Доктор Живая

Она протянула лист Швондеру.

Швондер прочёл. Дважды. Потом ещё раз — губами. Потом аккуратно сложил лист и положил в свою коричневую папку.

— Хорошо, — сказал он. — Мезонин мы снимаем с учёта. Временно. До дезинфекции. — Он повернулся к молодому человеку с блокнотом. — Запиши: мезонин — санитарно неблагополучен, заключение лаборатории. — Потом снова к Лене. — Но столовая — подлежит. Столовая не заразна?

Лена подумала.

— Столовая — нет, — сказала она.

Отступать дальше было нельзя.

Мадьяра вселили через три дня.

Его привела та же женщина в кожаной куртке, с папкой, — двадцать первого, утром, когда отец уже сидел в подушках и читал гранки Беленца. Мадьяр стоял в сенях, в серо-голубой шинели, в кепи с наушниками, с вещевым мешком за спиной, с короткой своей винтовкой на ремне и со скрипичным футляром под мышкой, — высокий, худой, рыжеусый, с бледными голубыми глазами и с лицом таким спокойным, будто его привели не в чужой дом, а в казарму, где ему предстояло прожить год.

— Ференц, — сказал он, коснувшись пальцами кепи. — Ференц Ковач. — И добавил, старательно, по-русски, с сильным акцентом, будто выучил наизусть: — Я не мешать. Я тихо.

Лена узнала его сразу.

Это был тот самый мадьяр — рыжеусый, молодой, — который в ночь на двадцать шестое января стоял у стены в квартире кооператора, когда Очумелов читал фамилии, и стряхнул со штыка снежную шапку на ковёр. Она запомнила его лицо — одно из немногих в ту ночь, — потому что он один из всех смотрел не на депутатов и не на неё, а в окно, на снег, и лицо у него было скучающее и печальное, как у человека, который думает о чём-то очень далёком.

Он её тоже узнал. Она видела, как дрогнули его бледные глаза, когда он увидел её на лестнице. Потом он опустил глаза и снова коснулся пальцами кепи.

— Я не мешать, — повторил он.

Его поселили в столовой. Не в самой — в смежной маленькой комнате, за столовой, бывшей гостиной, где стоял старый рояль, на котором никто не играл с тех пор, как Лена бросила уроки в двенадцать лет, — а отца перенесли из столовой в его кабинет, на кушетку. Ференц поставил свою винтовку в угол, рядом с роялем. Повесил шинель на гвоздь. Положил вещевой мешок под кушетку, которую ему дали. И сел на кушетку, и сидел, положив руки на колени, и смотрел на рояль.

Фёкла ходила мимо и крестилась ему в спину.

— Немец, — шептала она Лене на кухне. — Пленный. Антихрист. Из тех, что наших в окопах травили. — Потом подумала. — Худой какой. Не кормят их, что ли, в ихней Красной гвардии? — И в обед поставила перед ним миску щей с говяжьей костью, той, что оставалась от бульона для отца, и хлеба, и стояла над ним, скрестив руки, пока он ел, и смотрела, как он ест, — быстро, жадно, низко наклонившись над миской, как едят солдаты, — и, когда он доел и поднял на неё бледные глаза и сказал «спасибо, мать», — Фёкла поджала губы, отвернулась и ушла на кухню. И там, Лена слышала, долго сморкалась.

Вечером Ференц открыл скрипичный футляр.

Скрипка была старая, тёмная, с трещиной на деке, заклеенной чем-то, и со струнами, одна из которых была явно не скрипичная, а от чего-то другого, толще и темнее. Он настраивал её долго, тихо, склонив рыжую голову к грифу, — а потом заиграл.

Лена сидела в кабинете у отца, при лампе, и считала ему пульс. И замерла.

Он играл что-то, чего она никогда не слышала. Не вальс, не романс, не «Марсельезу». Что-то медленное, тягучее, печальное, с переливами, с какими-то странными, не русскими поворотами, — что-то, от чего сжималось горло, как от «Вы жертвою пали» в поезде с Тайги. Скрипка плакала. Ференц играл, сидя на кушетке у рояля, в одной гимнастёрке, с закрытыми глазами, и за окном шёл снег, и в углу стояла его короткая винтовка.

Отец открыл глаза.

— Это венгерское, — сказал он тихо. — Народное. Я слышал в Вене, в девятьсот третьем. Там цыгане играли так. — Он помолчал. — Он, наверное, по дому тоскует.

Фёкла стояла в дверях кухни и слушала, и лицо у неё было неподвижное, жёлтое, старое, и по щеке текла слеза, и она её не вытирала.

На следующее утро Ференц сидел за обеденным столом в столовой — на скатерти с бахромой, у граммофона, которого никто никогда не заводил, — и чистил винтовку. Разобрал затвор, разложил части на газете, макал тряпочку в масло, протирал. Масло пахло на весь дом. Фёкла увидела это — и встала в дверях, уперев руки в бока.

— Это что? — сказала она. — На скатерти? Ружьё? Где люди едят?

Ференц поднял голову, посмотрел на неё бледными глазами, не понимая.

— На скатерти, — сказала Фёкла. — Где хлеб. Хлеб — святое. А ты — ружьё.

Ференц посмотрел на скатерть. На газету. На затвор. Потом снова на Фёклу. И вдруг понял. Покраснел — весь, до корней рыжих волос, как краснеют рыжие, — вскочил, собрал части винтовки в газету, вместе с маслом, с тряпочкой, прижал к груди и ушёл к себе за рояль. И больше никогда не чистил винтовку на обеденном столе. Он чистил её на полу, у рояля, подстелив свою шинель.

Ночью Лена поднялась в мезонин, заперла дверь на крючок, отодвинула медведей, открыла нишу.

Всё было на месте. Золото. Коробочка. Думка. Облигации. Керенки. Конверт со снимками. Протокол. Она пересчитала свёртки, как Коротков пересчитывал спички, — один, два, три… — и все были на месте. Ни одного не хватало.

Но теперь в доме был чужой. С винтовкой. Из того самого отряда, который разгонял думу, протокол которой лежал в нише поверх золота. Тихий, рыжий, играющий на скрипке, краснеющий от Фёклиного выговора, — чужой.

И Лена вспомнила голос — тот, в ухо, на перроне, второго января: «Когда будут обыски — а они будут, весной, — не прячьте её в сундук. Вешайте на гвоздь в сенях, рядом с Фёклиным тулупом. Никто не ищет золото в сенях».

Мамина шуба висела в сенях на гвозде, рядом с Фёклиным тулупом, с того самого дня. Лена послушалась его в первый же вечер.

Она закрыла нишу, повесила медведей и долго стояла перед ними, держа руку на раме.

Он был прав. Он всегда был прав. Его не было — а он всё ещё был прав. Это было невыносимо.

12.6. Отечество в опасности

Газету принёс Ференц.

Он принёс её вечером того же дня, двадцать второго, — вернулся из своего отряда, из казарм на Иркутском тракте, где интернационалисты жили в бывших военных складах, в шинели, запорошенной снегом, и, сняв кепи в сенях, достал из-за пазухи сложенный вчетверо лист и протянул Лене. Молча. Будто знал, что это нужно отдать именно ей, а не отцу.

Это был экстренный выпуск «Знамени революции» — томской большевистской газеты, — на одной стороне листа, на серой бумаге, жирным шрифтом. Наверху, через всю полосу, крупно:

«СОЦИАЛИСТИЧЕСКОЕ ОТЕЧЕСТВО В ОПАСНОСТИ!»

Лена прочла это стоя, в сенях, при свете керосиновой лампы, которую держала Фёкла.

Немцы наступали. Восемнадцатого февраля, после того как переговоры в Брест-Литовске прервались — Троцкий объявил «ни мира, ни войны» и уехал, — германская армия двинулась по всему фронту. Без сопротивления. Фронта не было: старая армия разбежалась, новой ещё не было. Немцы шли по железным дорогам, занимали город за городом — Двинск, Минск, Полоцк, Режицу, — шли к Пскову, к Ревелю, к Петрограду. Говорили, что они берут города с горсткой солдат на дрезине. Говорили, что в одном городе вокзал занял немецкий фельдфебель с четырьмя рядовыми.

И Совнарком обращался к народу.

Лена читала пункты декрета. Все силы и средства страны — на революционную оборону. Защищать каждую позицию до последней капли крови. Железнодорожникам — уничтожать пути при отступлении. Буржуазию — в батальоны рытья окопов, под надзором красногвардейцев, сопротивляющихся — расстреливать. Издания, противодействующие обороне, — закрывать.

И восьмой пункт.

Лена перечитала его трижды.

«Неприятельские агенты, спекулянты, громилы, хулиганы, контрреволюционные агитаторы, германские шпионы расстреливаются на месте преступления».

На месте. Без суда. Без следствия. Без адвоката, без прокурора, без присяжных. На месте.

Она стояла в сенях, держа газету, и смотрела на это слово — «на месте», — и ей казалось, что буквы шевелятся, как палочки Коха под микроскопом.

— Барышня, — сказала Фёкла. — Чего там? Война опять?

— Война, Фёкла.

— Немцы? — Фёкла перекрестилась. — Опять? Так ведь мир же был? Ведь перемирие в декабре было? Петр Сергеич радовались — мир, говорили, мир, как обещали…

— Немцы, — сказала Лена.

Ференц стоял у вешалки, в гимнастёрке, со своим кепи в руках, и смотрел на неё бледными глазами. Он не понимал по-русски почти ничего, кроме «хлеб», «спасибо», «товарищ» и «я не мешать». Но слово «немцы» он понял. И слово «война». Лицо у него было — как в ночь разгона, когда он смотрел в окно на снег: далёкое, печальное, усталое.

Он был австро-венгерский подданный. Пленный. Его взяли в плен в пятнадцатом году — Лена узнала потом — в Карпатах, и с тех пор он был в Сибири: в лагере под Омском, потом в Томске, на работах, потом — в Красной гвардии, потому что там кормили. Немцы, которые шли сейчас на Петроград, были его союзниками. Его армия. Его кайзер — нет, не его, у него был свой император, австрийский, старый, недавно умерший, — но союзник. И он стоял в сенях профессорского дома в Томске, с русской красногвардейской повязкой на рукаве, и смотрел, как русская барышня читает о том, что его союзники наступают на её столицу.

— Ференц, — сказала Лена. — Вы понимаете? Немцы. Наступают. На Петроград.

Он кивнул.

— Я понимать, — сказал он медленно. — Я — не немец. Я — мадьяр. — Он подумал, подбирая слова. — Мадьяр — не любить немец. Немец — не любить мадьяр. Я — красный. — Он коснулся повязки на рукаве. — Я — против. Все — против. Война — плохо. Я хотеть домой.

И, коснувшись пальцами кепи, ушёл к себе, за рояль.

Через несколько минут оттуда донеслась скрипка. То же самое — медленное, печальное, венгерское.

Отец читал декрет, сидя на кушетке в кабинете, в очках, при лампе.

Он читал его долго — дольше, чем нужно было, чтобы прочитать один лист. Лена стояла у двери и смотрела на него. Она видела, как он читает первые пункты — с интересом, хмурясь, кивая. Видела, как он дошёл до пятого — буржуазия в окопы, сопротивляющиеся расстреливаются, — и как у него дрогнули губы. Видела, как он дошёл до восьмого.

Он не поднял глаз.

— Это война, — сказал он. Тем голосом. Сухим, ровным. — Леночка, это война. Немцы под Псковом. Если они возьмут Петроград — всё кончится. Революция кончится. Всё, что мы… — Он остановился. — В войну так всегда. При любой власти. Военно-полевые суды. Расстрел на месте. При Керенском — помнишь? — восстановили смертную казнь на фронте. Марья Павловна плакала тогда, ты рассказывала. Это — война.

— При Керенском был военно-полевой суд, — сказала Лена. — Суд, папа. Трибунал. Офицеры. Протокол. Приговор. А здесь — «на месте». Кто решает, что человек — спекулянт? Кто решает, что он «контрреволюционный агитатор»? Красногвардеец с винтовкой? Конопатый, который крестился на иордани? Или Очумелов?

Отец молчал.

— А я, папа? — сказала Лена. Она подошла ближе. — Я — контрреволюционный агитатор? Я перепечатала Гиппиус. Двести экземпляров. Ты знаешь. Ты положил один в карман. Рядом со списком. — Голос у неё дрогнул. — Меня можно — на месте?

— Лена, не говори глупостей.

— Это не глупости! — Она сама испугалась своего крика — и не остановилась. — Это написано! Здесь! «Контрреволюционные агитаторы расстреливаются на месте»! Я — агитатор! Я была секретарём на подпольном заседании думы! Это — контрреволюция, по-вашему! Ты сам меня выпустил — оттуда, из квартиры кооператора, — а если бы там был не ты, а этот, в кожанке, с маузером? Он бы меня выпустил? Или — на месте?

Отец снял очки. Положил газету на одеяло.

— Это при царе так было? — сказала Лена тише. — При Плеве? При Столыпине? Мама за это бросала бомбу — за то, чтобы людей расстреливали на месте? За «столыпинские галстуки»? За военно-полевые суды? Мама за это пошла на каторгу — за то, чтобы вы потом сделали то же самое, только с красным бантом?

— Мама бы поняла, — сказал отец.

Он сказал это тихо, но твёрдо. Не глядя на неё.

— Мама бы поняла, Лена. Она знала, что такое война. Она знала, что такое… — Он запнулся. — Она знала, что иногда нужно убить. Чтобы… Она сама… — И замолчал.

— Мама была эсеркой, — сказала Лена. — Мама бы стояла с теми, кого вы разогнали. С Михайловым. С Якушевым. С бурятами. С Учредительным собранием. Марья Павловна говорит — мама была как Перовская. Перовская убила царя — за свободу. Не за то, чтобы на месте!

— Ты ничего не знаешь о маме, Лена.

Отец сказал это — и сам, кажется, испугался.

Лена видела, как изменилось его лицо. Как будто он сказал то, что держал за зубами восемнадцать лет, и оно вырвалось само, как кровь горлом при кавернах, — и он не успел остановить. Он смотрел на неё без очков, близорукими, беззащитными глазами, и в этих глазах было что-то, чего она никогда в них не видела. Страх. Не за себя. За неё. Или — перед ней.

— Ничего, — повторил он, уже тише, почти шёпотом. — Ничего не знаешь.

— Тогда расскажи.

Отец молчал.

— Расскажи мне, папа. — Лена опустилась на колени у кушетки, взяла его руку — горячую, сухую, в жёлтых пятнах. — Расскажи, что я не знаю. Про Вольфа. Про стекло. Про Болото. Про то, почему Фёкла говорит «барыня тоже» и не договаривает. Про то, почему ты говоришь «я не сужу, Катя». Что я не знаю о маме? Расскажи.

Отец смотрел на неё долго. Очень долго. Его рука в её руке была неподвижна.

Потом он надел очки.

— Потом, — сказал он. — Потом, Леночка. Когда кончится война. Когда… — Он отвёл глаза. — Когда будет время. Я обещаю.

— Ты всегда говоришь «потом».

— Да, — сказал отец. — Я всегда говорю «потом».

И отвернулся к стене.

Лена стояла на коленях у кушетки, держа его руку, которую он не отнимал, но и не сжимал в ответ, — и чувствовала, как что-то внутри неё, что держалось весь этот год, весь месяц, все эти ночи у постели, — что-то тихо и окончательно надламывается. Как надламывается сухая ветка под снегом: без звука, без треска, — просто в какую-то секунду она уже не держит.

«Ты ничего не знаешь о маме».

Это было самое страшное, что он сказал ей за всю жизнь. Страшнее, чем «караул устал», страшнее, чем «гражданка Трофимова, техническая служащая, — свободна». Потому что за этим не было ничего. Пустота. Как за медведями в нише, до того, как она положила туда золото.

Она не знала, что там. Она знала только, что там что-то есть.

Марья Павловна пришла на следующий день, двадцать третьего, утром.

Она пришла с банкой мёда — гречишного, тёмного, в глиняном горшке, обвязанном холстиной, — и с узелком, в котором были сухари. Мёд, сказала она, от знакомых эсеров из Семилужков; сухари — сама сушила. «Для Петра Сергеевича. От плеврита. Мёд с редькой — лучшее средство, у нас на Мальцевской так лечили». Она стояла в сенях, высокая, прямая, в своей енотовой шубе, в мужском треухе, со стриженой седой головой, и не раздевалась.

— Я ненадолго, — сказала она. — Я только узнать.

Лена провела её в кабинет.

Отец сидел на кушетке — ему было лучше, он сидел уже второй день, — в халате, в пледе, в очках, с гранками Беленца на коленях. Увидев Марью Павловну, он поднял голову и снял очки. Она остановилась на пороге.

Они не виделись с декабря. С Чрезвычайного съезда — нет, раньше, — с ноября, с выборов в Учредительное собрание, когда отец агитировал за список номер три, а Марья Павловна — за список номер два. И с тех пор между ними было: разгон Учредительного собрания, разгон думы, ночь на двадцать шестое, человек в кожанке, Очумелов со списком, двадцать арестованных депутатов, которых Марья Павловна знала всех по именам. Двое бурятов, которые всё ещё сидели. «Расстреливаются на месте».

— Пётр Сергеевич, — сказала Марья Павловна. — Здравствуйте. Я слышала, вы больны. Я принесла мёд.

— Марья Павловна, — сказал отец. — Спасибо. Садитесь.

Она не села. Поставила горшок с мёдом на стол, рядом с гранками. Узелок с сухарями — рядом. И стояла. Прямая, как палка.

— Как вы себя чувствуете?

— Лучше. Лена выходила. — Отец попытался улыбнуться. — Она у меня врач. Почти.

— Да, — сказала Марья Павловна. — Она в мать.

Пауза. Долгая.

— Вы читали вчерашнее? — спросила Марья Павловна. — Декрет?

— Читал.

— «Расстреливаются на месте». — Она произнесла это ровно, без выражения, как произносят диагноз. — Я двадцать лет просидела в царских тюрьмах, Пётр Сергеевич. Я видела военно-полевые суды девятьсот шестого года. Я видела, как вешали в Иркутске — я рассказывала Лене. Тогда хоть был суд. Плохой, скорый, неправый, — но суд. А теперь — на месте.

— Это война, Марья Павловна. Немцы под Псковом.

— Немцы под Псковом, — повторила она. — Да. Потому что вы сами открыли им дорогу. Вы развалили армию. Вы разогнали Учредительное собрание, которое могло бы… — Она остановилась. — И теперь вы подпишете с ними мир. На любых условиях. Вы отдадите им Украину, Польшу, Прибалтику, Финляндию — всё. Вы это знаете. Ленин этого хочет. Он требует мира любой ценой.

— Это передышка, — сказал отец. — Мы выиграем время. Германия сама рухнет — там тоже будет революция. Через полгода, через год. А мы — сохраним Советскую власть. Это главное.

— Это — предательство, — сказала Марья Павловна.

Она сказала это тихо и отчётливо. Слово упало в кабинет, как камень в колодец.

— Это предательство, Пётр Сергеевич. Предательство России. Предательство союзников. Предательство всех, кто погиб на этой войне — трёх миллионов. Предательство Учредительного собрания, которое единственное имело право решать о мире. И — предательство революции. Потому что революцию делали не для того, чтобы отдать полстраны кайзеру и получить взамен вашу власть.

Отец побелел. Лена видела, как у него на скулах выступили красные пятна — те самые, которые выступали на высоте жара.

— Марья Павловна, — сказал он. — Вы не понимаете…

— Я понимаю, — сказала Марья Павловна. — Я очень хорошо понимаю. Я понимаю, что вы — честный человек, Пётр Сергеевич. Я это знаю. Катерина Михайловна говорила мне: он лучше нас всех. Я помню. И я понимаю, что честные люди сейчас — хуже всего. Потому что честный человек верит. А когда честный человек верит в неправое дело — он делает его до конца. Без сомнений. С чистой совестью. — Она помолчала. — Подлец остановится, когда станет опасно. А честный — не остановится никогда.

Она взяла свой треух со стола — она положила его, войдя, рядом с мёдом, — и надела.

— Поправляйтесь, — сказала она. — Мёд с редькой. Три раза в день. Это помогает.

И вышла. Не попрощавшись. Мимо Лены в дверях — не взглянув на неё. Прямая, в енотовой шубе, широкой, чужой, с чужого плеча. Лена слышала, как она прошла через сени — твёрдо, по-мужски, ставя ногу ровно, — как хлопнула входная дверь, как заскрипел снег за калиткой и стих.

Отец сидел на кушетке и смотрел на дверь.

— Святая, — сказал он. Тихо. — Она — святая, Леночка. Марья Павловна. Я знаю. Катя говорила.

Пауза.

— Святые хуже всех, — сказал он. — Святые никогда не прощают. Им не надо — они безгрешные. Прощают только грешники. Те, кто сами… — Он не договорил.

Он взял горшок с мёдом. Развязал холстину. Понюхал — и Лена увидела, как у него дрогнуло лицо, как будто этот запах, гречишный, тёмный, деревенский, напомнил ему что-то давнее. Потом снова завязал холстину. Поставил горшок обратно. И не прикоснулся к нему больше.

Лена потом, вечером, доела этот мёд с редькой сама. Ложками, сидя на кухне у Фёклы, глядя в окно на снег. Мёд был сладкий, густой, горьковатый, — и она ела его и почему-то плакала.

А днём, двадцать третьего, на площади Революции, у бывшего губернаторского дома, у ревкома, шла запись в Красную армию.

Лена видела это из саней, когда ехала в клиники за кислородной подушкой — отцу она была уже не нужна, но её надо было вернуть. Площадь была полна народа — солдат, рабочих, мальчишек, мадьяр в серо-голубых шинелях, латышей, китайцев. У крыльца стоял стол, покрытый красным сукном, и за столом сидел человек в кожанке — тот самый, с маузером, из ночи разгона, — и записывал. Очередь шла от стола через всю площадь. Над столом висел плакат — свежий, ещё мокрый, кумачовый, с белыми буквами: «Социалистическое отечество в опасности! Все — на защиту революции!»

Первым в очереди, у самого стола, Лена увидела конопатого.

Того, с гармонью, из Ботанического сада. С иордани. Из ночи разгона. Он стоял у стола, держа шапку в руках, и что-то говорил человеку в кожанке, и тот записывал. А за спиной у конопатого висела гармонь — на ремне, через плечо. Он и в Красную армию шёл с гармонью.

Лена подумала, что он, наверное, запишется, и его отправят на фронт — на тот, на немецкий, под Псков, или на какой-нибудь другой, — и он будет там играть на своей гармони, и креститься под шинелью, и, может быть, убьёт кого-нибудь, а может быть, его убьют. И что она его больше никогда не увидит.

Она ошиблась. Она увидит его ещё раз. Но это будет не скоро.

12.7. Двадцать третье

Пирог Фёкла испекла «на всякий случай».

— По числу, — сказала она, ставя его на стол в столовой, под лампу, на скатерть с бахромой, ту самую, на которой Ференц чистил винтовку и с которой Фёкла потом три раза отстирывала масло щёлоком. — По числу, барышня. Двадцать третье февраля. Твоё число. Я двадцать лет на это число пеку. А что они там в ревкоме напутали — мне дела нет. Число — оно число и есть.

Пирог был с груздями. Постный. Как в прошлом году. Как всегда.

Лена смотрела на пирог и не знала, что сказать.

По числу — двадцать третье февраля. Её день рождения. Двадцать лет назад, в этот день — нет, не в этот, в тот, — она родилась на Болоте, в комнате с зелёным абажуром, под вальс тапёра снизу. Отец рассказывал про абажур, про вальс не рассказывал — про вальс она знала откуда-то сама, будто помнила. Двадцать третьего февраля. По старому стилю.

А по новому — двадцать третье февраля было сегодня. А её день — двадцать третье по-старому — наступит только восьмого марта. Через две недели. Те самые две недели, которых не было.

Значит, ей сегодня — ещё девятнадцать. Или уже двадцать? По числу — двадцать. По времени — девятнадцать. По Фёкле — двадцать. По декрету — девятнадцать. Лена посчитала на пальцах — и запуталась. Это была «Дьяволиада». Как у Короткова со спичками. Как у Очумелова с жалованьем за несуществующие дни.

А ещё — сегодня, двадцать третьего февраля по новому стилю, на площади Революции, у ревкома, записывали в Красную армию. И в Петрограде, писали в газетах, тоже. И по всей стране. Говорили, что этот день так и запомнят: день, когда родилась Красная армия.

Её день рождения — по числу — достался Красной армии.

— Садись, барышня, — сказала Фёкла. — Остынет.

Отец вышел к столу.

Он вышел сам — первый раз за восемь дней, — из кабинета, в халате, в пледе на плечах, держась за косяк, за стену, за спинку стула. Худой, бледный, с запавшими щеками, с отросшей седой бородой, в очках. Лена бросилась к нему — он отстранил её рукой, как отстранял, когда кашлял.

— Сам, — сказал он. — Сам, Леночка. Я — сам.

И сел. Медленно. Тяжело. Отдышался.

Фёкла внесла самовар. Ференц выглянул из-за двери гостиной, из-за рояля, — увидел пирог, отца, Лену, — понял, кажется, что что-то происходит, что-то семейное, — смутился и хотел скрыться. Отец его остановил.

— Ференц, — сказал он. — Садитесь. С нами. Пирог.

Ференц не понял. Отец показал на стул. Ференц понял — и покраснел — и сел, на край стула, в гимнастёрке, держа спину прямо, как на смотру.

Фёкла поставила перед ним тарелку. Отрезала пирога. Большой кусок, с краю, где больше груздей. Поджала губы и ушла за стаканами.

Отец налил себе чаю. Посмотрел на стакан. Потом — на Лену. Потом встал.

Он встал медленно, опираясь на стол обеими руками, — и Лена видела, как ему тяжело, как дрожат у него колени, как он бледнеет, — но встал. Потому что он всегда вставал, когда говорил что-нибудь важное. Студенческая привычка. С кружков. С диспутов. И двадцать лет — каждое двадцать третье февраля — он вставал за этим столом, поднимал стакан с чаем и говорил одно и то же.

Он поднял стакан.

— Выпьем, — сказал отец, — за то, чтобы Елена Петровна…

Он остановился.

Он смотрел на неё поверх стакана — и Лена видела, что он забыл. Не слова — слова он помнил. Он забыл, сколько ей лет. Он забыл, какое сегодня число. Он стоял, держа стакан с чаем, и смотрел на неё растерянно, как Коротков смотрел на сороковой коробок спичек.

— Леночка, — сказал он. — Тебе сегодня… — Пауза. — Двадцать? Или… Сегодня двадцать третье? Двадцать третье, да. Значит — двадцать. — Он нахмурился. — Нет. Подожди. По-старому — это… это будет восьмое. Восьмое марта. Значит, сегодня — ещё нет. Значит, тебе ещё… — Он замолчал. Снял очки. Потёр глаза. Надел. — Я запутался, Леночка. Прости. Я не знаю, сколько тебе лет.