Доктор Живая

— Я не отдаю его вам, — сказал он. — Вы, я думаю, решили, что я отдаю. Нет. Я показываю, что он со мной. Юрист не отдаёт доказательств, Лена. Никогда. Даже когда процесс кончен.

— Доказательство чего?

Он подумал.

— Того, что это было, — сказал он. — Через год вы будете думать, что этого не было. Что это была не вы. А у меня будет картонка с маркой «Модерна», которая скажет: была. — Он убрал снимок. — Номер оплачен до первого февраля. Он ваш. Если захотите посидеть у камина — коридорный растопит. Я ему заплатил. Вперёд, как начальникам станций.

Она вышла, не обернувшись. Она решила это заранее — что не обернётся, — и не обернулась, и спустилась по лестнице мимо столовой номер два, где румын играл теперь «На сопках Маньчжурии» и где за столиками сидели, обнявшись, двое солдат, пьяная барышня в каракуле и старик-официант во фраке, которого все звали «товарищ Луи», — и вышла на мороз, в стрельбу, в Новый год.

Извозчик под фонарём всё ещё стоял. Она взяла его. Ехала через весь город, через стреляющую гору, и лошадь шарахалась от выстрелов, а извозчик, бородатый, в тулупе, крестился на каждый, приговаривая: «Новый год, барышня. Новый год. Господи, помилуй. Новый год». Она сидела в санях прямо, в рыжей лисе, и не плакала, и думала только об одном: что не обернулась. Что ушла первой.

Это была её победа. Единственная, какую она могла себе позволить.

11.2. Томск-I

Второго января с утра на город лёг туман.

Он поднялся с Томи ещё ночью — мороз стоял под сорок, и река, схваченная льдом, дышала из полыней и прорубей, как загнанная лошадь, — и к рассвету затопил всё: Болото, Заисточье, Почтамтскую, гору. Дома стояли в нём по колено, потом по пояс, потом по крышу. Колокольни торчали из тумана одними крестами. Фонари не светили, а тлели, каждый в своём мутном шаре, как гнилушки. Люди выходили из тумана и уходили в туман, без ног, без лиц, одни голоса и скрип валенок, и казалось, что весь город — один огромный вокзал, с которого все уезжают.

На вокзале Томск-I так и было.

Лена пришла пешком. Она не взяла извозчика нарочно — ей хотелось идти, двигаться, считать шаги, чтобы не думать, — и шла через весь город почти час, в маминой лисе, в валенках, в пуховом платке поверх шляпы, и ресницы у неё смёрзлись, и платок у рта оброс инеем, как борода. Она не знала, зачем идёт. Вчера, первого, она весь день просидела в мезонине, перебирая гербарий, и не пошла, и решила, что не пойдёт, — и утром второго встала в шесть, оделась и пошла.

Вокзал гудел.

Перрон, зал третьего класса, зал первого класса, буфет, площадь перед вокзалом, пути — всё было забито людьми, вещами, санями, лошадьми, и всё это двигалось, кричало, толкалось, плакало, бранилось, и над всем этим стоял пар — от дыхания, от лошадей, от паровоза, который уже стоял у перрона, длинный, чёрный, обросший сосульками, и пыхтел, и в тумане казался не паровозом, а живым зверем, который ждёт, когда ему дадут поесть.

Все ехали на восток.

Лена смотрела и не могла понять, откуда их столько. Дамы в каракуле и котике, с собачками за пазухой, с картонками, с клетками, в которых сидели попугаи и канарейки, замотанные в шали. Господа в бобрах, с портфелями, прижатыми к груди так, как прижимают младенцев. Офицеры в штатском — их было видно сразу, по выправке, по тому, как они стояли, по усам, по сапогам из-под чужих пальто, — и они старались не смотреть друг на друга. Купцы с семьями, с самоварами, с перинами, с сундуками, окованными железом, которые носильщики-татары таскали вчетвером, кряхтя. Мешочники с мешками — эти ехали не в Харбин, а до Тайги, до Мариинска, до Ачинска, за мукой, за маслом, за чем придётся, — и их было больше всех, и они лезли в вагоны в окна, потому что в двери лезли все остальные. Студенты с чемоданчиками. Монашки. Китайцы с коробами. Какой-то старый генерал, настоящий, в шинели с красной подкладкой, но без погон, на месте которых темнели невыгоревшие полосы, — он сидел на сундуке посреди перрона, прямой, с палкой между колен, и смотрел перед собой, не мигая, и вокруг него обтекала толпа, как вода обтекает камень.

— Восток! — кричал кто-то. — Харбин! Там Хорват! Там порядок! Там, говорят, жалованье золотом!

— Японцы, говорят, Владивосток заняли!

— Не заняли ещё — займут!

— Почём до Иркутска? Почём? Даю триста! Пятьсот!

Состав был сборный, такие теперь ходили: два классных вагона, синий и жёлтый, старые, облезлые, а за ними — теплушки, теплушки, теплушки, и на крышах теплушек уже сидели люди, закутанные во что попало, похожие на мешки. В синем вагоне первого класса были выбиты стёкла — не все, но через одно, — и вместо них вставлена фанера, и на фанере кто-то вывел углём: «Бурж. вагон. Буржуев бить». Надпись пытались стереть, но только размазали, и теперь было написано: «Бурж. вагон. Буржуев б…» — и это смотрелось даже хуже.

Гомаровского она увидела не сразу. Сначала она увидела его чемоданы — жёлтые, с наклейками, — их несли двое носильщиков, и за ними, неторопливо, прогулочным шагом, как по Невскому, шёл он, в хорьковой шубе, в бобровой шапке, с тростью, которую ему в этой давке было совершенно некуда девать и которую он нёс так, будто она была необходима.

Он увидел её тоже. И не удивился. Он, кажется, вообще никогда ни от чего не удивлялся — только поднимал бровь.

— Вы пришли, — сказал он.

— Я шла мимо.

— Конечно. Вокзал — самое оживлённое место для прогулок в сорокаградусный мороз.

У вагона стоял патруль: двое красногвардейцев с винтовками и человек в шинели с огромным красным бантом на груди — бант был так велик, что выглядел не украшением, а повязкой на ране. У человека были пышные усы, заиндевевшие, и красное, распаренное морозом и, видимо, чем-то ещё лицо. За ним, с фонарём, хотя был день, стоял ещё один — пожилой, с покорным лицом, в старой полицейской шинели, перешитой на милицейскую.

— Документики, граждане! — кричал человек с бантом, перекрывая гул. — Документики! По поручению ревкома! Контроль за отъездом лиц! Предъявляйте! Не толкайтесь, гражданка, вы не в церкви! Елдырин, свети!

Это был Очумелов.

Лена знала его с марта — с той самой минуты, когда он вёл через Почтамтскую арестованных жандармов и кричал «революционным шагом!», — и с тех пор он был при всех властях: при Комитете, при Совете, при ревкоме. Он менял банты, как Фёкла меняла скатерти, и всякий раз оказывался «внедрённым по заданию». Сейчас он проверял документы у отъезжающих — с наслаждением, с важностью, щупая каждую бумажку, поднося её к носу, будто нюхал, и возвращая не сразу.

— Так-с. Купец второй гильдии. Куда едем, купец второй гильдии? В Харбин? А зачем это нам в Харбин? Там же, извините, капитал. Там же, можно сказать, контрреволюция пустила корни. Не к Хорвату ли? Елдырин, запиши. — Он оборачивался к следующей. — Так-с. Мадам. А в мешочке что? Кофе? Настоящий? Фунт? — Он принюхался к мешочку, и лицо его стало строгим и мечтательным одновременно. — Кофе, мадам, по нынешним временам продукт стратегический. Подлежит. Для экспертизы. На предмет содержания. Елдырин, прими.

Елдырин принял. Дама в каракуле открыла рот и закрыла. Мешочек исчез под шинелью Елдырина с ловкостью, которой нельзя было ожидать от человека с таким покорным лицом.

Очередь дошла до Гомаровского.

Он подал бумаги — не торопясь, двумя пальцами, как подают визитную карточку в приличном доме. Очумелов взял их, развернул, поднёс к носу, начал читать — и вдруг лицо его изменилось. Распаренное, строгое, начальственное лицо вдруг поплыло, обмякло, заулыбалось, усы поднялись, и рука сама, без спросу, поползла к шапке.

— Присяжный поверенный, — прочитал он почти благоговейно. — Округа Санкт-Петербургской судебной палаты. Юрисконсульт «Закупсбыта». — Он поднял глаза на Гомаровского и окончательно отдал честь. — Евгений Станиславович! Как же. Как же, наслышан! Крупный человек. Можно сказать — светило. Елдырин! Ты видишь, кто перед тобой? Светило! Юриспруденции! — Он вернул бумаги двумя руками, с поклоном. — Счастливого пути, Евгений Станиславович. В Харбин? Правильно. Совершенно правильно. Там, говорят, сейчас для юриста — простор. Я и сам, может, когда-нибудь… Ну, проходите, проходите. Не задерживаем. Чемоданчики не досматриваем. Елдырин, чемоданчики — не трогать!

— Благодарю, — сказал Гомаровский.

— А вы, барышня? — Очумелов перевёл взгляд на Лену и прищурился. — Тоже едем?

— Провожаю, — сказала Лена.

— Провожаете. — Очумелов посмотрел на неё внимательно, потом на Гомаровского, потом снова на неё, и в его глазах что-то зашевелилось — не мысль, а то, что у него заменяло мысль: чутьё собаки, которая ещё не знает, кого кусать, но уже знает, что кого-то придётся. — Трофимова? Профессора Трофимова дочка? Петра Сергеевича, члена ревкома? — Он снова поднёс руку к шапке, теперь уже ей, и сразу отдёрнул, не зная, можно ли. — Как же, как же. Провожайте, барышня. Провожайте. Это не возбраняется.

И отошёл, оглядываясь.

Они остались у вагона вдвоём.

Носильщики затащили чемоданы. Паровоз пыхтел. Вокруг кричали, толкались, кто-то лез в окно теплушки, и его втаскивали за руки и за ворот, и он болтал в воздухе ногами в валенках. Старый генерал без погон всё сидел на своём сундуке, и к нему подошёл носильщик и что-то сказал, а генерал не ответил, и носильщик махнул рукой и ушёл.

— Ну вот, — сказал Гомаровский.

Он стоял перед ней, высокий, в шубе, в бобровой шапке, и смотрел на неё сверху. И Лена ждала, что он скажет что-нибудь — она не знала что. Что-нибудь из тех фраз, которые он умел говорить, остроумных, точных, про право и силу, про арифметику, про то, что юрист не отдаёт доказательств. Последнюю фразу. Ту, которую она будет помнить.

Он обнял её.

Это было неожиданно — он никогда не обнимал её на людях, ни разу, за полгода, — и неловко, через две шубы, его хорьковую и её лисью, как обнимаются два медведя. И она почувствовала, как его руки, обхватив её, задержались на бёдрах, на спине, — не так, как задерживались ночью, а иначе, как задерживается рука врача, который что-то нащупал, — и как он чуть качнул её, будто взвешивая.

— Тяжёлая, — сказал он ей в ухо, негромко. — Ваша шуба, Лена. Вы носите на себе своё приданое.

Она замерла.

— Не ходите в ней по площади Революции, — сказал он. — И вообще — по вечерам. И не давайте её в чистку. И когда будут обыски — а они будут, весной, — не прячьте её в сундук, там ищут первым делом. Вешайте на гвоздь в сенях, рядом с Фёклиным тулупом. Никто не ищет золото в сенях.

Он отпустил её.

— Это всё, — сказал он. — Я хотел сказать что-нибудь красивое. Но красивое вы бы запомнили неправильно. А это вам пригодится.

И поднялся в вагон.

Паровоз дал свисток — длинный, хриплый, тоскливый, — и состав дёрнулся, лязгнул всеми буферами от головы до хвоста, и с крыш теплушек посыпался снег, и кто-то закричал «Стой! Стой! Мешок!», и на перроне заплакала женщина, и поезд пошёл. Медленно, как идут похоронные дроги. Синий вагон поплыл мимо Лены, и она смотрела в окно — но окно было фанерное, с надписью «Буржуев б…», и за фанерой ничего не было видно. Ни лица. Ни руки. Ни седых висков.

Она не махала.

Она стояла на перроне, пока последняя теплушка с мешками на крыше не ушла в туман и туман не закрылся за ней, как вода. Потом повернулась и пошла.

Она пошла не на площадь, где стояли извозчики, а вдоль путей, по шпалам, по снегу — ей не хотелось никого видеть, ни извозчиков, ни Очумелова, ни людей, — и шла долго, мимо пакгаузов, мимо водокачки, мимо стоящих на запасных путях вагонов, в которых жили беженцы и из труб которых шёл дым, мимо будки стрелочника, где стрелочник пил чай и смотрел на неё через окно с изумлением. Туман редел. Где-то впереди, над Болотом, проступило солнце — маленькое, белое, без лучей, как пятно от монеты на замёрзшем стекле.

И Лена поняла, что не плачет.

Она проверила это — как проверяла пульс: остановилась, приложила варежку к щеке. Сухо. Только иней на ресницах. Она не плакала на перроне, не плакала, когда поезд ушёл, не плакала сейчас. Это было странно. Она ждала, что будет плакать, и приготовилась, и даже думала, где это лучше сделать, чтобы никто не видел. А слёз не было.

Было другое. Ей было холодно.

Это было так неожиданно, что она засмеялась вслух, одна, посреди путей. Ей было холодно — впервые за всю зиму. В декабре, в сорокаградусные морозы, она бегала в «Европу» в одном платье под шубой и не мёрзла; она стояла на площади Революции в одном платье, на коленях в снегу, над Грушницким, и не замечала холода; она весь декабрь ходила, как печка, как будто внутри у неё что-то горело. А теперь — второго января, в маминой шубе, в валенках, в пуховом платке — ей было холодно. До костей. До зубов. Будто печку погасили.

Медичка в ней назвала это сразу: вазоконстрикция. Спазм периферических сосудов. Падение адреналина после эмоционального напряжения. Отец рассказал бы про надпочечники.

Отец ничего бы не рассказал. Отца не было дома третью ночь.

Ночью она не спала.

Она легла рано, в девять, потому что делать было нечего, и Фёкла ушла к себе, и в доме было тихо, только тикали часы в столовой и потрескивала печь. Она легла, укрылась двумя одеялами и маминой шубой поверх — шуба звякнула подолом, и Лена вспомнила его голос в ухо: «тяжёлая», — и повернулась на бок.

И тело не дало ей уснуть.

Оно ждало. Как ждало весь декабрь, каждый вечер, к восьми часам, когда она одевалась, красилась перед маминым зеркалом и шла в «Европу», — оно ждало и сейчас, по привычке, по расписанию, глупое, как собака, которая каждый вечер выходит встречать хозяина к калитке и не знает, что хозяин уехал. Ей было жарко под двумя одеялами и под шубой, и холодно без них. Она ворочалась. Считала до тысячи. Повторяла кости запястья — os scaphoideum, os lunatum, os triquetrum, os pisiforme, — как повторяла перед экзаменом. Не помогало. Медичка знала слова и для этого: условный рефлекс, Павлов, слюна у собаки на звонок. Звонок звенел, а еды не было. Слова были правильные и не помогали ничуть.

В третьем часу она встала. Спустилась на кухню босиком, по ледяному полу, зачерпнула ковшом из кадки воды — воды с ледком, с тонкой хрусткой корочкой, — наклонилась над тазом и вылила себе на голову.

Это было как удар. Дыхание перехватило, в глазах потемнело, сердце сбилось и пошло вскачь. Она стояла над тазом, мокрая, с волос текло за ворот рубашки, по спине, по груди, и зубы стучали, и она смеялась.

— Господи Исусе, — сказала Фёкла с порога, в одной рубахе, со свечой, крестясь. — Барышня. Да что ж это. Да вы никак ополоумели.

— Это гигиена, Фёкла, — сказала Лена, стуча зубами. — По Кнейппу. Немецкий метод.

Фёкла посмотрела на неё долго, со свечой, при которой её старое лицо было жёлтым, как пергамент.

— Немецкий, — сказала она. — Ага. А барыня-то, бывало, тоже. Как от гостей придёт — так в баню, хоть ночью. Хоть в мороз. — Она подумала. — Она это не по немецкому. Она это — чтобы смыть.

И ушла, не договорив, как всегда.

Лена вытерлась, поднялась в мезонин и уснула сразу, как убитая. И во сне не видела ничего.

11.3. Иордань

На Крещение Фёкла подняла Лену затемно.

— Пойдём, барышня. На иордань. Пойдём, Христа ради. В последний раз, может. Говорят, запретят скоро — и крестный ход, и иордань, и всё. Говорят, указ будет, чтоб церковь отдельно, а мы отдельно. Это как же — отдельно? Это мы, значит, сами по себе, а Бог сам по себе? — Она стояла над постелью в праздничном платке, в новых, ни разу не надёванных валенках, которые берегла с девятьсот четырнадцатого года, и в руках держала бидон для святой воды. — Пойдём. Ты всё равно не спишь. Я слышу, как ты не спишь.

Лена пошла.

Мороз в тот день был такой, что воздух звенел. Небо — бледное, высокое, без единого облака, с маленьким красным солнцем над заречьем, которое не грело, а только светило, как фонарь. Снег скрипел так громко, что крестный ход было слышно за версту — скрип тысяч валенок, сапог, лаптей, и над ним колокола, все сразу, с собора, с Воскресенской, с Троицкой, с Благовещенской, вразнобой, как в марте, но не весело, как в марте, а упрямо. Будто колокола знали, что их скоро тоже отделят, и звонили назло.

Ход спускался к Томи от собора.

Впереди несли хоругви, золотые и малиновые, обросшие инеем, — хоругвеносцы шли, наклонясь вперёд, против ветра, и хоругви плыли над толпой, как паруса. За ними — духовенство, в золотых ризах поверх шуб, с крестами, с кадилами, из которых шёл не дым, а пар. Архиерей — старый, маленький, в митре, под которой виден был красный от мороза нос, — шёл, опираясь на посох, и двое дьяконов поддерживали его под локти. За ними — народ. Бабы, мужики, купцы, старухи, дети на плечах, гимназисты, какие-то барышни в шубках с муфтами, нищие, солдаты в шинелях — много солдат, — и все пели, нестройно, хрипло, в мороз: «Во Иордане крещающуся Тебе, Господи…»

На реке, у берега, была вырублена иордань — прорубь крестом, большая, с саженный крест, с краями, обложенными ледяными глыбами, — и над прорубью стоял крест из льда, выпиленный артелью, прозрачный, с голубым отсветом, политый свекольным квасом, чтобы был красный, — и красный лёд на солнце горел, как рубин. Вода в проруби дымилась. Чёрная, живая, страшная.

А на берегу, на высоком яру над рекой, стояли красногвардейцы.

Их было человек тридцать. В шинелях, в папахах, в обмотках, с винтовками, с красными повязками на рукавах. Стояли цепью, не мешали. Смотрели. Ревком решил, видимо, что запрещать иордань пока рано, а не присматривать — опасно, и прислал присматривать. Они стояли и смотрели вниз, на крестный ход, на хоругви, на ризы, на ледяной крест, на баб с бидонами — и у большинства лица были скучные, замёрзшие, нетерпеливые: когда кончится. Но Лена видела — потому что смотрела, — как один, молодой, крайний, с лицом конопатым, деревенским, совсем мальчишеским, вдруг, когда архиерей опустил крест в прорубь в первый раз и толпа ахнула и запела громче, — быстро, украдкой, мелко, под шинелью, у самого пояса, чтобы не видели свои, перекрестился. И тут же сделал вид, что поправлял ремень.

И Лена узнала его. Это был конопатый солдат с гармонью — тот, из Ботанического сада, в июле, который стоял на прострелах. Она гнала его тогда латынью. Теперь он стоял над иорданью в красной повязке и крестился под шинелью.

Архиерей окунул крест трижды. Хор грянул. Голуби — кто-то выпустил голубей, как в старое время, — взлетели над прорубью, белые, ошалевшие от мороза, и сделали круг, и полетели к собору. И тогда мужики полезли в воду.

Они раздевались прямо на льду — скидывали тулупы, полушубки, валенки, рубахи, — оставались в одних подштанниках, красные, распаренные, синие, и, крестясь, крякая, ухая, прыгали в прорубь. По одному. Окунались с головой — трижды — и вылезали, и их вытягивали за руки, и они стояли на льду, голые, дымящиеся, как самовары, и от них шёл пар, и они хохотали, и им подавали тулупы и стаканы, в которых было что-то, что ревком запретил ещё в ноябре.

— Господи, — шептала Фёкла, крестясь. — Господи, сохрани.

Среди мужиков, прыгавших в прорубь, Лена увидела знакомую фигуру.

Длинную, тощую, белую, как ощипанный гусь, с седой бородой до пупа, в одних холщовых подштанниках, босую. Человек этот стоял у края проруби, чуть в стороне от других, и не крестился, а сложил руки на груди и смотрел в чёрную воду, как смотрят в книгу. Это был Нехлюдов.

— Князь, — сказала Лена. — Дмитрий Иванович.

— Барышня Трофимова! — Нехлюдов обернулся, и лицо его, старое, румяное, в бороде, засияло. — Христос с вами! Вы видите? Вы видите? Вот — народ! Вот — вера! Не церковная, не казённая — народная! Эти люди не знают ни Никейского собора, ни догмата о Троице, а знают воду и Бога в ней. Лев Николаевич говорил… — Он поднял палец. — Нет, я не буду говорить, что говорил Лев Николаевич. Я сделаю, как он делал. Я окунусь с народом. Без попов. Но — с народом!

— Вы простудитесь, — сказала Лена. — Вам семьдесят лет.

— Семьдесят три! — сказал Нехлюдов с гордостью. — И я ни разу не болел с девяносто первого года, с голода, когда спал в избах на соломе. Тело, барышня, — это храм. Его надо закалять. Как у вас, у медиков, говорят? Гигиена! — И, прежде чем она успела ответить, он перекрестился — всё-таки перекрестился, по-православному, широко, — и прыгнул.

Вода сомкнулась над седой головой. Толпа ахнула. Мужики загоготали. Потом из чёрной воды вынырнула борода, за ней — красное лицо с вытаращенными глазами и раскрытым ртом, из которого вырвалось что-то совершенно не толстовское. Его вытащили два мужика, хохоча, и закутали в чей-то тулуп, и сунули ему в руку стакан, и он выпил, не глядя, и закашлялся, и сказал хрипло, с восторгом:

— С народом!

Фёкла набрала святой воды в бидон, долго выбирая место, где почище. На обратном пути, на подъёме, она остановилась передохнуть, оглянулась на реку — на прорубь, на ледяной крест, на красногвардейцев на яру — и сказала:

— Мужики говорят: кто в проруби крестился — тот за собрание. А кто на берегу стоял — тот за большевиков. — Она подумала. — А кто и там и там — тот, стало быть, за Россию.

— А кто дома сидел? — спросила Лена.

— Тот за себя, — сказала Фёкла. И пошла дальше.

Телеграмма пришла на третий день.

Она пришла раньше — Лена потом узнала, что телеграф принял её ещё седьмого, к вечеру, — но ревком держал её сутки: решали, как печатать. Как событие или как мелочь. С ликованием или с объяснением. Решили — с объяснением.

Отец пришёл домой девятого, вечером.

Он теперь приходил редко — раз в три дня, раз в неделю, — ночевал в губернаторском доме, где помещался ревком, на диване в бывшей приёмной, под портретом, с которого сняли царя и не повесили никого. Приходил усталый, серый, небритый, в шинели поверх старого сюртука, пахнущий не аммиаком, как раньше, а табаком, сургучом и чужими людьми. Фёкла молча ставила перед ним щи. Он ел молча. Говорил мало. Раньше он говорил за обедом без умолку — о гормонах, о Старлинге, о секретине, о том, что жизнь есть способ существования белковых тел, — а теперь молчал, и это было непривычно, как непривычна тишина в доме, где всегда тикали часы и вдруг перестали.

Девятого он пришёл, сел к столу, съел щи и достал из кармана шинели листок.

Узкий, серый, с машинописным текстом, с лиловым штампом ревкома в углу. Такие листки ревком вывешивал на стенах и раздавал газетчикам.

— Учредительное собрание распущено, — прочитал он.

Он прочитал это тем голосом — новым, сухим, ровным, — который Лена впервые услышала в декабре, когда он принёс домой копию студенческого списка с её подписью. Голосом без интонации. Голосом, которым читают протокол. Он прочитал, что пятого января в Таврическом дворце открылось Учредительное собрание, что большинство его, правые эсеры, отказалось обсуждать Декларацию прав трудящегося и эксплуатируемого народа, что большевики и левые эсеры покинули зал, что в пятом часу утра начальник караула матрос Железняков предложил оставшимся депутатам разойтись, ибо «караул устал», и что декретом Центрального исполнительного комитета Учредительное собрание распущено.

«Караул устал».

Он прочитал это — и не поднял глаз от листка. Не улыбнулся. Не торжествовал. Лена ждала, что он будет торжествовать, — она приготовилась, как приготовилась плакать на вокзале, — и он не торжествовал. Он сидел над листком и, кажется, не знал, что с ним делать дальше: сложить, порвать, оставить на столе. Ему было почти неловко. Он прочитал вслух дочери, которая подписала резолюцию в защиту этого собрания седьмой из ста семидесяти трёх, что это собрание разогнали, — и теперь сидел, как человек, который сказал что-то неуместное в гостях и не знает, как загладить.

И это было хуже, чем если бы он торжествовал.

— Караул устал, — сказала Лена.

Она услышала свой голос и не узнала его. Она услышала другой голос — в Сочельник, в номере четырнадцатом, над стерлядью, под ёлкой: «Ваше собрание разгонят за один вечер. Матрос скажет “караул устал” — и все пойдут домой». Он сказал это слово в слово. Слово в слово — за двенадцать дней. Он даже матроса угадал.

И его не было. Он уехал второго. Он не любил присутствовать при том, что предсказал.

— Леночка, — сказал отец. Он поднял наконец глаза от листка, снял очки, и без очков глаза у него были беззащитные, близорукие, усталые, такие, как в ту ночь в марте, когда он говорил про пельмени с перцем. — Леночка, ты должна понять. Это собрание выбирали в ноябре. По старым спискам. Ещё до того, как левые эсеры откололись от правых. Народ голосовал за эсеров, не зная, что эсеры — это уже две партии. Это собрание не выражало…

Он говорил правильные слова. Те, что были напечатаны ниже на листке, мелким шрифтом, — Лена видела их вверх ногами. Он говорил их ровно, по порядку, и сбивался — в одном месте, на слове «временно», — и начинал снова. Она смотрела на него и не слышала. Она думала: он предсказал. А отец — объясняет. Один знал заранее, другой объясняет потом. И оба — правы.