Доктор Живая

Она встала из-за стола, не доев.

— Лена, — сказал отец ей в спину.

Она не обернулась. Второй раз за неделю.

Про Шингарёва и Кокошкина она узнала через день, в клиниках.

Это рассказал Мыш — Владимир Михайлович, хирург, профессор, у которого она работала с осени. Рассказал в ординаторской, при всех, не понижая голоса, с газетой в руке — петроградской, неизвестно как дошедшей, с оборванным углом. Рассказал сухо, как рассказывал на обходе историю болезни, и от этой сухости было страшнее.

Андрей Иванович Шингарёв и Фёдор Фёдорович Кокошкин, депутаты Учредительного собрания, кадеты, бывшие министры Временного правительства, арестованные ещё в ноябре и сидевшие в Петропавловской крепости, были больны. Шингарёв — врач, земский врач из-под Воронежа, автор книги о вымирающей деревне, которую Мыш знал и ценил, — болел плевритом. У Кокошкина был туберкулёз. Их перевели из крепости в Мариинскую больницу, в палату, на койки. И в ночь на седьмое января в больницу пришли матросы и красногвардейцы, и прошли в палату, и закололи их — больных, лежащих в постелях, — штыками и застрелили. Кокошкина — в постели. Шингарёва — в постели.

— В постели, — повторил Мыш. Он положил газету на стол, разгладил её ладонью. — Больной лежит на больничной койке. Под одеялом. С температурой. Это, господа, единственное место на свете, где человек беззащитен совершенно. Даже на войне, даже в плену — нет. А на койке — да. Койка — это договор. Человек ложится и говорит: делайте со мной что хотите, я вам верю. — Он помолчал. — Я тридцать лет работаю в клиниках. Я не знаю, что сказать.

Никто ничего не сказал.

Лена стояла у окна ординаторской, в белом халате, с руками, ещё мокрыми после мытья, и смотрела на двор клиник, на сугробы, на дрова, на санитарную лошадь, жующую сено. И не могла это вместить. Она видела лица — она видела фотографию Шингарёва в «Ниве», бородатого, в пенсне, доброго, похожего на отца, — и видела койку, обычную больничную койку, железную, крашенную белым, с серым одеялом, такую, какие стояли сейчас за стеной, в палате, где она утром мерила температуру солдату с гангреной стопы. И штык. Она не могла соединить койку и штык. В её голове они лежали в разных ящиках, как лежали в анатомичке разные кости, и не соединялись, и она пыталась соединить их, и голова болела.

И тогда в голове у неё сказал голос. Спокойный, вежливый, чуть насмешливый, с седыми висками.

«Арифметика, Лена. В больнице не было караула. Или он тоже устал».

Она вздрогнула и обернулась — будто он стоял за спиной. В ординаторской никого не было, кроме Мыша, который сидел над газетой, и молоденького ассистента, который курил у печки.

Она поняла, что он не уехал. Он уехал второго, в фанерном вагоне, на восток. А голос остался. И будет теперь говорить у неё в голове — каждый раз, когда случится то, что он предсказал. А случаться будет часто.

11.4. «У. С.»

Павел Яковлевич Михайлов вернулся из Петрограда восемнадцатого января, через двенадцать дней после того, как его разогнали.

Он ехал одиннадцать суток: из Петрограда до Вологды в теплушке с демобилизованными, от Вологды до Вятки — на крыше, от Вятки до Перми — снова в теплушке, от Перми до Екатеринбурга — неизвестно как, он сам не помнил, от Екатеринбурга до Омска в классном вагоне, где у него украли сапоги, пока он спал, и от Омска до Тайги — в валенках, купленных на станции у бабы за последние деньги. С Тайги в Томск его довёз на санях мужик из Семилужков, который голосовал за эсеров и, узнав, что везёт депутата Учредительного собрания, не взял с него ни копейки и всю дорогу расспрашивал, когда дадут землю.

— Я ему сказал — скоро, — говорил Михайлов. — Я ему сказал: скоро, отец. А он мне: так ведь собрание-то ваше разогнали? А я ему: разогнали. А он: как же тогда скоро? — Михайлов развёл руками. — И я не знал, что ему ответить. Я, депутат Учредительного собрания от Томской губернии, избранный пятьюстами сорока одной тысячей голосов, не знал, что ответить мужику из Семилужков. Двадцать вёрст молчали.

Он сидел в губернском комитете партии социалистов-революционеров, в задней комнате дома на Монастырской, где Лена с июля перепечатывала на машинке воззвания и протоколы. Комната была маленькая, жаркая, натопленная, прокуренная до синевы, и набилось в неё человек сорок: все, кто был в городе из комитета, из фракции, из земской управы, из кооперации, из студенческой группы. Сидели на стульях, на подоконниках, на полу, стояли у стен, в дверях, в коридоре. Марья Павловна сидела у самой печки, прямая, в своей енотовой шубе, хотя было жарко, и смотрела на Михайлова неподвижно, не мигая, как смотрела на Тайге на красные флаги.

Михайлов был небрит, худ, в чужом пиджаке, который был ему велик, и в тех самых валенках с Тайги. Он говорил тихо, хрипло — простудил горло на крыше под Вяткой — и часто останавливался, чтобы отпить из кружки остывший чай.

Он рассказывал ночь.

Как пятого с утра по Петрограду шли демонстрации в поддержку собрания — рабочие, студенты, служащие, с красными флагами, с плакатами «Вся власть Учредительному собранию!» — и как у Литейного по ним дали залп из винтовок, и как он видел на снегу убитых, и среди них девушку в студенческой шапочке. Как в Таврическом дворце, в Белом зале, где раньше заседала Дума, хоры были набиты матросами и солдатами с винтовками, и как они кричали, свистели, топали, щёлкали затворами, целились в депутатов — шутки ради, — пока Чернов, избранный председателем, говорил свою речь. Как Чернов говорил три часа, и его перебивали, и он продолжал. Как большевики ушли из зала. Как потом ушли левые эсеры. Как остались они — правые, центр, кадетов почти не было, кадеты были в крепости, — и принимали закон о земле, торопясь, в пятом часу утра, при свете, который мигал и гас: кто-то в подвале выключал электричество и снова включал, как будто баловался. И как к председательскому столу подошёл матрос — молодой, широкоплечий, с наганом на поясе, — и тронул Чернова за плечо, и сказал, что караул устал и что пора расходиться.

— Он не был груб, — сказал Михайлов. — Вот что я помню. Он не кричал, не угрожал. Он сказал это почти вежливо. Как говорит дворник жильцам, засидевшимся на лавке: пора, господа, ворота запираю. И мы… — он замолчал. — И мы разошлись. Чернов дочитал закон о земле — скороговоркой, в пустом зале, — и мы проголосовали, и разошлись. В пятом часу утра. На улицу. В темноту. Нас никто не тронул. Нас никто не держал. Мы просто… вышли.

Он отпил чаю.

— А шестого днём мы пришли к дворцу — и двери были заперты, и у дверей стоял караул с пулемётом. Другой караул. Свежий. Не уставший.

В комнате никто не засмеялся.

— А седьмого, ночью, убили Шингарёва и Кокошкина, — сказал Михайлов. — Вы уже знаете. Я видел их тела. В мертвецкой при больнице. Я ходил опознавать — меня попросили, потому что больше никто из депутатов не решился. — Он помолчал. — Я не врач. Я не умею описывать раны. Я скажу только, что у Андрея Ивановича было лицо… спокойное. Как у человека, который спит.

Марья Павловна у печки шевельнулась. Лена увидела, как у неё на скулах выступили красные пятна.

Потом Михайлов полез во внутренний карман чужого пиджака, долго шарил там, достал бумажник — потёртый, пустой — и из бумажника вырезку. Маленькую, газетную, сложенную вчетверо, истёртую на сгибах.

— Это мне дали в Петрограде, — сказал он. — Знакомая. Курсистка. Она сказала: увезите в Сибирь, пусть там прочтут. Это Гиппиус. Зинаида Николаевна. Она написала это ещё в ноябре, после выборов, когда стало ясно… когда стало понятно, к чему идёт. Её печатали в «Новых ведомостях», что ли, или в «Нашем веке», я не помню. — Он протянул вырезку. — Я не умею читать стихи. Пусть кто-нибудь…

Вырезку взяла Марья Павловна.

Она развернула её, поднесла к лампе, прищурилась — она была дальнозорка и не носила очков из гордости, — и прочитала. Вслух. Своим хриплым, сухим, надсаженным голосом, каким пела на площади «Марсельезу» в марте. Медленно. Раздельно. Как читала, наверное, на каторге Символ веры.

— «Наших дедов мечта невозможная…»

Комната затихла. Даже в коридоре перестали шептаться.

— «Наших героев жертва острожная…»

Марья Павловна остановилась.

Она остановилась на этой строке и не могла читать дальше. Она смотрела на вырезку, и губы у неё шевелились, а голоса не было. Лена видела, как дрожит вырезка в её тёмной узловатой руке, в шрамах, с обломанными ногтями. Потом Марья Павловна подняла глаза — не на Михайлова, не на людей в комнате, а на Лену. Прямо на неё, через всю комнату, через табачный дым.

— Это про Катю, — сказала она.

Она сказала это тихо, но все услышали. И все — Лена не поняла, кто первый, — все встали. Те, кто сидел на стульях, на подоконниках, на полу, — встали. Молча. Как встают, когда входит гроб. Михайлов встал в своих валенках. Студенты у стены встали. Старик-кооператор, который весь вечер дремал в углу, — встал, опираясь на палку.

Встала и Лена.

Она стояла со всеми, в табачном дыму, в духоте, и Марья Павловна дочитывала — твёрдо теперь, громко, до конца: «Наша молитва устами несмелыми, наша надежда и воздыхание — Учредительное Собрание — что мы с ним сделали?..» — и последняя строка повисла в воздухе вопросом, на который никто не ответил.

И Лена думала о матери. О маме, которая шла по этапу и отказывалась встать перед начальником тюрьмы, которая читала в карцере Символ веры, которая отдавала больным свою пайку и учила уголовных грамоте. О жертве острожной. Она думала об этом — и вдруг поймала себя на том, что думает о другом. О Сочельнике. О ёлке в номере четырнадцатом, о стерляди на серебряном блюде, о французском шампанском. О человеке с седыми висками, который сказал ей тогда, под ёлкой, смеясь: «Вы взрослая женщина, Лена. Пора перестать верить в бумагу».

Он предсказал всё это — и матроса, и «караул устал», и запертые двери — между стерлядью и мандаринами. И уехал обедать в Харбин.

А они стояли. Сорок человек, в прокуренной комнате на Монастырской, и стояли перед газетной вырезкой, как перед иконой.

Лене стало стыдно. Она не знала, за кого: за них или за себя. За то, что она стоит с ними. Или за то, что ей стыдно стоять.

Вырезку она унесла домой.

Она попросила — Марья Павловна отдала, не спрашивая зачем, — и Лена несла её через весь город в варежке, зажав в кулаке, как несут что-то живое, что может улететь. Дома было пусто: Фёкла спала, отец ночевал в ревкоме. Она поднялась в мезонин, затопила печку, зажгла лампу под зелёным абажуром, достала «Ундервуд».

Она купила его в мае, на золото, вместе с курсами стенографии, и с тех пор напечатала на нём столько, сколько не напечатала бы за всю жизнь: протоколы областной конференции, положение о думе, резолюции, воззвания комитета, «граждане и братья», отчёты съездов. Всё это было законно. Всё это было — работа. Секретарская, стенографическая, машинописная работа, за которую иногда даже платили. Она печатала чужие слова, и слова уходили, и она за них не отвечала.

Теперь она заложила в машинку папиросную бумагу — тонкую, почти прозрачную, которую курильщики покупали в лавках пачками, чтобы крутить цигарки, — и между листами копирку. Пять листов. Больше машинка не пробивала.

И напечатала:

«У. С.

Наших дедов мечта невозможная…»

Она печатала до трёх часов ночи. Двести экземпляров. Сорок закладок по пять листов. Пальцы болели, плечи затекли, в глазах рябило от лиловых букв на папиросной бумаге. Печка прогорела, и в мезонине стало холодно, и она печатала в маминой шубе, накинутой на плечи, — подол звякал о стул на каждой каретке. Машинка стучала в ночном доме так громко, что казалось, её слышно на всей горе, и Лена дважды останавливалась и прислушивалась: не идёт ли кто по улице, не остановился ли у калитки. Никто не шёл.

И она понимала — с каждым ударом по клавишам всё яснее, — что это уже не работа.

Это уже было другое. Перепечатка стихов о разогнанном Учредительном собрании — на машинке, двести экземпляров, ночью, для распространения, — при власти, которая это собрание разогнала, которая закрывала газеты, которая завела Чрезвычайную комиссию и копировала студенческие списки, — это было то, что в старое время называлось «распространением противоправительственных воззваний», и за это в старое время давали ссылку. В Нарым. На Кафтан. Туда, где была мама.

Это было — подполье. Первый раз в её жизни.

И от этого слова, которое она произнесла про себя впервые, у неё чаще забилось сердце — сто, сто десять, она не стала считать, — и это было похоже на то, что она чувствовала в ноябре, когда выманивала у Гомаровского канарейку: власть. Не над ним — над чем-то большим. Над собой. Она делала то, что решила сама. Не секретарь, не стенографистка, не машинистка, перепечатывающая чужое за двенадцать рублей девяносто копеек. Она.

Внизу, в третьем часу, хлопнула дверь.

Лена замерла с поднятыми руками над клавишами.

Шаги в сенях. Тяжёлые, усталые, знакомые. Кашель — сухой, табачный. Отец. Он не ночевал в ревкоме, он пришёл домой. Скрипнула дверь в столовую. Чиркнула спичка. Долго было тихо. Потом скрипнул диван — он лёг в столовой, не поднимаясь к себе, как ложился теперь часто, когда приходил поздно.

Лена сидела над машинкой, не дыша, минут десять. Потом услышала внизу его храп — ровный, с присвистом. Тогда она медленно, очень медленно, стараясь, чтобы каретка не звякнула, вынула последнюю закладку, разобрала листы, сложила все двести в стопку, обернула газетой и спрятала под матрас. Вырезку — в Новый Завет матери, между страниц. Машинку закрыла чехлом. И легла, не раздеваясь, и пролежала до утра с открытыми глазами, слушая храп внизу.

Утром она спустилась к чаю.

Отец уже сидел за столом — в старом сюртуке, без шинели, небритый, с красными глазами. Пил чай с блюдца, как пил всегда, когда никто не видел, по-студенчески, по-никитински. Перед ним на скатерти лежал лист папиросной бумаги.

Один. Лиловые буквы.

Лена остановилась в дверях.

Она поняла сразу — как понимают на экзамене, что забыли самое главное, — что один лист выпал. Когда она несла стопку к кровати? Когда заворачивала в газету? Он выпал, и упал, и его сквозняком вынесло на лестницу, или она сама наступила на него, когда спускалась, и не заметила, — она не знала. Она знала только, что он лежит теперь на скатерти перед отцом, рядом с сахарницей, и отец его читает.

Он читал долго. Шесть строк — а он читал, наверное, минуту. Потом положил лист, отпил чаю с блюдца, поставил блюдце, вытер бороду.

— Хорошие стихи, — сказал он.

Лена молчала.

Он помолчал тоже. Он смотрел не на неё — на лист, на лиловые буквы, на слово «острожная». Она видела, что он думает о чём-то, о чём не скажет. Может быть, о маме. Может быть, о «жертве острожной». Может быть — о том, что знал про маму он один, а она не знала. Лицо у него было неподвижное, как в ту ночь в марте, когда Марья Павловна говорила «она была святая», а он сжимал в пальцах кусок сахару, пока сахар не рассыпался.

— Буржуазные, — сказал он.

И сложил лист — вчетверо, аккуратно, по сгибам, — и положил его во внутренний нагрудный карман сюртука. Туда, где, Лена знала, лежала копия студенческого списка, которую он принёс в декабре и сказал тогда тем сухим голосом: «Списки имеют свойство пригождаться». Лист со стихами лёг к списку.

Он ничего больше не сказал. Ни слова. Не спросил, откуда. Не спросил, сколько. Не спросил, для кого. Допил чай, надел шинель, взял шапку и ушёл в ревком.

Лена стояла в дверях столовой и не знала, что он сделает с этим листом. Порвёт. Сожжёт. Забудет в кармане. Отдаст тем, в кожанках, которые записывали фамилии на студенческой сходке. Или будет носить у сердца, рядом со списком, — просто так, потому что хорошие стихи.

Она не знала. И это незнание было хуже всего.

Двести экземпляров ушли за три дня. Их раздавали в университете, в Технологическом, на женских курсах, в земской управе, в кооперации, на Базаре, в очередях за хлебом. Их наклеивали на стены по ночам, рядом с приказами ревкома, и утром их срывали, а к вечеру наклеивали новые. Кто-то — Лена не знала кто — переписал стихи от руки и продолжал переписывать, и через неделю «У. С.» ходило по Томску в десятках списков, с ошибками, с пропущенными строками, с приписками. Лена видела один такой список на стене у Думского моста: внизу, под «что мы с ним сделали?», кто-то приписал карандашом, корявыми буквами: «А ничо не сделали. Разошлись». И ещё ниже, другой рукой: «Караул устал».

11.5. Свадебный генерал

Сибирская областная дума съезжалась в Томск всю вторую половину января, и город смотрел на неё, как смотрят на цирк, приехавший в неурочное время.

Депутаты ехали отовсюду. Из Иркутска и Красноярска, из Барнаула и Бийска, из Семипалатинска и Акмолинска, из Якутска и Верхнеудинска, из Читы и даже, говорили, из Владивостока, хотя владивостокского никто не видел. Ехали по той же магистрали, по которой второго января уехал на восток фанерный вагон, только в обратную сторону, — в теплушках, на тормозных площадках, в почтовых вагонах, в санях по тракту, по сорок, по пятьдесят градусов. Приезжали обмороженные, с чёрными пятнами на щеках, с перевязанными пальцами. Один, из Минусинска, ехал на перекладных три недели и приехал с воспалением лёгких, и его прямо с саней увезли в клиники, где Лена потом мерила ему температуру и он в бреду требовал слова по порядку ведения.

Их селили где придётся: в «Европе», пока хватало номеров, потом в «Метрополе», потом по частным квартирам, у сочувствующих, в земской управе на столах, в кооперативном союзе на мешках с мукой. Двое бурятов жили неделю в библиотеке университета, в той самой читальне, где в августе Лена стенографировала областную конференцию, и спали на сдвинутых столах под портретом Потанина.

«Фракция национальностей» была самой заметной. Её боялись и ею любовались. Буряты в синих халатах на меху, подпоясанных шёлковыми кушаками, в остроконечных шапках с красными кистями. Якуты в оленьих дохах мехом наружу, в торбасах, расшитых бисером, с лицами, тёмными от мороза и солнца. Киргиз из Семипалатинска в малахае с лисьими ушами и в стёганом чапане, с плёткой за голенищем. Татары в тюбетейках и шубах. Алтаец в шапке из рыси. Они ходили по Почтамтской группой, неторопливо, с достоинством, и за ними бегали мальчишки, и лавочники выходили на крыльцо, и бабы крестились. Город смотрел на них, как на зверинец.

А они смотрели на город, как на Учредительное собрание.

Лена поняла это, когда стенографировала для них в земской управе предварительное совещание фракции. Старик-якут, депутат от Вилюйского округа, говорил через переводчика долго, медленно, и переводчик переводил: «Он говорит, что никогда никто не спрашивал якутов, как им жить. Царь не спрашивал. Губернатор не спрашивал. Купец не спрашивал. Он говорит, что впервые за триста лет якутов спросили. И он приехал ответить. Он ехал сорок дней. Он говорит, что если его не выслушают, он поедет обратно ещё сорок дней и скажет своим: нас опять не спросили». Старик закончил и сел, положив на колени тёмные руки, и смотрел на Лену, которая записывала, будто от её записи что-то зависело.

У Лены дрогнул карандаш. Она переписала эту речь потом набело, на машинке, два раза — один экземпляр в протокол, другой себе.

Двадцать второго января депутаты пошли к Потанину.

Это решил Якушев — Иван Александрович Якушев, эсер, председатель организационного комитета думы, худой, бледный, нервный, с лихорадочными глазами, бывший иркутский ссыльный, который в эти дни не спал, кажется, вовсе, а только говорил, писал, рассылал, договаривался, искал квартиры, деньги, дрова, бумагу и всё время держал руку в кармане пальто, где, все знали, лежал браунинг. Якушев сказал, что перед открытием думы нужно получить благословение. «Григорий Николаевич — это совесть Сибири, — сказал он. — Мы не можем открыться без него. Это будет неправильно. Это будет — не по завету».

Потанин жил в маленькой квартире на втором этаже деревянного дома — две комнаты, кухня, сени. Книги — везде: на полках до потолка, на столе, на стульях, на подоконниках, на полу стопками, перевязанными бечёвкой. Карты Монголии и Китая на стенах. Чучело какой-то степной птицы с пыльными стеклянными глазами. Старый тибетский бронзовый божок на комоде, которого Фёкла, будь она здесь, перекрестила бы. Печь, натопленная до звона. И запах — старой бумаги, старого человека, лекарств, чая и мышей.

Депутатов пускали по пять человек. Больше в комнату не помещалось.

Лена стояла у двери с тетрадью — вела список приходящих, по просьбе Якушева, «для истории». Она видела всё.

Потанин сидел в кресле у печки, укрытый клетчатым пледом до подбородка, хотя было жарко. Ему было восемьдесят два года. Он был маленький, высохший, совершенно белый — белая борода, белые волосы, белые брови, белое лицо, на котором только глаза были живые: голубые, выцветшие, детские, мокрые. Он почти ничего не видел. Он почти ничего не слышал. Его поддерживала под руку молоденькая племянница или воспитанница — Лена так и не поняла кто — и громко, в самое ухо, повторяла ему фамилии входящих.

— Дедушка, это из Иркутска! Депутат Иркутской губернии!

— Из Иркутска, — повторял Потанин дребезжащим голосом и протягивал руку. — Из Иркутска. Это хорошо. Я в Иркутске сидел. В шестьдесят пятом. Нет. В шестьдесят восьмом. Нет… Я в Омске сидел. В Иркутске я был проездом. На каторгу. Это хорошо, что из Иркутска.

Депутат из Иркутска, мужчина лет сорока, в пенсне и в бурках, наклонялся, и Потанин клал ему на голову сухую, лёгкую, как осенний лист, ладонь, и держал, и что-то шептал, и депутат выпрямлялся с мокрыми глазами.

— Григорий Николаевич доволен, — говорил Якушев вполголоса каждому, провожая к двери. — Григорий Николаевич очень доволен. Он благословил.

Входили следующие пятеро.

— Дедушка, это буряты! Из Забайкалья!

— Монголы! — Потанин оживился, приподнялся в кресле, и плед сполз. — Монголы! Я был в Монголии. Я ездил с Александрой Викторовной, с покойницей, в восемьдесят шестом… Нет, в семьдесят шестом. Сайн байна! — Он сказал это по-монгольски, громко, радостно, и буряты переглянулись и заулыбались, и старший из них, в синем халате, что-то ответил по-бурятски, длинно и почтительно, и поклонился в пояс. Потанин ничего не расслышал, но кивал и плакал. — Сайн байна. Хорошо. Это хорошо, что монголы.

Буряты не стали объяснять, что они не монголы.

Входили якуты. Потанин назвал их тунгусами. Входил киргиз — Потанин назвал его казаком и долго вспоминал казачьего офицера, с которым служил в шестидесятых, и благословил киргиза за этого офицера. Входил татарин. Потанин спросил его, как здоровье Ядринцева. Ядринцев умер в девяносто четвёртом году. Татарин ответил, что, слава Аллаху, хорошо.

— Григорий Николаевич доволен, — говорил Якушев.

Потом кухарка внесла самовар.

Она была толстая, рябая, в фартуке, с красными руками, — и, внося самовар, тяжёлый, ведёрный, пыхтящий, наклонилась над столом у самого кресла. И Потанин, который в эту минуту поднял руку, чтобы благословить очередного депутата, — кажется, из Барнаула, — промахнулся, и сухая ладонь опустилась на голову кухарки, на её ситцевый платок.

— Сибирь, — сказал Потанин дрожащим голосом, держа руку на платке. — Сибирь будет свободной. Помните. Помните это. Областная дума — это… это мечта наша. С Ядринцевым. С шестидесятых. Вы — исполнители. Благословляю.

Кухарка замерла с самоваром в руках. Посмотрела на Якушева. Якушев посмотрел на неё. Кто-то из депутатов у двери фыркнул и закашлялся в кулак.

— Григорий Николаевич доволен, — сказал Якушев кухарке, совершенно серьёзно.

Кухарка поставила самовар, перекрестилась и ушла, пятясь.

Лена записала в тетрадь — она записывала всех, по порядку, как велели, — «Аграфена, кухарка», и поставила против этого имени номер, как против депутатов. Двадцать третий. Потом посмотрела на запись и не стала зачёркивать.

Ей было смешно. И больно. И она не могла понять, чего больше, и стояла у двери, прижимая тетрадь к груди, и чувствовала, как у неё дрожат губы — то ли от смеха, то ли от слёз, — и вспоминала август, библиотеку, бело-зелёный флаг, который поднимали над крыльцом, и как она плакала тогда, глядя на него, и как этот же старик стоял тогда на крыльце, поддерживаемый под руки, и плакал вместе с ней. Он был тогда тоже глухой. И тоже путал годы. Но тогда это было трогательно. А теперь — когда за окном стоял ревком, и красногвардейцы, и приказ о сдаче оружия, и Учредительное собрание разогнали в Петрограде за одну ночь, — теперь это было… Она не знала, как это назвать. Свадьба, на которую позвали генерала. Генерал пришёл, и его посадили во главу стола, и он сидит и благословляет, а невесту в это время уже уводят.

Свадебный генерал, подумала она. Так было у Чехова. Она читала это в гимназии.

В сенях, у вешалки, она столкнулась с Нехлюдовым.