Доктор Живая

Он стоял, снимая калоши, в старой бобровой шубе, в которой ходил, кажется, ещё при Александре Третьем, и был необыкновенно возбуждён. На левом рукаве шубы у него была нашита траурная лента — широкая, креповая, чёрная, — а лицо сияло так, как сияло на иордани.

— Барышня Трофимова! — Он схватил её руку обеими своими. — Вы слышали? Вы слышали, что они сделали?

— Кто?

— Они! Совнарком! Двадцатого января! Декрет! Об отделении церкви от государства и школы от церкви! — Нехлюдов задыхался от счастья. — Вы понимаете? Вы понимаете, что это значит? Это значит — Синод больше не государственное учреждение! Это значит — попы больше не чиновники! Это значит — никто больше не может отлучить человека от церкви по указу! Лев Николаевич! — Голос его сорвался. — Его отлучили в девятьсот первом году, по определению Синода, как чиновника, как… как неблагонадёжного. А теперь — нет Синода! То есть он есть, но он — никто! Он — частное общество! Как кружок любителей пения! — Он засмеялся, мокро, по-стариковски. — Вы понимаете? Лев Николаевич победил! Через семнадцать лет! Через восемь лет после смерти! Большевики исполнили завет Толстого!

— А лента? — спросила Лена, глядя на его рукав.

Нехлюдов посмотрел на ленту. Лицо его мгновенно изменилось — из сияющего стало скорбным, губы задрожали, глаза наполнились слезами.

— Шингарёв, — сказал он. — И Кокошкин. Фёдор Фёдорович. Я знал его. Мы вместе были в партии, в центральном комитете, в пятом году… Он был — ум. Он был — совесть. Он писал положение о выборах. В Учредительное собрание. Он создал этот закон, по которому всех выбрали. И его закололи. Большевики. В постели. — Нехлюдов вытер глаза рукавом — тем, на котором была лента. — Звери. Звери, барышня. Изверги.

— Те же самые, — сказала Лена. — Которые исполнили завет Толстого.

Нехлюдов открыл рот. Закрыл. Посмотрел на неё растерянно, как ребёнок, которому показали, что левая рука и правая — его собственные.

— Да, — сказал он наконец. — Да. Те же. — Он подумал. — Но это ведь… это ведь можно и так и так. Добро и зло — в одном и том же. Лев Николаевич говорил… — Он оборвал себя. — Нет. Не буду. Я, знаете, плачу и радуюсь. С утра. Плачу — и радуюсь. Одновременно. Жена говорит — это нервы. А я думаю — это и есть жизнь.

И пошёл к Потанину, в калошах, забыв их снять.

Последней в тот день пришла Кошеварова.

Зинаида Павловна вошла в сени, как входит в гавань корабль после бури: величественно, медленно, с креном. В каракулевой шубе, в шляпе с вуалеткой, с огромной корзиной в обеих руках, накрытой полотнищем — бело-зелёным, шёлковым, с бахромой, — флагом дамского комитета, который в августе поднимали над библиотекой, а потом хранили в шкафу у Кошеваровой «до лучших времён». Лучшие времена, по её мнению, наступили.

— Пироги, — объявила она. — Для депутатов. С капустой, с грибами, с рыбой. Рыба — нельма, настоящая, с Оби, мне привезли. И ватрушки. Господа депутаты, вы же не ели, вы же с дороги, я знаю, я вижу! — Она сдёрнула флаг с корзины, и по сеням поплыл запах печёного теста и рыбы, такой густой и прекрасный, что буряты в комнате у Потанина обернулись. — Мы, дамы, не можем голосовать в думе. Но мы можем кормить тех, кто голосует. Это наш вклад в народоправство.

— Зинаида Павловна, — сказала Лена, — флаг…

— Что флаг? — Кошеварова посмотрела на полотнище, которое держала в руке, как полотенце. — Флаг чистый. Я его стирала. В щёлоке. Он для того и есть, чтобы служить делу. — Она понизила голос. — А вы знаете, Леночка, что открытие назначено на первое февраля? Уже нашли зал, уже ставят стулья. Я обещала принести скатерти. И цветы — хотя где сейчас взять цветы? Бумажные, наверное. Как в марте.

— Его не откроют, — сказала Лена.

Кошеварова посмотрела на неё. Улыбка у неё на лице не исчезла, но застыла, как застывает вода, когда на неё дохнёт мороз.

— Почему?

— Потому что Совет не допустит.

— Ну что вы, — сказала Кошеварова. — Ну что вы, Леночка. Это же дума. Это же выбранные люди. Это же… — Она замолчала. Потом улыбнулась снова, шире. — Ну, мы посмотрим. Скатерти я всё равно принесу.

Лена смотрела ей вслед — как она идёт в комнату к Потанину, с корзиной, с бело-зелёным флагом через руку, большая, тёплая, пахнущая пирогами и духами, — и думала, что все здесь знают. Якушев знает: потому и держит руку в кармане на браунинге. Депутаты знают: потому и ходят к Потанину, как ходят к причастию перед операцией. Михайлов знает — он видел запертые двери Таврического и свежий караул с пулемётом. Даже Нехлюдов, наверное, знает, где-то в глубине, под своим «плачу и радуюсь». Даже Кошеварова — потому и улыбается так широко.

Все знают, что думу не откроют. И все делают вид, что не знают. И ставят стулья. И несут скатерти. И пекут пироги с нельмой. И получают благословение от глухого старика, который благословляет кухарку.

И она — тоже. Она стояла у двери с тетрадью и вела список приходящих, «для истории», и знала. Знала лучше всех — потому что в голове у неё говорил спокойный насмешливый голос: «Я бы поставил на последнюю неделю января. Если хотите, можем пари».

Она не стала с ним спорить. Она записала в тетрадь последнее имя за этот день — «Кошеварова З. П., пироги» — и поставила номер. Тридцать первый.

11.6. Ночь на двадцать шестое

Двадцать пятого января к вечеру мороз отпустил — до двадцати, — и пошёл снег. Крупный, мягкий, тихий, он падал на город отвесно, без ветра, и засыпал следы, крыши, приказы ревкома на стенах, списки «У. С.» рядом с ними, — засыпал всё ровно, без разбора, как засыпают могилу.

Частное совещание депутатов назначили на восемь.

Это было не заседание — заседание было назначено на первое, и до первого оставалась неделя, — а именно совещание, частное, как подчёркивал Якушев: собрались члены думы, приехавшие в город, чтобы обсудить порядок открытия, регламент, выборы президиума, вопрос о фракциях. Ничего противозаконного. Люди сидят и разговаривают. Собрались в большой квартире на втором этаже каменного дома недалеко от Почтамтской, где квартировал один из томских кооператоров, — две смежные комнаты, двери между ними сняли с петель, внесли стулья, какие нашли, — венские, кухонные, табуретки, — поставили в конце стол, накрыли его зелёным сукном с ломберного столика. На столе — лампа, графин с водой, колокольчик. Колокольчик принёс Якушев. Он считал, что без колокольчика заседание — не заседание.

Пришло человек шестьдесят. Шубы свалили в передней горой, до потолка. Буряты сидели в халатах, якуты сняли дохи и остались в расшитых бисером рубахах, киргиз так и не снял малахая. Михайлов сидел в первом ряду в своих тайгинских валенках. Лена сидела сбоку от стола, за маленьким столиком у окна, с тетрадью и «Ватерманом», — она была секретарём, как на всех съездах семнадцатого года, и Якушев, увидев её, кивнул ей так, будто она была частью мебели, необходимой для заседания, как колокольчик.

Окна были занавешены. Не наглухо, но занавешены.

Говорили до половины двенадцатого. О регламенте — долго, скучно, с поправками и поправками к поправкам, с голосованием. О президиуме — горячее: эсеры хотели председателем Якушева, областники — кого-то своего, «национальности» требовали товарища председателя от себя и грозили уйти. О том, как быть, если Совет не позволит открыть думу первого. Об этом говорили меньше всего. Об этом говорили так, как говорят у постели больного о том, что он, может быть, умрёт, — вполголоса, не глядя друг на друга, и быстро переходили на другое.

Лена записывала. Стенографией, быстро, привычно. Она писала и думала о том, что пишет это, может быть, для никого. Протокол заседания, которое никто не прочтёт. Как протоколы Учредительного собрания, которые, говорил Михайлов, остались лежать в Таврическом на председательском столе, и наутро их смела уборщица.

В половине двенадцатого в передней позвонили.

Звонок был длинный, настойчивый, — так звонят не гости. Все замолчали. Якушев, стоявший у стола с колокольчиком в руке, медленно опустил колокольчик на сукно — тихо, чтобы не звякнул. Кооператор, хозяин квартиры, пошёл открывать. Лена видела, как у него дрожат руки, когда он поправлял пенсне.

Дверь открылась — и в переднюю, а потом в комнаты, хлынул холод, снег и люди.

Их было человек двадцать. Красногвардейцы в шинелях и полушубках, в папахах, с красными повязками, с винтовками, на штыках таял снег. И с ними — другие: в серо-голубых, чужих, не русских шинелях, в кепи с наушниками, с другими, не русскими винтовками, коротенькими, — мадьяры. Пленные из интернационального отряда. Они вошли молча, как входят в чужой дом, где уже бывали, и встали вдоль стен, и посмотрели на бурятов в халатах с тем же любопытством, с каким буряты смотрели на них.

У одного из мадьяр, молодого, с рыжими усами, на штыке висела снежная шапка, и он стряхнул её на ковёр, и снег растаял.

Впереди шёл человек в кожанке, с маузером в деревянной кобуре на боку, — Лена его не знала. Молодой, бритый, с невыспавшимся злым лицом. Он оглядел комнату, стулья, стол с зелёным сукном, колокольчик, бурятов, якутов, Якушева, Михайлова в валенках, — и сказал громко, отчётливо, как читают по бумажке, хотя бумажки у него в руках не было:

— По постановлению Томского губернского Совета рабочих, солдатских и крестьянских депутатов собрание так называемой Сибирской областной думы объявляется контрреволюционным сборищем и распускается. Члены думы, присутствующие здесь, подлежат задержанию до выяснения. Сопротивление бесполезно. Прошу не двигаться с мест.

Никто и не двигался.

Якушев стоял у стола, белый, с рукой в кармане пальто — Лена видела эту руку, видела, как она сжата там, в кармане, на браунинге, — и смотрел на человека в кожанке. Секунду. Две. Лена считала, не замечая, что считает: три, четыре. Потом рука Якушева медленно вышла из кармана — пустая — и легла на зелёное сукно рядом с колокольчиком.

— Я протестую, — сказал Якушев. Голос у него был ровный, только чуть выше обычного. — Это частное совещание выборных членов Сибирской областной думы. Мы выбраны народом Сибири. Вы не имеете права…

— Имеем, — сказал человек в кожанке. — Право имеет тот, у кого винтовка. Это сейчас — мы.

Лена вздрогнула. Это была его фраза. Почти слово в слово. «Право — это сила. Кто сильнее?» Гомаровский говорил это в ноябре, у неё в мезонине, смеясь, глядя на канарейку в клетке. Человек в кожанке, конечно, Гомаровского не знал. Просто они думали одинаково.

— Фамилии, — сказал человек в кожанке. — Зачитывай.

И из-за его спины, из передней, вышел Очумелов.

Он был в той же шинели, с тем же огромным бантом, который на этот раз был приколот не на грудь, а на папаху — видимо, на груди уже не держался, — и в руках у него была бумага. Длинная, исписанная, со штампом. Он развернул её, откашлялся, поднёс к глазам, потом отставил на вытянутую руку — он был дальнозорок, как Марья Павловна, но, в отличие от неё, не из гордости, а потому что очки забыл, — и стал читать.

— Граждане, задерживаемые… — Он прищурился. — Якушев Иван… э… Алексан-дрович. Здесь?

— Здесь, — сказал Якушев.

— Так-с. Принято. Дальше. Тюр… Тюрбеев? Тюрбеев. Ага, — он посмотрел на бурята в синем халате, — вы, стало быть, Тюрбеев?

Бурят что-то ответил по-бурятски, длинно.

— Так-с. Принято. Не возражает. — Очумелов поставил галочку. — Дальше. Новосё… Новосёлов. Нет? Не прибыл? Елдырин, отметь — не прибыл, уклоняется. Дальше. Михайлов. Михайлов Павел Яковлевич! Здесь?

— Здесь, — сказал Михайлов из первого ряда.

— А, гражданин депутат Учредительного! — Очумелов просиял, будто встретил старого знакомого. — Как же, как же. Наслышаны. Из самого Петрограда. Разогнанный, можно сказать, дважды. — Он поставил галочку и, подумав, поставил вторую. — Дальше…

Он читал долго. Путал ударения, путал буквы, путал имена с отчествами, якута Никифорова назвал Никифоровым-Якутским, киргиза — «гражданином из малахая», двух эсеров с похожими фамилиями объединил в одного и долго не мог понять, почему отзываются двое. Красногвардейцы у стен скучали. Мадьяры не понимали ни слова и смотрели в окна. Человек в кожанке стоял, расставив ноги, и смотрел на часы.

Лена сидела за своим столиком у окна, с раскрытой тетрадью, с «Ватерманом» в руке, и записывала. Она не знала, зачем. Рука писала сама. «23 ч. 35 м. Вошёл вооружённый отряд. Заявление о роспуске. Протест председателя. Зачитывание списка…» Она записывала разгон думы, как записывала регламент, — стенографией, быстро, — и ей казалось, что если она перестанет писать, то случится что-то совсем страшное, а пока пишет — это ещё заседание. Протокол. История.

И тогда в дверях, за спиной человека в кожанке, она увидела отца.

Он стоял в передней, среди наваленных шуб, в своей шинели поверх старого сюртука, в своей старой шапке, с запотевшими очками, которые он только что снял и протирал платком, — и надевал. Высокий, сутулый, с жидкой седой бородкой. Так же, как в марте, на вокзале, когда встречал их с Тайги. Так же, как в девятьсот двенадцатом, когда к ним приходили с обыском жандармы и он стоял в сенях и извинялся перед ними за беспорядок.

Только теперь он стоял не в своих сенях. И извиняться пришёл не он.

Он надел очки и увидел её.

Лена видела, как он её увидел. Видела, как у него дрогнуло лицо — один раз, как дрогнули веки у Гомаровского в ту ночь, под шубой, — и стало неподвижным. Он не знал, что она здесь. Или знал. Она не могла понять. Он смотрел на неё через всю комнату — через стулья, через бурятов, через Очумелова с бумагой, через красногвардейцев, — и она смотрела на него.

Они смотрели друг на друга, может быть, полминуты. В комнате читали фамилии. Скрипели сапоги. Кто-то из депутатов кашлял.

Потом отец вошёл в комнату. Прошёл мимо человека в кожанке — тот посторонился, почтительно, как перед старшим, — мимо Очумелова, который замолчал на полуслове и вытянулся, мимо стульев, мимо Якушева, мимо Михайлова, — и подошёл к её столику у окна. Встал перед ней. Она сидела, он стоял. Как она стояла перед креслом Гомаровского тридцать первого декабря.

— Это секретарь, — сказал он. Не ей. Человеку в кожанке, не оборачиваясь. — Техническая служащая. Машинистка. Она не член думы.

Он сказал это тем голосом. Сухим, ровным. Голосом, которым читают протокол.

— Гражданка Трофимова, — сказал он, глядя на неё сверху, и она увидела у него на скулах красные пятна, как у Марьи Павловны над вырезкой Гиппиус, — техническая служащая, — свободна.

В комнате стало тихо.

Все поняли. Все знали фамилию. Очумелов знал — он открыл рот и закрыл. Якушев знал — он смотрел на Лену, и в лице у него было что-то, что Лена не хотела видеть: не презрение, а хуже — понимание. Михайлов знал. Буряты не знали, но поняли по лицам. Человек в кожанке пожал плечами — ему было всё равно, одной машинисткой больше, одной меньше.

— Я не уйду, — сказала Лена.

Она сказала это тихо, сидя, и голос у неё был не её, а какой-то чужой, высокий, детский.

— Я не уйду без остальных. Я веду протокол. Я — секретарь заседания. Если задерживают думу — задерживайте и меня.

— Лена, — сказал отец.

Только это. Её имя. Тем же сухим голосом — и в этом голосе, под сухостью, на самом дне, что-то было. Она не поняла что. Мольба? Приказ? Страх? Стыд? Или ничего — только усталость человека, который не спал трое суток?

— Гражданка, — сказал человек в кожанке нетерпеливо. — Вас отпускают. Идите. Не создавайте.

Она не встала.

Тогда двое красногвардейцев подошли к её столику — молодые, деревенские, в шинелях, пахнущих мокрой шерстью и махоркой, — и взяли её под руки. Осторожно. Почти бережно. Как берут под руки барышню, которой стало дурно на балу. Один из них, конопатый, со смешными оттопыренными ушами, сказал ей вполголоса, почти ласково: «Пойдёмте, барышня. Пойдёмте. Не надо. Батюшка ваш велел». И она узнала его — тот самый, с иордани, который крестился под шинелью. И с гармонью, из Ботанического сада. Он, видно, был теперь везде.

Её подняли со стула. Тетрадь упала на пол. Она хотела нагнуться за ней — её не пустили, — и тетрадь подобрал отец. Подобрал, закрыл, не глядя, и протянул ей. Она взяла.

Её вывели. Через комнату, мимо стульев, мимо бурятов, мимо Якушева — он отвернулся, — мимо Михайлова — он посмотрел ей в лицо и вдруг кивнул, коротко, как кивают своему, и от этого кивка ей стало хуже, чем от всего остального, — мимо Очумелова, который почтительно посторонился и сказал ей вслед: «Счастливо, барышня, счастливо, папеньке поклон», — в переднюю, к горе шуб.

Там её отпустили. Конопатый нашёл в горе шуб её лисью — по звону, что ли, или просто угадал, — и подал ей, и помог надеть. Подол звякнул. Конопатый посмотрел на подол, потом на неё, и ничего не сказал.

Дверь закрылась за ней.

Она стояла на лестнице, на площадке второго этажа, в маминой шубе, с тетрадью в руке, и слышала из-за двери голос Очумелова, читающего фамилии, и скрип сапог, и голос Якушева: «Я протестую», — и снова Очумелова: «Так-с. Принято».

Её не арестовали.

Её — пощадили.

Это было хуже ареста. Она поняла это сразу, на лестнице, в ту же секунду, как дверь закрылась, и понимала потом всю ночь, и неделю, и, может быть, всю жизнь. Если бы её арестовали — она была бы с ними. С Якушевым, с Михайловым, с бурятами, с якутом, который ехал сорок дней, чтобы ответить на вопрос, который ему никто не задал. Она сидела бы в той же камере, или в том же подвале, или где их будут держать, — и была бы своей. Жертвой острожной. Как мама.

А её отпустили. По слову отца. При всех. Как отпускают ребёнка, который случайно забрёл туда, где взрослые занимаются серьёзными делами. Как барышню. Как дочь члена ревкома.

И Михайлов кивнул ей. Как своей.

Она спустилась по лестнице и вышла на улицу.

Снег всё шёл. Крупный, тихий, отвесный. На улице у подъезда стояли сани — трое, четверо, — и около них красногвардейцы с винтовками, и лошади, заиндевевшие, и фонарь, вокруг которого кружился снег, как мошкара вокруг лампы летом. Скоро из подъезда начнут выводить депутатов. Лена не стала ждать. Она пошла.

Она шла домой через весь город, по ночным улицам, по снегу, который засыпал её следы сразу, как только она поднимала ногу. Шла медленно. Ей некуда было торопиться. Дома была Фёкла — спит. И отца не будет — он остался там, наверху, в квартире кооператора, с человеком в кожанке, с Очумеловым, со списком.

Он не пришёл домой в ту ночь. И на следующую тоже.

А тетрадь с протоколом — с регламентом, с президиумом, с поправками к поправкам, и с последними строками: «23 ч. 35 м. Вошёл вооружённый отряд…» — она принесла домой и положила на стол в мезонине, под лампу с зелёным абажуром. И долго сидела над ней, не раскрывая. Потом раскрыла и дописала, внизу, мелко, своим почерком, — тем, которым писала когда-то в тетради наблюдений «пульс 96»:

«23 ч. 52 м. Секретарь заседания Трофимова Е. П. освобождена по распоряжению члена ревкома Трофимова П. С. Протокол не закончен».

Подумала. И не стала зачёркивать ни одного слова.

11.7. Подполье

Михайлов пришёл двадцать восьмого, под вечер, когда уже темнело.

Он постучал не в парадную дверь, а в окно кухни, со двора, — три раза, потом ещё раз, — и Фёкла, открыв, долго разглядывала через щель небритого человека в чужом пальто и валенках, прежде чем впустить. Он вошёл, отряхнул снег, снял шапку и встал у печки, не раздеваясь, как стоят люди, которые зашли на минуту и в любую секунду готовы уйти.

— Нас выпустили, — сказал он Лене, когда она спустилась. — Почти всех. На следующий день. Под расписку. «До выяснения». — Он усмехнулся. — Выяснять, видимо, некому. Или незачем. Человек десять ещё держат, в том числе двоих бурятов, — не знаю почему. Наверное, потому что в халатах. Подозрительно.

— А Якушев?

— Якушева — тоже. Утром. Он вышел и сразу поехал… неважно куда. — Михайлов помолчал, глядя на неё. Глаза у него были красные, воспалённые, но спокойные. — Елена Петровна. Сегодня ночью — заседание. Настоящее. Не частное совещание. Дума. Те, кто остался в городе, — больше половины. Нам нужен секретарь.

Лена молчала.

— Я понимаю, — сказал Михайлов. — Я видел, как вас вывели. Я видел, кто вас вывел. Я понимаю, что вы, может быть, не захотите. Или вам нельзя. Или… — он поискал слово, — или вам будет трудно. Ваш отец… — Он не договорил. — Но нам нужен человек, который пишет стенографией. Который писал на всех съездах. Которому можно верить. Якушев сказал: «Позовите Трофимову». Я сказал: «После того, что было?» А он сказал: «Именно после того, что было».

Лена посмотрела на него. Потом на Фёклу, которая стояла у печки с ухватом и слушала, не скрываясь, со своим обычным непроницаемым лицом.

— Где? — спросила Лена.

— Я отведу.

Она пошла наверх за шубой.

Конспиративная квартира была на краю города, в Заисточье, в деревянном доме, вросшем в сугробы по окна, — во флигеле во дворе, за поленницей, за собачьей будкой, в которой злая лохматая собака рвалась на цепи и хрипела, пока хозяйка, старуха в шали, не цыкнула на неё. Две комнаты. Низкие потолки. Русская печь. Окна завешены одеялами — не шторами, а именно одеялами, ватными, лоскутными, прибитыми к рамам гвоздями, чтобы с улицы не было видно ни щёлочки света. У двери в сенях, на табуретке, сидел молодой человек в студенческой шинели, с наганом на коленях, и курил, пуская дым в рукав.

Свет — одна свеча. На столе посреди комнаты, в бутылке из-под кваса.

Людей было много — больше, чем казалось, что может поместиться в двух таких комнатах. Сидели на лавках вдоль стен, на сундуках, на полу, на печи, на подоконниках за одеялами. В шубах — топить сильнее хозяйка боялась, дым из трубы ночью мог показаться подозрительным. Лица в свете одной свечи были жёлтые, резкие, с глубокими тенями под глазами, как на старых иконах. Многих Лена узнала: того, из Иркутска, которого Потанин благословил за Иркутск; старика-якута; Михайлова; двух эсеров с похожими фамилиями, которых Очумелов объединил в одного; киргиза — без малахая теперь, с бритой головой, на которой блестел пот. Буряты сидели в углу, в халатах, тихо, как будто их и не было. Из двоих арестованных бурятов один, видимо, уже вышел: Лена насчитала троих.

Якушев сидел за столом, у свечи.

Он был ещё бледнее, чем у Потанина, ещё худее, и глаза у него ещё сильнее блестели — так блестят глаза у людей с температурой. Он не спал, наверное, с той ночи. Колокольчика на столе не было. Он председательствовал шёпотом.

— Заседание Сибирской областной думы объявляю открытым, — сказал он шёпотом, когда Лена села рядом с ним, на табуретку, с тетрадью на коленях. — Секретарь — Трофимова. Возражений нет? Нет. Протокол ведётся.

И Лена стала писать.

Она писала на коленях — стола для неё не было, на столе стояла свеча и лежали бумаги Якушева, — «Ватерманом», который снова, как в декабре в семинарии, приходилось отогревать дыханием: в комнате было так холодно, что чернила густели. Стенографией. Быстро. Говорили все шёпотом, и она наклонялась, чтобы расслышать, и иногда переспрашивала, и ей отвечали шёпотом, и казалось, что это не заседание, а исповедь — сорок человек исповедуются друг другу при одной свече.

Говорили о том, что дума не может быть распущена Советом, ибо Совет не выбирал её и не имеет над ней власти. Что дума продолжает существовать, хотя и не может собраться открыто. Что нужно правительство. Временное правительство автономной Сибири — исполнительный орган думы, который будет действовать от её имени, пока дума не сможет собраться. Что это правительство не может оставаться в Томске, где его арестуют, — оно должно уехать. На восток. Туда, где нет Советов. Во Владивосток. В Харбин.

В Харбин.

Лена записала это слово и на секунду остановилась. Перо замерло над бумагой. Харбин — в третий раз за месяц. Первый раз — в Сочельник, под ёлкой, со стерлядью. Второй — тридцать первого, среди чемоданов: «Масло. Японский шёлк. Никакого Учредительного собрания». Третий — сейчас, шёпотом, при одной свече, в Заисточье, в доме за собачьей будкой: правительство автономной Сибири уезжает в Харбин.

Все едут в Харбин, подумала она. Одни — от Учредительного собрания. Другие — с ним.

Потом выбирали.

Это было странно, и Лена записывала это так же, как записывала всё, — подробно, точно, — и не знала, смешно это или страшно. Выбирали министров. Председателем правительства и министром земледелия — Петра Яковлевича Дербера, эсера, молодого ещё, черноволосого, с бородкой, который сидел на сундуке у печи и, когда назвали его фамилию, встал, поклонился и сел обратно, и лицо у него было такое, будто его выбрали не в министры, а в ссылку. Военным министром — Краковецкого, подполковника, который тоже был здесь, в штатском, с военной выправкой, и тоже встал и поклонился. Министром внутренних дел — Новосёлова, которого здесь не было, — он был где-то на Дальнем Востоке, в пути, и его выбрали заочно. Ещё кого-то — министром финансов, министром продовольствия, министром путей сообщения. Министров выбирали шёпотом, голосовали поднятием рук — руки в рукавах шуб поднимались в темноте и опускались, и Якушев считал их шёпотом, шевеля губами.