Доктор Живая

— Ваш терапевт… — сказал он. — Тот, что меня слушал. Он — из Ковно. Ты знала?

— Знаю. Сегодня сказал.

— Скажи ему… — Отец помолчал. — Нет. Ничего не говори.

И ушёл.

Ференц узнал о мире от своих.

Он пришёл вечером из казарм, позже обычного, — и Лена, сидевшая на кухне с Фёклой, услышала, как он долго стоит в сенях, не снимая шинели. Потом он вошёл в кухню — в шинели, в кепи, со снегом на плечах, — и встал у печки, и лицо у него было растерянное и светлое, как у ребёнка, которому сказали, что завтра Рождество, а он не знает, верить или нет.

— Мир, — сказал он. — Мир. Австрия — Россия — мир. Война — нет. — Он подумал, подбирая слова. — Пленный — домой. Можно. Обмен. Договор. — Он посмотрел на Лену. — Я — домой. Можно.

— Вы поедете? — спросила Лена.

Ференц молчал. Долго. Смотрел на печку, на огонь за заслонкой.

— Дома — кайзер, — сказал он наконец. — Карл. Новый. Старый — умер. Новый — тоже кайзер. Граф. Помещик. Поп. — Он загибал пальцы. — Я — батрак. Мой отец — батрак. Его отец — батрак. Граф Эстерхази. Земля — его. Я — домой, и опять — батрак. — Он покачал головой. — Здесь — революция. Земля — крестьянам. Декрет. Я видел. Я — красный. — Он коснулся повязки на рукаве. — Я — здесь.

Фёкла слушала это, сидя на лавке, с чашкой в руках, и Лена видела, как у неё дрогнули губы.

— Дурак, — сказала Фёкла. — Мать-то, небось, ждёт. Матери-то — всё одно, какая власть. Ей сын нужен.

Ференц понял слово «мать». Повернулся к Фёкле. Посмотрел на неё бледными глазами.

— Мать — нет, — сказал он. — Мать — умер. Пятнадцатый год. Я — в плену. Письмо — потом. Через Красный Крест. — Пауза. — Мать — нет.

Фёкла поставила чашку. Встала. Подошла к Ференцу — маленькая, сгорбленная, ему по плечо, — и, не говоря ни слова, стала снимать с него шинель. Как снимают с ребёнка. Сначала один рукав, потом другой. Отряхнула снег. Повесила на гвоздь. Потом сняла с него кепи. Потом посадила его на лавку, к печке, и налила ему щей.

Ференц сидел и ел щи, и не поднимал головы.

А вечером, за роялем, он играл — и не печальное. Впервые. Он играл что-то быстрое, огненное, с перебивами, с притопами — чардаш, сказал потом отец, когда Лена ему описала, венгерский танец, — и скрипка его не плакала, а смеялась, и хохотала, и кружилась, и Фёкла на кухне, Лена слышала, притоптывала валенком.

— Хоть похабный, — сказала Фёкла, когда скрипка смолкла, — да мир. Слава Тебе, Господи. Мужики вернутся. Наши-то, с фронта. Хоть кто-нибудь вернётся.

Она перекрестилась на Казанскую в углу. А потом, подумав, — на дверь гостиной, за которой сидел Ференц.

13.2. Сын лейтенанта Шмидта

Он приехал пятого марта, с востока, с иркутским поездом, и в тот же день о нём знал весь город.

Он вышел на перроне Томска-I — Лена потом слышала это от трёх разных людей, и все трое рассказывали одинаково, с теми же подробностями, будто видели своими глазами, хотя видел, вероятно, один, — вышел из вагона третьего класса, молодой, лет двадцати пяти, высокий, тонкий, в чёрной кожанке, перетянутой ремнём, в матросской бескозырке с ленточками, на которой золотом было написано «Очаков», в галифе и в жёлтых американских ботинках на толстой подошве, каких в Томске никто никогда не видел. Через плечо — маузер в деревянной кобуре. В руке — портфель. Крокодиловой кожи, с медными застёжками, — портфель, какой мог бы быть у Гомаровского.

Он остановил на перроне первого попавшегося красногвардейца и спросил, где ревком.

А через полчаса стоял в приёмной ревкома, в губернаторском доме, перед Беленцом, и, сняв бескозырку, говорил:

— Товарищи. Я — Шмидт. Сын. Сын лейтенанта Шмидта.

И в приёмной стало тихо.

Лейтенанта Шмидта знали все. Даже Фёкла. В ноябре девятьсот пятого года, в Севастополе, лейтенант Шмидт поднял на крейсере «Очаков» красный флаг и отправил телеграмму царю: «Командую флотом. Шмидт». Его расстреляли весной девятьсот шестого на острове Березань — вместе с тремя матросами, — и он стоял перед расстрелом без повязки, и, говорили, сказал матросам: «Умрём, как подобает». Его портреты продавали в киосках весь семнадцатый год. Его имя носили улицы, клубы, корабли. Керенский шёл за его гробом, когда прах перевозили из Березани в Севастополь, в мае семнадцатого. О нём писали стихи.

И вот перед ревкомом стоял его сын.

— Я — чрезвычайный уполномоченный, — сказал сын лейтенанта Шмидта, расстёгивая портфель. — Центросибири. По изъятию излишков ценностей у буржуазии Сибирских губерний — для нужд обороны Социалистического Отечества. — Он достал бумагу и положил на стол перед Беленцом. — Вот мандат.

Мандат был на бланке «Центросибири» — Центрального исполнительного комитета Советов Сибири, который сидел в Иркутске. С печатью. С подписями. С грифом «Совершенно секретно» и «Оказывать всемерное содействие». Печать, если присмотреться, была немного кривая, и в слове «Сибири» одна буква — «б» — была перевёрнута. Но никто не присматривался.

Беленец прочёл мандат. Медленно, тяжело, шевеля губами. Поднял глаза на сына лейтенанта Шмидта. И в его тяжёлом, широком, непроницаемом лице, — говорили потом, — что-то дрогнуло.

— Шмидт, — сказал Беленец. — Сын. Лейтенанта.

— Да, товарищ.

— Я в девятьсот шестом сидел в Бутырках, — сказал Беленец. — Когда его… когда отца вашего… Мы в камере пели. «Вы жертвою пали». Всю ночь.

Сын лейтенанта Шмидта опустил голову. Плечи его вздрогнули.

— Спасибо, товарищ, — сказал он глухо. — Спасибо.

Ему дали кабинет. В губернаторском доме, на втором этаже, — бывший кабинет вице-губернатора, с камином, с дубовыми панелями, с большим письменным столом, обитым зелёным сукном. Ему дали автомобиль — тот самый, реквизированный у Второва, единственный в городе исправный, на котором ездил Беленец. Беленец отдал ему автомобиль сам: «Вам нужнее. Вам ездить». Ему дали двух красногвардейцев для охраны. И Очумелова — для сопровождения, как знатока города: Очумелов знал, у какого купца сколько и где спрятано.

А вечером было заседание ревкома, и сын лейтенанта Шмидта сидел за длинным столом, покрытым красным сукном, рядом с Беленцом. А по другую руку от него — Лена узнала это потом, от самого отца, который рассказывал, глядя в сторону, с красными ушами, — по другую руку от него сидел отец. Член ревкома. Профессор. Пётр Сергеевич Трофимов.

— Он рассказывал про отца, — говорил потом отец. — Про лейтенанта. Как тот учил его маленького вязать морские узлы. Как читал ему Гюго. «Отверженных». Как в последний раз они виделись — в Очаковской тюрьме, перед судом, — и отец сказал ему: «Сын, живи так, чтобы мне не было за тебя стыдно». И он заплакал. Прямо на заседании. И мы все… — Отец замолчал. — Я тоже, Леночка. Я тоже. Я вспоминал девятьсот шестой. Как мы в Томске узнали про Березань. Как я пришёл домой… — Он осёкся. — Неважно. Я плакал. Я сидел рядом и плакал. И вспоминал «Очаков».

Два дня сын лейтенанта Шмидта изымал излишки.

Он ездил по городу на автомобиле Второва — с откинутым верхом, в мартовскую слякоть, в бескозырке «Очаков», с маузером через плечо, — и за ним бежали мальчишки, и бабы выходили на крыльцо, и лавочники закрывали лавки. Рядом с ним сидел Очумелов, с бантом, и показывал дорогу. «Вот здесь, товарищ уполномоченный, пароходчик Мельников. У него в подполе — я доподлинно знаю — сундук. Серебро. От покойной матушки». «Вот здесь — хлеботорговец Кухтерин. У него — золото. В печке, за изразцами. Я, как бывший служащий старого режима, — знаю».

Автомобиль останавливался. Сын лейтенанта Шмидта входил в дом. Предъявлял мандат. Говорил — негромко, проникновенно, с печальной улыбкой, — о немцах под Псковом, об опасности, о том, что революции нужны средства на оборону, что каждый, кто любит Россию, — а он видит, что хозяин любит Россию, — должен сейчас отдать излишки. Добровольно. Под расписку. Расписки он писал на бланках «Центросибири», красивым почерком, с подписью «Чрезв. уполномоч. Шмидт».

И ему отдавали.

Отдавали — Лена потом не могла этого понять, сколько ни думала, — отдавали больше, чем могли бы отнять силой. Пароходчик Мельников отдал серебро из подпола — сам, своими руками, вынес, кряхтя, сундук. Хлеботорговец Кухтерин разобрал изразцы в печке. Вдова золотопромышленника отдала жемчуг. Аптекарь Шульц — отец Лениного однокурсника, разорившийся, — отдал последние три червонца, которые хранил на чёрный день, и плакал. Отдавали, потому что он был — сын лейтенанта Шмидта. Потому что «Очаков». Потому что Березань. Потому что — немцы под Псковом. Потому что он говорил так печально и так проникновенно и смотрел так честно серыми глазами из-под ленточек бескозырки.

Кошеварова отдала серьги.

Это Лена знала точно — от самой Кошеваровой, которая рассказывала об этом на «внеочередном вторнике» дамского комитета, промокая глаза кружевным платочком, — ещё до того, как сын лейтенанта Шмидта уехал на Тайгу.

— Фамильные, — говорила Кошеварова. — Бабушкины. Изумруды. Мне их на свадьбу… А он вошёл — такой молодой, такой бледный. В бескозырке. «Очаков». Я как увидела «Очаков» — у меня сердце… Я ведь в пятом году, девочкой ещё… то есть молодой дамой… я ведь его портрет в спальне держала! Лейтенанта! Муж ревновал. — Она всхлипнула. — А тут — сын. Живой. В моей гостиной. Пьёт мой чай. И говорит: «Зинаида Павловна, немцы под Псковом. Россия в опасности. Ваш вклад…» — И я сняла. Сама. Прямо из ушей. Он не просил серьги — он просил «что можете». А я сняла серьги. — Она подняла заплаканные глаза. — Это ведь на оборону, правда? Это же против немцев? Против кайзера?

Дамы молчали.

Нехлюдов сдал подстаканник. Серебряный, старинный, с вензелем, — единственная вещь, оставшаяся у него от матери, княгини, — сдал «как толстовец, по совести». «Собственность есть зло, — объяснял он потом Лене на улице, сияя. — Лев Николаевич учил: отдай. Я отдал. Мне легко. Мне так легко, барышня, вы не представляете! Я отдал серебро сыну героя на защиту Отечества!» И тут же, через минуту, со слезами: «Но ведь подстаканник — мамин. Мама из него пила чай. Каждое утро. Тридцать лет».

Очумелов козырял сыну лейтенанта Шмидта при каждом выходе из автомобиля и при каждом входе в автомобиль.

На третий день, седьмого марта, утром, сын лейтенанта Шмидта сказал Беленцу, что едет на станцию Тайга — встречать подкрепление из Иркутска. Отряд. Матросов. Для изъятия ценностей в уездах. Взял автомобиль Второва — с ценностями, уже упакованными в два мешка и сундук Мельникова, «для отправки в Иркутск, в Центросибирь, под охраной», — и уехал. Один. Без красногвардейцев. Без Очумелова.

И больше не вернулся.

Автомобиль Второва нашли к вечеру того же дня у станции Тайга — брошенный, с пустым баком, с откинутым верхом, полный талого снега. Ни мешков, ни сундука, ни сына лейтенанта Шмидта. Бескозырку «Очаков» нашли на сиденье. Под бескозыркой лежала расписка на бланке «Центросибири»: «Получено от Томского ревкома: автомобиль — 1 (один). Возвращаю. С революционным приветом. Шмидт».

А вечером из Омска, а потом из Новониколаевска, а потом из Красноярска пришли телеграммы — ревком запросил по проводу, и ответы посыпались один за другим. В Омске в феврале был сын лейтенанта Шмидта — в бескозырке, с мандатом, — и изъял излишки у купцов на сорок тысяч. В Новониколаевске — тоже сын лейтенанта Шмидта, но другой: рыжий, низенький, в студенческой тужурке, — изъял на двадцать. В Красноярске — третий: этот назвался внуком, но его не поймали тоже.

По Сибири гуляли трое сыновей лейтенанта Шмидта. Как минимум.

Лена узнала всю историю от отца, поздно вечером седьмого — накануне своего двадцатилетия.

Он пришёл домой — не за бельём, а просто так, впервые за две недели, — сел за стол в столовой, под лампу, и рассказал. Всё. Про Березань, про морские узлы, про «Отверженных», про «живи так, чтобы мне не было за тебя стыдно». Про то, как он сидел рядом и плакал. Про автомобиль и бескозырку. Про три телеграммы.

Он рассказывал, глядя в сторону, в угол, на граммофон, которого никто никогда не заводил, — и уши у него были красные, как у мальчишки, пойманного на краже яблок.

А Лена слушала — и смеялась.

Она не могла остановиться. Она смеялась так, как не смеялась с декабря, — нет, с ноября, с октября, с того вечера в августе, когда они с отцом разоблачили «тибетского врача Цоя» и шли домой и хохотали всю дорогу. Она смеялась до слёз, до колик, держась за живот, сидя на стуле и раскачиваясь, — и Фёкла выглянула из кухни с испуганным лицом, и Ференц выглянул из-за двери гостиной, — а она смеялась и не могла остановиться.

— «Получено от ревкома: автомобиль — один. Возвращаю», — повторяла она, задыхаясь. — «С революционным приветом». Папа! Папа! «Возвращаю»!

И отец, глядя на неё, сначала сидел с красными ушами. Потом губы у него дрогнули. Потом он снял очки. Потом — засмеялся тоже. Тихо сначала, потом громче, потом — взахлёб, кашляя, задыхаясь, вытирая глаза ладонью, — и они смеялись вдвоём, отец и дочь, за столом в столовой, под лампой, и Фёкла стояла в дверях кухни и крестилась, и Ференц стоял в дверях гостиной и не понимал, но улыбался.

— Он плакал, — говорил отец, задыхаясь. — Леночка, он плакал. Настоящими слезами. Про морские узлы. Я… я ему платок дал! Свой платок! Он его тоже… тоже, наверное… изъял…

— «Излишки», — сказала Лена. — Твой платок был излишком.

— Беленец, — сказал отец, — Беленец ему автомобиль отдал. Сам. «Вам нужнее». А сам — пешком теперь. Второй день пешком ходит. В ревком. Через всю площадь. И все смотрят.

И они снова хохотали.

Потом смех кончился. Как кончается дождь — сразу. Отец вытер глаза, надел очки. Лена отдышалась. Они сидели за столом и смотрели друг на друга. И Лена увидела его лицо — худое, серое, с запавшими щеками, с мокрыми от смеха глазами, — и ей стало его так жалко, так нестерпимо жалко, что заболело в груди.

Он был честный. Он был добрый. Он плакал рядом с самозванцем, потому что вспомнил девятьсот шестой и Березань. Он отдал самозванцу свой платок. Он верил — всему: «Очакову», мандату с перевёрнутой буквой, «Государству и революции», «передышке», «временно». Он верил, потому что был честный, а честные верят. Марья Павловна сказала: «Честные сейчас хуже всего». Может быть. Но сейчас, за столом, под лампой, с мокрыми от смеха глазами, — он был просто отец. Её отец. Который смеялся над собой вместе с ней.

И Лена поняла — не головой, а чем-то другим, тем, чем понимала, приятен человек или нет, чем узнавала ложь в «Государстве и революции», — что это последний раз. Что больше они так смеяться не будут. Никогда. Что это — последнее тёплое, что между ними будет. Она не знала, почему так решила. Но знала.

Она встала, обошла стол и поцеловала его в макушку — в седые редкие волосы, пахнущие табаком и сургучом, — как он целовал её в лоб, когда она была маленькая.

Отец замер.

— Леночка, — сказал он.

— Ничего, папа, — сказала она. — Ничего. Просто так.

И ушла наверх.

А в мезонине она долго сидела у окна и смотрела на ночной Томск, на мокрые крыши, на лужи, в которых отражались два фонаря, — и думала о сыне лейтенанта Шмидта. О том, что он, в сущности, сделал то же самое, что делали все в этом году. Взял чужое имя. Чужой мандат. Чужое прошлое — «Очаков», Березань, героя. И пошёл изымать излишки. Как ревком. Как Очумелов. Как сам лейтенант Шмидт, может быть, — кто знает, каким он был на самом деле, этот лейтенант? Как мама в легенде Марьи Павловны.

Все носили чужие имена. И все во что-то верили. А кто-то в это время уезжал на Тайгу с мешками.

Лена подумала о Гомаровском. Он бы оценил. Он бы сказал: «Талантливый молодой человек. Я бы взял его в помощники».

Она поймала себя на этой мысли — и рассердилась на себя. И легла спать.

13.3. Декрет о социализации женщин

Листок принесла Кошеварова — в тот же «внеочередной вторник», на котором рассказывала про серьги.

«Внеочередные вторники» дамского комитета собирались теперь не по вторникам — по вторникам Зинаиду Павловну вызывали в жилкомиссию, где Швондер уплотнял её особняк на Миллионной, — а когда придётся, и не в особняке, а в маленькой гостиной генеральши Перфильевой на Белозерской, в деревянном доме с мезонином, который был так стар и так мал, что жилкомиссия его пока не замечала. В гостиной было тесно, жарко, пахло нафталином, валерьянкой и вчерашними пирогами, и на стенах висели фотографии генерала Перфильева во всех чинах — от подпоручика до генерал-лейтенанта, — и под каждой фотографией горела лампадка, как под иконой.

Лену позвала Кошеварова. Лена приходила на «вторники» с лета — по старой памяти, из вежливости, потому что Зинаида Павловна знала маму и говорила о ней загадками, — и сидела в углу, и молчала, и слушала, как дамы обсуждают декреты, цены, уплотнение, Керенского, которого нет, и Учредительное собрание, которого тоже нет. Это было похоже на Чехова. На «Три сестры» — «В Москву, в Москву!». Только вместо Москвы у дам был Петербург девятьсот тринадцатого года, и они так же знали, что никогда туда не вернутся.

В этот раз Кошеварова пришла последней. Она вошла, как входила всегда, — величественно, с креном, — в каракулевой шубе, без серёг (мочки ушей у неё были голые, розовые, с дырочками, и она всё время трогала их пальцами), — и, не снимая шубы, остановилась посреди гостиной и подняла над головой лист бумаги.

— Дамы, — сказала она. Голос у неё дрожал. — Дамы. Вы должны это знать. Вы обязаны.

Это был листок — серый, гектографированный, с бледными лиловыми буквами, расплывшимися от сырости. Такие листки Лена видела в декабре на студенческой сходке, в январе — в губкоме. Их печатали на гектографе: желатиновая масса в противне, лист с текстом, написанным особыми чернилами, прижимали к массе, а потом снимали оттиски — тридцать, сорок, пятьдесят, пока не бледнело совсем. Этот был, видимо, сороковой.

Кошеварова передала его генеральше. Генеральша надела лорнет. Прочла первые строки — и выронила лорнет.

Листок пошёл по рукам.

Лена получила его последней — из рук жены ветеринара, которая держала его двумя пальцами, как дохлую мышь, и, отдавая, сказала шёпотом: «Читайте, Леночка. Вы медичка. Вам — можно».

Наверху, крупно, было напечатано:

«ДЕКРЕТ об отмене частного владения женщинами».

И дальше — пунктами. Лена читала и не верила. Читала — и начинала понимать.

«…Законный брак, имевший место до последнего времени, несомненно является продуктом того социального неравенства, которое должно быть с корнем вырвано в Советской Республике…»

«…С 1 марта 1918 года все женщины в возрасте от 17 до 32 лет изъяты из частного владения и объявляются достоянием (собственностью) народа…»

«…Распределение и пользование экземплярами отчуждённых женщин производится Советом анархистов…»

«…Каждый мужчина, желающий воспользоваться экземпляром общенародного достояния, должен представить удостоверение от фабрично-заводского комитета о своей принадлежности к трудовой семье…»

«…Срок пользования — не более трёх часов в сутки…»

«…Женщины, не подчинившиеся сему декрету, объявляются саботажницами и привлекаются к ответственности…»

И подпись внизу — неразборчивая. И место: «Саратов».

Лена дочитала. Подняла глаза.

Гостиная генеральши Перфильевой была похожа на палату в нервном отделении после того, как сообщили о пожаре. Генеральша сидела в кресле под фотографией генерала-подпоручика и обмахивалась веером, хотя было не жарко, а душно. Её компаньонка — старая дева, сухая, как вобла, лет пятидесяти, — стояла у окна и молилась шёпотом. Жена податного инспектора плакала. Жена ветеринара — полная, румяная, лет тридцати — сидела на диване и, шевеля губами, что-то высчитывала на пальцах.

А Кошеварова стояла посреди гостиной, в каракулевой шубе, с голыми мочками, и говорила:

— …и вот я спрашиваю вас, дамы: что дальше? Что дальше? Сначала — серьги. Потом — особняк. Потом — мы. Мы сами! Как серьги! Как подстаканник Дмитрия Ивановича! «Экземпляры»! Вы слышите — «экземпляры»! По ордеру! По удостоверению фабзавкома! Три часа в сутки! — Голос её взлетел до визга. — Три часа! Как в бане!

— Зинаида Павловна, — сказала генеральша из кресла. — Зинаида Павловна, надо телеграфировать.

— Кому?

— Керенскому.

— Керенского нет, — сказала жена податного инспектора сквозь слёзы. — Его нет с октября.

— Тогда — Учредительному собранию.

— Его тоже нет.

— Тогда — архиерею!

Кошеварова открыла рот, чтобы ответить, — и посмотрела на листок, который Лена держала в руках. На слово «ордер». И вдруг побледнела — вся, сразу, от лба до подбородка, — схватилась рукой за горло, качнулась, — и стала падать. Медленно, величественно, с креном, как падает корабль, получивший пробоину ниже ватерлинии.

Лена поймала её. Она была ближе всех. Она подхватила Кошеварову под мышки — тяжёлую, мягкую, пахнущую духами и нафталином, — и опустила на ковёр, и расстегнула ей шубу, и воротник, и стала искать пульс. Пульс был — частый, слабый, но был. Обморок. Вазовагальный. Ничего страшного. Медичка в ней работала сама, как работала у постели отца: голову ниже, ноги выше, воздух, нашатырь.

— Нашатырь! — сказала Лена. — У кого-нибудь есть нашатырь?

Нашатырь был у компаньонки. В флакончике, в сумочке, вместе с молитвенником. Лена поднесла его к носу Кошеваровой, и та чихнула, и открыла глаза, и посмотрела на Лену снизу вверх, мутно, — и сказала слабым голосом:

— Леночка. Вам же — двадцать. Завтра. Вы — подпадаете.

И снова закрыла глаза.

Жена ветеринара на диване наконец досчитала.

— Тридцать два, — сказала она вслух, растерянно. — Мне в июне — тридцать два. Значит, с первого марта… и до июня. — Она посмотрела на дам. На лице у неё было выражение, которого Лена не могла разобрать. — Три месяца. Только три месяца. А потом — уже не подпадаю.

Она замолчала. И Лена увидела — с изумлением, с ужасом, со смехом, который подступил к горлу и который она едва удержала, — что жена ветеринара не может решить, рада она или в ужасе. Что на её румяном, круглом, тридцатиодногодичном лице борются обе эти вещи сразу — и ни одна не побеждает.

Дмитрий Иванович Нехлюдов пришёл на «вторник» с опозданием, — его звали иногда как единственного мужчину, «для солидности», — и застал дам над листком, а Кошеварову — на диване, с мокрым полотенцем на лбу.

Он прочёл листок. Медленно, внимательно, шевеля бородой. Дочитал. Положил на стол. И сказал — тихо, торжественно, почти с удовлетворением:

— Лев Николаевич предупреждал.

Все посмотрели на него.

— «Крейцерова соната», — сказал Нехлюдов. — Девяностый год. «Половая любовь есть зло». Лев Николаевич писал: брак — это узаконенный разврат. Мужчина владеет женщиной, как вещью. Как собственностью. — Он поднял палец. — И вот — они это поняли. Большевики. Анархисты. Неважно. Они поняли, что брак — это собственность. И они отменили собственность. — Он помолчал. — Только они не поняли главного. Лев Николаевич говорил: надо отменить не собственность на женщину. Надо отменить — само желание. Половую любовь. Совсем. Стремиться к целомудрию. Даже в браке. — Он вздохнул. — А они — наоборот. Они национализировали. — Голос его дрогнул. — Национализировали половую любовь.

И Нехлюдов заплакал — и одновременно, Лена видела, был почти счастлив, как на иордани, как с декретом о церкви. Потому что Лев Николаевич опять оказался прав.

— Дмитрий Иванович, — сказала генеральша из кресла. — Вы-то чему радуетесь?

— Я не радуюсь, — сказал Нехлюдов, утирая слёзы бородой. — Я плачу. Я — и то, и другое. Как всегда.

Очумелову листок попал в руки тем же вечером — кто-то из дам, кажется, жена податного инспектора, отнесла его в милицию «для сведения властей», — и на следующее утро Очумелов уже действовал.

Лена узнала об этом от Фёклы, которая узнала от молочницы, которая узнала от дворника губернаторского дома. Очумелов, получив листок, долго его изучал. Потом — по свидетельству дворника — спросил у Елдырина, что такое «экземпляр общенародного достояния». Елдырин не знал. Потом Очумелов вызвал писаря и продиктовал ему распоряжение.

Распоряжение называлось: «О составлении предварительного списка граждан женского пола в возрасте от 17 до 32 лет по вверенному району».

«…ввиду поступления сведений о возможном введении декрета об отмене частного владения женщинами, — диктовал Очумелов, — и во избежание беспорядка и неразберихи при распределении в случае, если вышеозначенный декрет дойдёт до Томской губернии, предписываю участковым составить предварительный список означенных граждан с указанием возраста, адреса, семейного положения и… — он подумал, — и наружности. На всякий случай. Список хранить в секрете. Очумелов».

Список составили за два дня. В нём было четыреста двенадцать фамилий. Лена была в нём под номером двести шестым: «Трофимова Елена Петровна, 19 лет (с 8 марта — 20), дочь члена ревкома, студентка, незамужняя, проживает на Воскресенской горе, наружность — брюнетка, глаз косит (левый)».