись. Из Харбина. На японском шёлке.

И карточка.

Плотная, кремовая, с золотым обрезом. На ней — его рукой, острым, наклонным почерком, тремя строчками:

«Двадцать лет — хороший срок. Е. Г. Харбин, 14 февраля 1918».

И больше ничего.

Ни «поздравляю». Ни «помню». Ни «приезжайте». Ни «я жду». Ни слова о том, как он доехал, как живёт, где служит, что видит. Ни слова о ней. Ни слова о себе. Три строчки. «Двадцать лет — хороший срок».