Доктор Живая

— Напишите двойную дату, — сказала Лена. — Как в газетах. Пятое по-старому, восемнадцатое по-новому.

— Пробовал, — сказал Коротков. — Пробовал. Мне вернули. Сказали — контрреволюция. Старый стиль — это контрреволюция. Тогда я написал только новое — восемнадцатое. Мне вернули из казначейства — сказали: такого числа ещё не было, когда бумагу писали, это подлог. — Он закрыл папку. — Тогда я перестал ставить числа.

— Совсем?

— Совсем. — Коротков посмотрел на справку, которую начал для Лены, на пустое место после «февраля». — Я теперь пишу так: «Февраля сего года». Без числа. Пусть сами решают, какое было.

Он дописал справку: «Дана в том, что… февраля сего года». Промокнул. Подышал на печать — печать была старая, с орлом, у орла кто-то тщательно срезал перочинным ножом корону, и от этого орёл стал похож на ощипанную курицу, — и шлёпнул.

— Пожалуйста.

Лена взяла справку. И, уже взяв, не удержалась — кивнула на стену из спичечных коробков:

— А это?

Коротков посмотрел на коробки. Лицо его не изменилось. Только пенсне чуть дрогнуло на носу.

— Жалованье, — сказал он. — За январь.

— Спичками?

— Спичками. Сорок коробков. — Он поправил один коробок, который стоял чуть криво. — В кассе денег нет. Совнархоз реквизировал склад лавки Второва — там спички, мыло, гвозди, синька. Мыло роздали в продкоме, гвозди — в отдел ремонта, синьку — неизвестно кому. А нам, делопроизводителям, — спички. Из расчёта… — он подумал, — из расчёта, что коробок спичек на Базаре стоит сейчас рубль двадцать. Значит, сорок коробков — сорок восемь рублей. Моё жалованье — сорок восемь рублей. Всё правильно.

— А почему вы их не продадите? На Базаре?

— Продавал, — сказал Коротков. — Пошёл в субботу на Базар. Встал. А там стоят ещё двадцать человек из управы — со спичками. И продают по восемьдесят копеек. А потом — по пятьдесят. А потом пришёл милиционер и сказал, что торговля реквизированным имуществом — спекуляция, и забрал у троих. — Коротков помолчал. — Я ушёл. Я попробовал сдать их обратно в кассу. Сказал: выдайте лучше деньгами, когда будут. Касса не принимает. Касса говорит: жалованье выдано, расписка есть, вопрос закрыт. — Он снова поправил коробок. — Вот я их и держу. Здесь. Чтобы не потерять. Мне кажется — если я их унесу домой, то потеряю. А здесь они стоят. Видно. Сорок. Я их каждое утро пересчитываю.

Он взял один коробок, открыл, вынул спичку, посмотрел на неё — и аккуратно положил обратно.

— Иногда мне кажется, что их тридцать девять, — сказал он тихо, глядя на коробок. — Я пересчитываю — сорок. А мне кажется — тридцать девять. И что одного не хватает. И я его ищу. А он — здесь. Я его вижу. А мне всё равно кажется, что его нет. Как пятого февраля. Оно — было же. Я помню. Я ждал его. Я в тот день должен был… — Он замолчал. — Неважно. А его — нет.

Лена смотрела на него.

Она смотрела, как медичка, — и видела. Неподвижный взгляд. Однообразные, навязчивые движения рук: поправить коробок, пересчитать, поправить. Застывшее лицо. Мысль, которая ходит по кругу и не может выйти. Она видела это в клиниках, в нервном отделении, у профессора, который читал им курс психиатрии, — там был один такой: бывший почтовый чиновник, который считал письма. Он считал их день и ночь, письма, которых не было, и всегда одного не хватало. Его привезли в шестнадцатом. Он до сих пор лежал в клиниках, и до сих пор считал.

— Вам надо отдохнуть, — сказала она. — Взять отпуск. Хотя бы неделю.

— Отпуск, — сказал Коротков. — Да. Я подавал. Мне сказали: подайте с указанием дат. С какого числа по какое. — Он посмотрел на неё поверх пенсне, и в его водянистых глазах на секунду мелькнуло что-то живое — страх, отчаяние, просьба. — А какие даты я укажу? Какие? Кто мне скажет, какие даты теперь — настоящие?

Лена не знала.

Она вышла из управы на мороз и долго стояла на крыльце, держа в руке справку с датой «февраля сего года». Ей было его жалко — так жалко, что щипало в носу, — и смешно, и страшно, и она не могла разобрать, чего больше. Как у Потанина. Как с кухаркой Аграфеной. Как всё в этом году.

Через неделю она узнала, что Короткова увезли в клиники. В нервное отделение. Он пришёл утром в управу, сел за стол, пересчитал спички — и не нашёл сорокового коробка. Он искал его до вечера: под столом, в ящиках, в шкафу, в коридоре, в уборной для всех. Его нашли там же ночью, в комнате, — он сидел на полу среди бумаг и чиркал спички одну за другой, и складывал горелые в ряд, и говорил: «Пятое. Шестое. Седьмое. Восьмое…» — и так до тринадцатого. А потом начинал сначала.

Его положили в ту же палату, где лежал почтовый чиновник, считавший письма. Говорили, они подружились.

На стене управы, у входа, висел другой документ, о котором говорил тогда весь город.

Это был рапорт Очумелова.

Очумелов служил теперь при милиции ревкома — как служил при Комитете общественного порядка, при Совете, при думе, при всех, — и, как все служащие, получил в феврале жалованье за половину месяца: за пятнадцать дней, с четырнадцатого по двадцать восьмое. Получил — и написал рапорт. Рапорт был адресован в ревком, в губисполком, в комиссариат финансов и почему-то в губернский Совет крестьянских депутатов. Копию рапорта Очумелов вывесил у входа в управу, «для сведения трудящихся».

Лена прочла его в то же утро, выходя от Короткова.

«В Революционный комитет г. Томска. От заместителя начальника районной милиции Е. П. Очумелова. Рапорт. Сим довожу до сведения, что согласно декрета Совнаркома о введении западноевропейского календаря из февраля месяца сего года изъяты тринадцать дней, с первого по тринадцатое включительно. Однако же служба в оные дни во вверенном мне районе несомненно неслась, а именно: производились обходы, задержания, составлялись протоколы, ловились воры и спекулянты, коих в изъятые дни, как мне доподлинно известно, никто не отменял. Посему ходатайствую о выплате личному составу милиции жалованья за тринадцать изъятых дней, ибо работали в них, хоть их и не было, и тем приносили пользу революции. Заместитель начальника районной милиции Очумелов».

А через три дня рядом появился второй рапорт, того же Очумелова, — Лена прочла его, когда бежала мимо управы в клиники за лекарствами для отца:

«В Революционный комитет. Рапорт. Довожу до сведения, что отдельные несознательные элементы из числа старорежимного населения продолжают праздновать религиозные праздники по старому, отменённому стилю, а именно: Сретенье Господне 15 февраля и Агафью-коровницу 18 февраля, тем самым саботируя декрет о календаре и выражая скрытую контрреволюционную враждебность. Особо отмечаю случай служения молебна над коровой в хлеву на Воскресенской горе с участием попа и старухи с бидоном. Прошу принять меры. Очумелов».

Лена дочитала. Постояла. Потом засмеялась — громко, на всю улицу, так что прохожие обернулись, — и пошла домой, и смеялась всю дорогу, и не могла остановиться, и, только подходя к калитке, вдруг поняла, что уже не смеётся, а у неё дрожат губы.

Старуха с бидоном была Фёкла.

Фёкла, когда Лена ей рассказала, выслушала молча. Потом спросила:

— Это который? С бантом? Елисей Петрович? Петра Семёныча покойного сынок?

— Он.

— Ага, — сказала Фёкла. — Знаю. Петра Семёныча знала. Он у барыни бывал. — Она помолчала. — Ничего. Пусть пишет. Бог прочтёт.

И пошла доить Мадамку, которую окропили по-старому.

Через несколько дней, ночью, у постели больного отца, Лена села писать — она обещала Мышу записку для санитарного бюро о тифе, — и, написав первую фразу, остановилась. Она писала по-старому. С ятями, с твёрдыми знаками, с «i» десятеричным, как учили в Мариинской гимназии. Советские газеты печатались уже без ятей — по новой орфографии, по декрету. «Сибирская жизнь» — с ятями, но без твёрдого знака, который отменила ещё в сентябре из-за нехватки бумаги. В клиниках профессора писали по-старому. Отец писал по-новому — с декабря, из принципа, хотя рука сбивалась, и в его записках через слово стоял зачёркнутый ять.

Лена посмотрела на свою фразу. «Въ Заисточьи наблюдаются случаи сыпного тифа…»

Её рука была контрреволюционной. Сама. Без её ведома. Она писала, как писала двенадцать лет, и каждая буква «ѣ» под её пером была теперь — позиция. Выбор. Лагерь. Как бело-зелёный флаг. Как стихи Гиппиус на папиросной бумаге.

Она подумала — и не стала переписывать.

12.3. Болезнь

Отца привезли пятнадцатого, к вечеру, на санях ревкома.

Лена была дома — вернулась из управы и из клиник раньше обычного, потому что в клиниках кончился карбол и Мыш отпустил практикантов, — и увидела из окна мезонина, как у калитки остановились сани, крытые, с кожаным верхом, бывшие губернаторские, с гербом, замазанным краской, и как из них вылезли двое в шинелях и стали вытаскивать что-то длинное, завёрнутое в тулуп. Она не сразу поняла, что это отец.

Она сбежала вниз, как была, в домашнем платье, в туфлях, по снегу, — и увидела его лицо в отвороте тулупа: серое, мокрое, с запавшими глазами, с красными пятнами на скулах, с бородой, слипшейся от пота, без очков. Он был в сознании. Он посмотрел на неё мутно и сказал, сипло, с трудом:

— Леночка. Ничего. Простыл. Ничего.

И закашлялся.

Она слышала этот кашель — и узнала его, и у неё похолодело в животе. Это был не тот кашель, сухой, табачный, от донника, которым он кашлял всю зиму. Это был другой — глубокий, влажный, тяжёлый, с хрипом где-то внизу, справа, — кашель, который она слышала в клиниках, в терапевтическом отделении, у постелей, над которыми профессор на обходе молча качал головой.

— Сорок и две, — сказал один из шинелей, молодой, с испуганным лицом. — Мерили в ревкоме. Товарищ Беленец велел домой везти. Сказал — у него дочка доктор.

— Я не доктор, — сказала Лена. — Несите. Наверх. Нет — в столовую, на диван. Наверх не донесёте. Фёкла! Самовар! Воду! Простыни!

Фёкла уже стояла в сенях, с открытым ртом, и, услышав своё имя, перекрестилась и побежала.

Инфлюэнца. Это Лена поняла в первый же час, когда раздела его, обтёрла уксусом и послушала — у неё был свой стетоскоп, деревянный, купленный весной у вдовы того же приват-доцента, у которой она купила микроскоп. Инфлюэнца, которая ходила по городу с января, — в казармах, в теплушках, в очередях, в ревкоме, где спали вповалку на диванах и на полу, курили, не открывая окон, и ели что придётся. А на инфлюэнцу — плеврит. Справа, внизу. Она слышала шум трения плевры — тихий, сухой, как скрип снега под ногой, — и притупление звука, когда простукивала. И под всем этим — старое. То, о чём отец рассказывал как о смешном случае. Девяносто девятый год, Никитинская, каморка у вдовы, кровь на платке, врач, который отпустил его «до весны». Старый очаг в правой верхушке, обызвествлённый, спавший восемнадцать лет, — и теперь, под плевритом, под жаром, под инфлюэнцей, он мог проснуться.

Она знала, что это значит. Она видела это в клиниках.

Наутро пришёл терапевт из клиник — старый, седой, неторопливый, которого все звали «дедушкой», хотя он был всего на десять лет старше отца, — послушал, простучал, посчитал пульс, посмотрел мокроту, которую Лена собрала в баночку, и долго молчал, глядя в окно на снег.

— Режим, — сказал он наконец. — Покой. Тепло. Молоко. Креозот. Банки — можно. Компрессы. Кислород, если будет задыхаться, — пошлите в клиники, кислородную подушку дадим. Никаких заседаний. Никаких ревкомов. Никаких газет. — Он посмотрел на Лену поверх пенсне. — Вы понимаете, коллега?

Он сказал «коллега». Как Грамматикати. Лена кивнула.

— До весны, — сказал терапевт тихо, уже в сенях, надевая калоши. — До весны, коллега, будет ясно. Или туда, или сюда. Вы сами знаете.

Она знала. Она слышала эти слова — «до весны» — от отца. Он рассказывал, смеясь: врач в девяносто девятом году сказал ему «до весны», не чая, что он доживёт. А он дожил. Потому что пришла какая-то женщина — отец всегда говорил о ней коротко, неохотно, «одна знакомая», — и выходила его.

Лена взяла в клиниках отпуск на две недели. Мыш подписал, не спрашивая.

И стала выхаживать.

Она делала всё так, как учили. Она делала это лучше, чем учили, — потому что это был отец, и потому что она была лучшая на курсе, и потому что ей некуда было больше девать себя, своё тело, свои руки, свои ночи, — и она отдала всё это ему. Банки — она ставила их сама, стеклянные, медицинские, из клиник: обжигала изнутри спиртовым факелом, быстро, точно, и прижимала к его спине, худой, костлявой, с торчащими лопатками и позвонками, как ступеньки, — и банки присасывались с чмоканьем, и кожа под ними вздувалась лиловыми буграми, и он стонал сквозь зубы и говорил: «Изверг. Палач. Инквизиция», — и она смеялась, и он смеялся, и кашлял. Компрессы — водочные, на грудь, под вощёную бумагу и шерстяной платок; водку Фёкла достала у кого-то на Болоте за два червонца керенками и полфунта сахару. Креозот — в каплях, на молоке, горький, вонючий, от которого его тошнило. Молоко — от Мадамки, тёплое, парное, с мёдом. Бульон — Фёкла сварила курицу, единственную, старую, которая уже два года не неслась и которую берегли «на крайний случай». Крайний случай настал.

Ночами она сидела у дивана в столовой, при лампе, прикрученной до синего огонька, в маминой шубе на плечах, и слушала его дыхание.

Оно было частое, поверхностное, с хрипом. Иногда — она считала — тридцать в минуту, иногда — тридцать шесть. Пульс — сто десять, сто двадцать, на высоте жара — сто тридцать, нитевидный, сбивающийся. Температура — сорок, тридцать девять и восемь, к утру тридцать восемь, к вечеру снова сорок. Она записывала всё это в тетрадь. В ту самую — тетрадь наблюдений, которую не открывала с декабря, с того дня, когда написала в ней последнее «наблюдение продолжить?» и закрыла, потому что наблюдать себя больше не могла. Теперь она открыла её снова, на чистой странице, и стала наблюдать отца. Цифры. Только цифры. Пульс, дыхание, температура, мокрота. Это было легко. Это было то, что она умела. Это спасало.

Фёкла приходила ночью, в одной рубахе, со свечой, становилась в дверях столовой и смотрела. Долго. Потом говорила:

— Иди, барышня, поспи. Я посижу.

— Не надо, Фёкла.

— Иди. Ты на ногах не стоишь.

— Я стою.

Фёкла не уходила. Стояла в дверях со свечой, жёлтая, старая, похожая на икону. Однажды, на третью ночь, когда отец метался в жару и Лена меняла ему мокрую от пота рубашку, Фёкла сказала из дверей, тихо, не Лене, а будто себе:

— Барыня-то тоже. С корзиной. Каждый день, в полдень. На Никитинскую. Пешком. В любую погоду. — Пауза. — Он тогда тоже — вот так. Кашлял. Кровью. А она — с корзиной. Банки ставила. Креозот. Печку топила. Пол мыла. Всю зиму. — Пауза. — Выходила.

Лена замерла с мокрой рубашкой в руках.

— Мама? — спросила она. — Мама его выходила? В девяносто девятом? Он говорил — «одна знакомая»…

Фёкла посмотрела на неё. Долго. Со свечой.

— Знакомая, — сказала она. — Ага. — И перекрестилась. — Иди спать, барышня. Я посижу.

И больше ничего не сказала, сколько Лена ни спрашивала. Ни в ту ночь, ни потом.

А Лена сидела потом до утра у дивана, держа отца за руку — горячую, сухую, в жёлтых пятнах от реактивов, — и думала о маме. О маме, которая приходила в полдень с корзиной, пешком, по Никитинской, в любую погоду, и ставила банки, и топила печь, и мыла пол, и выходила его. Мама — каторжанка, героиня, эсерка, жертва острожная. Мама — с корзиной и с банками. Она не могла соединить эти два образа, как не могла соединить в январе больничную койку и штык. Они лежали в разных ящиках.

И ещё она думала — и от этой мысли у неё было странно, тепло и больно в груди, — что она делает сейчас то же самое. Банки. Креозот. Печку. Не зная. Восемнадцать лет спустя — то же самое, тем же движением, над тем же человеком. Как будто мамины руки нашли её руки и двигают ими.

На четвёртую ночь у отца был кризис.

Температура поднялась к полуночи до сорока и шести, пульс — сто сорок, дыхание — сорок. Он перестал узнавать её. Лена послала Фёклу в клиники за кислородной подушкой — Фёкла побежала в ночь, в метель, в одном полушубке, семидесятилетняя, и принесла через час, задыхаясь, с подушкой под мышкой, как с младенцем. Лена давала ему кислород — через воронку, подставленную ко рту, — и считала пульс, и обтирала уксусом, и меняла компрессы, и ничего больше сделать не могла. Это был кризис. Его надо было пережить. Тело само решало — туда или сюда.

И в бреду он заговорил.

Сначала — неразборчиво. Обрывки. Формулы — что-то про альбумин, про казеин, про белковые тела. Потом — фамилии, которых Лена не знала. Потом — вдруг ясно, отчётливо, громко, с той интонацией, с какой говорят живому человеку, стоящему в комнате:

— Катя.

Лена наклонилась к нему.

— Катя… — Он мотал головой по подушке, мокрые седые волосы прилипли ко лбу. — Катя, не ходи туда. Не ходи. Там Вольф. Он тебя… он… Не ходи туда, Катя!

— Папа, — сказала Лена. — Папа, это я. Лена.

Он не слышал.

— Стекло, — сказал он. — Стекло… Зачем стекло? Они смотрят… Катя, они же смотрят через стекло… — Он заплакал — во сне, в бреду, без слёз, только лицо скривилось, как у ребёнка. — Болото. Я на Болото не пойду. Не пойду туда. Я не могу туда… Катя, уйдём. Уйдём отсюда. Я тебя увезу. На кумыс. В степь. Там нет стекла…

Потом он затих. Только губы шевелились. Лена наклонилась ещё ниже — к самым губам — и расслышала:

— …я тебя не сужу. Я никогда… Я не сужу, Катя.

И больше ничего.

К утру температура упала. Сразу, обвалом, — с сорока и шести до тридцати шести и пяти, — и он весь покрылся потом, крупным, холодным, и Лена меняла рубашки одну за другой, три рубашки за час, и простыни, и он спал, и дыхание стало реже — двадцать четыре, двадцать, — и пульс — девяносто, восемьдесят шесть, ровный, наполненный. Кризис кончился. Тело решило — сюда.

Лена сидела у дивана, держа его руку, и плакала — первый раз с вокзала, с Грушницкого, с декабря, — плакала долго, беззвучно, не вытирая слёз, и слёзы капали на его руку, на жёлтые пятна от реактивов. Фёкла стояла в дверях и крестилась.

Утром, когда он проснулся — слабый, бледный, ясный, в очках, которые она ему надела, — Лена принесла ему бульону и, пока он ел с ложки, спросила:

— Папа. Кто такой Вольф?

Ложка остановилась на полпути.

Отец посмотрел на неё. Поверх очков. Долго. Тем взглядом, которым смотрел на неё всегда, особенно в последние годы, — будто сравнивал с кем-то. Потом опустил глаза в тарелку.

— Не знаю, — сказал он. — Какой Вольф?

— Ты говорил ночью. В бреду. «Катя, не ходи туда, там Вольф». И про стекло. И про Болото.

Отец доел бульон. Медленно. Ложку за ложкой. Потом отдал ей тарелку.

— Не помню, — сказал он. — Бред, Леночка. Ты же медик. При сорока шести человек может говорить что угодно. Про Вольфа, про стекло, про Наполеона. — Он слабо улыбнулся. — Я, может быть, Шиллера вспоминал. Или Вольфа, химика, — был такой, Вольф, в Лейпциге, у которого я хотел стажироваться в девятьсот третьем. — Он закрыл глаза. — Я устал. Я посплю.

Лена смотрела на него. Он лгал. Она знала, что он лжёт, — так же ясно, как знала по звуку при простукивании, где плеврит, а где здоровое лёгкое. Он лгал неумело, как лгут люди, которые не привыкли лгать, — слишком подробно, с лишними объяснениями, с химиком из Лейпцига, — и он знал, что она знает.

Она не стала спрашивать дальше.

Она поднялась в мезонин, раскрыла тетрадь наблюдений — ту самую, с пульсом и температурой отца, — и на полях последней страницы, мелко, карандашом, записала:

«Вольф. Стекло. Болото. “Я не сужу, Катя”».

Посмотрела на запись. И, подумав, приписала ниже, по-латыни, как пишут в истории болезни, когда диагноз не ясен:

«Diagnosis dubia. Наблюдение продолжить».

12.4. «Государство и революция»

Книгу принёс Беленец.

Он пришёл навестить отца на пятый день болезни — двадцатого, наутро после кризиса, — когда температура уже держалась ровно, тридцать семь и две, тридцать семь и четыре, и отец сидел на диване, обложенный подушками, в старом халате, в пледе, в очках, и капризничал, как все выздоравливающие: требовал газет, которые Лена прятала, и папирос, которые она отобрала. Беленец был председателем ревкома, человеком лет сорока, бывшим ссыльным, с тяжёлым, широким, непроницаемым лицом, в кожанке поверх косоворотки, — и в столовой, с её буфетом, граммофоном, которого никто никогда не заводил, и скатертью с бахромой, он выглядел, как медведь, забредший в гостиную. Он принёс отцу банку мёда — настоящего, алтайского, — и пачку бумаги, перевязанную бечёвкой.

— Вот, Пётр Сергеевич, — сказал он. — Чтобы не скучали. Из Петрограда прислали. Ильича новое. Ещё не издано — только готовят. Гранки. Для агитаторов, для губкомов, для своих. По одному экземпляру на губернию. — Он положил пачку на одеяло. — Говорят, это — главное. Там всё объяснено. Что мы делаем и зачем.

Отец взял пачку обеими руками. Бережно, как берут младенца. Развязал бечёвку. На верхнем листе, серой, рыхлой бумаге, крупно, типографским шрифтом, ещё не обрезанным, с полями для корректуры, было напечатано: «Н. Ленин. Государство и революция. Учение марксизма о государстве и задачи пролетариата в революции».

Лена видела, как у отца загорелись глаза.

Он читал весь день и половину ночи. Читал, не отрываясь, с карандашом, отмечая на полях, подчёркивая, ставя восклицательные знаки, — читал так, как, наверное, читал в девяносто пятом году на Шпалерной, в одиночке, «Анти-Дюринга». Он забыл про газеты и про папиросы. Он почти не ел. Лена дважды отбирала у него гранки и прятала, потому что у него поднималась температура — тридцать семь и восемь от одного волнения, — и дважды он находил их, и смотрел на неё жалобно, как ребёнок, у которого отобрали игрушку, и она отдавала.

На следующий вечер, двадцать первого, он протянул ей пачку.

— Прочти, — сказал он. — Леночка. Я прошу. Прочти. Ты говорила про Маха — что Мах честнее. Хорошо. Мах — это теория познания. Это про ощущения. А это — про жизнь. Про то, что мы делаем. Здесь — всё. Вся программа. — Он постучал пальцем по гранкам. — Ты спрашивала меня: зачем ЧК, зачем разгон, зачем цензура, зачем расстрел на месте. Здесь ответ. Здесь — почему всё это необходимо. И почему — временно. Прочти. А потом поговорим. По-настоящему. Как в ноябре обещали.

«Потом поговорим». Он сказал это ей в ноябре, у избирательного участка, над полбутербродом с салом, когда она сказала «Мах честнее». И они так и не поговорили. Три месяца.

Лена взяла гранки и унесла наверх.

Она читала всю ночь.

Она читала при лампе под зелёным абажуром, в маминой шубе на плечах, с ногами на стуле, — и сначала читала медленно, внимательно, честно, как читала учебник физиологии перед экзаменом: желая понять. Она хотела понять. Она хотела — она не призналась бы себе в этом, но это было так, — она хотела, чтобы отец оказался прав. Чтобы в этой серой рыхлой пачке был ответ. Чтобы можно было прочитать и сказать: да, я понимаю, это страшно, но это нужно, и это временно, и потом будет хорошо. Ей очень хотелось, чтобы потом было хорошо.

К двум часам ночи она поняла, что не понимает.

Не потому, что было трудно. Было не трудно — было даже легко, ясно, гладко, с цитатами из Маркса и Энгельса на каждой странице, с объяснениями, с примерами — Парижская коммуна, 1871 год, Франция. Она не понимала другого. Она не понимала, чего хочет автор.

Он писал — на одной странице, — что государство есть «продукт и проявление непримиримости классовых противоречий», машина для угнетения одного класса другим, и что оно должно быть уничтожено. И что оно «отомрёт». Он цитировал Энгельса про «отмирание», много раз, с восторгом. Он писал, что пролетариату нужно государство только «отмирающее», такое, которое «немедленно начинает отмирать и не может не отмирать». Он писал — и Лена подчеркнула это, и перечитала три раза, — «пока есть государство, нет свободы. Когда будет свобода, не будет государства».

И это было хорошо. Это было почти то, что говорил Кропоткин. То, что говорили анархисты, которых отец всю жизнь презирал. То, что говорила когда-то мама — Марья Павловна рассказывала, что мама на каторге спорила с марксистками и называла себя «ничьей».

А на другой странице — через десять страниц, через двадцать — он писал, что старую государственную машину надо «сломать», «разбить», — и тут же, сразу, построить новую. Диктатуру пролетариата. Которая будет «подавлять» сопротивление эксплуататоров. Организованное насилие. Вооружённый народ. Централизм. Строжайшую дисциплину. Учёт и контроль — «всё общество будет одной конторой и одной фабрикой с равенством труда и равенством платы».

Одной конторой. Лена вспомнила Короткова за стеной из спичечных коробков. Одной фабрикой.

Она читала дальше. Армию и полицию — «особые отряды вооружённых людей» — заменит «вооружённый народ». Чиновников — выборные, сменяемые в любое время, с жалованьем «не выше заработной платы рабочего». Парламент — «говорильню» — заменят работающие учреждения, которые сами пишут законы и сами их исполняют.