Доктор Живая

Он смотрел на неё.

Лицо у него было белое, как снег вокруг, и шрам на щеке — тот, от гвоздя, который он в июне выдавал за след ножа, — был теперь не виден на этой белизне. Глаза были открыты и смотрели на неё снизу, из снега, — светлые, мальчишеские, удивлённые. Без позы. Совсем без позы. Он не позировал больше ни для кого. Он лежал в снегу посреди площади Революции и смотрел на Лену, и губы у него шевелились.

Она наклонилась ниже, к самым губам.

— Лена, — сказал он. Совсем тихо, одним выдохом, белым паром на морозе.

И всё.

Пар у его губ больше не появлялся. Она держала ладони на ране ещё минуту. Две. Кровь под ладонями перестала толкаться. Остыла. Застыла на морозе. Она убрала руки, и руки были чёрные в свете звёзд, по запястья.

Гомаровский стоял рядом.

Он не двинулся с места за всё это время. Теперь он снял с себя бобровое пальто и накинул ей на плечи, — молча, осторожно, — и придержал, чтобы не упало. И это было всё, что он сделал. Лена потом много раз вспоминала эту минуту: он стоял над ней, в одном пиджаке на сорокаградусном морозе, и держал на ней своё пальто, — и ничего больше. Не наклонился к Грушницкому. Не позвал на помощь. Не побежал за солдатами. Он сделал единственное, что было разумно: укрыл её от мороза, чтобы она не замёрзла. Всё остальное было неразумно и бесполезно, и он этого не делал.

Потом прибежали люди — из губернаторского дома, от ревкома, — с фонарями, кто-то закричал, кто-то побежал за милицией. Пришёл Очумелов, запыхавшись, без валенок, в одних сапогах, и долго стоял над телом, шевеля усами, и наконец сказал: «Переодетые контрреволюционные элементы», — и велел Елдырину составить протокол.

Лену увёз извозчик. Гомаровский усадил её в сани, укутал в своё пальто и медвежью полость, сказал кучеру адрес — не «Европы», а дома на горе, — и остался на площади. Она не помнила, как доехала. Помнила только, что всю дорогу смотрела на свои руки, чёрные в темноте, и не могла их согреть.

Фёкла отмывала ей руки в тазу с тёплой водой, долго, молча, крестясь, и вода в тазу становилась розовой. Потом смывала с лица румяна, пудру, тушь, помаду, и вода становилась серой. Лена сидела на табурете у печки в разорванном вишнёвом платье и смотрела в таз.

Утром рассыльный из «Европы» принёс большую коробку.

В коробке, в папиросной бумаге, лежала новая котиковая шубка. Лучше прежней: мех темнее и глубже, воротник не горностаевый, а соболий, подкладка из лилового шёлка. Без записки.

Лена смотрела на неё долго. Потом закрыла коробку, отнесла её в чулан и положила в мамин сундук, на самое дно, под старые платья.

А из сундука достала мамину шубу. Старую, лисью, вытертую, рыжую, пахнущую нафталином и двадцатью годами, — ту самую, в подкладку которой в августе, после жилищной комиссии, она зашила половину золота. Шуба была тяжёлая. Тяжелее, чем должна была быть. Лена встряхнула её, и в подоле что-то глухо стукнуло — червонцы в холсте.

Она надела её. Шуба была ей велика в плечах и коротка в рукавах, — мама, видно, была ниже ростом и шире в кости, — и пахла чем-то чужим, давним, не нафталином и не лисой, а тем, чем пахнут вещи, которые очень долго лежали в темноте.

С этого дня она ходила в ней.

10.4. Чайка

Пятнадцатого декабря у Думского моста женщины отбили у возчиков муку.

Четыре воза, двести пудов, — их везли с пристани на склад продовольственной комиссии, и у моста через Ушайку обоз остановила толпа баб: солдатки, работницы, жёны мастеровых с Песков и с Болота. Карточки не отоваривались две недели, хлеба не было, дети голодали. Бабы не кричали и не били. Они молча взяли лошадей под уздцы, молча стащили с возов мешки и молча понесли их по льду Ушайки, в разные стороны, — по мешку на двоих, по мешку на троих, — кто к себе, кто к соседям. Возчики стояли и не мешали. Милиционер на мосту — в одних сапогах, валенки он только что отнёс сменщику — смотрел и тоже не мешал.

Лена видела это по дороге из клиники. Она шла в маминой лисьей шубе по Почтамтской и видела, как по белому льду Ушайки, под мостом, бегут бабы с мешками на спинах, — тёмные фигурки на белом, согнутые, торопливые, как муравьи, тащащие соломинки в муравейник. Мука сыпалась из прорех в мешках, и за бабами по льду оставались белые следы, ещё белее снега.

В тот же вечер городской голова Пучков докладывал думе, что муки в городе осталось на десять дней, что «хвосты» у лавок растут, что дума ничего не может сделать, потому что дорога забита эшелонами с фронта, а ревком не даёт вагонов. Дума выслушала и приняла резолюцию.

В ту же ночь горел манеж Общества физического развития на Магистратской — деревянный, старый, где до войны гимназисты занимались гимнастикой, а теперь стояли на постое солдаты. Сгорел до основания. Погибли трое. В клинику везли обожжённых, и Лена работала до утра, накладывая повязки с рыбьим жиром и танином на пузыри, на мокнущее розовое мясо, на обугленные пальцы, — и всё время думала о том, что будет завтра.

Завтра, шестнадцатого декабря, в субботу, хоронили Грушницкого.

Его хоронили на Вознесенском кладбище — не на Преображенском, где хоронили почётных, и не на военном, где лежали офицеры, павшие на фронте, а на Вознесенском, у станции Томск-II, на окраине, за Заисточьем, потому что там было дешевле и потому что мать его, приехавшая из Мариинска, не знала в Томске никого и никуда больше не сумела договориться.

Народу пришло мало. Мать — маленькая, сгорбленная старушка в салопе и шерстяном платке, с красными от мороза и слёз глазами, вдова уездного почтмейстера. Двое офицеров тридцать девятого полка — в штатском, в чужих пальто, с поднятыми воротниками, оглядывающиеся. Священник — молодой, замёрзший, торопливый. Двое могильщиков, которые три дня отогревали землю кострами, как отогревали её в марте Лена и Марья Павловна у чайки. И Лена.

Полковой комитет не пришёл. Полк не прислал ни оркестра, ни салюта, ни венка. Убитый был «корниловец», лишённый звания. В «Сибирской жизни» о нём написали три строчки: «12 декабря на площади Революции грабителями убит бывший прапорщик 39-го полка Грушницкий, пытавшийся воспрепятствовать ограблению гражданки. Ведётся розыск». Гражданку не назвали.

Гроб был простой, сосновый, некрашеный — такой же, подумала Лена, какие стояли в июне на лафетах на похоронах жертв облавы. Крышку открыли перед тем, как опустить, чтобы мать простилась. Лена подошла тоже.

Он лежал в гробу в чужом сюртуке — мать купила на Базаре, — с руками, сложенными на груди, со свечкой в пальцах. Лицо было спокойное, белое, восковое, совсем молодое. Шрам на щеке был виден теперь отчётливо — тонкая белая полоска от виска к скуле, от гвоздя, через который он перелезал в ночь облавы, — тот самый, который он выдавал за след бандитского ножа. Теперь он был без позы. Совсем. Он лежал в сосновом гробу на Вознесенском кладбище, на морозе, никого не изображая, и Лена смотрела на него и думала, что только сейчас видит его по-настоящему — каким он был под всеми перевязями, портупеями и Байронами. Мальчиком. Которого никто не любил всерьёз. И который один из всех бросился через тёмную площадь, раскинув руки, без шашки и без револьвера, — за неё. За девушку, которая смеялась ему в лицо.

Мать плакала тихо, по-старушечьи, вцепившись в край гроба. Лена обняла её за плечи. Старушка подняла на неё красные глаза.

— Вы — та барышня? — спросила она шёпотом. — За которую он?..

— Да, — сказала Лена.

Старушка смотрела на неё долго. Потом сказала:

— Он вас любил. Писал мне. Каждое письмо — про вас. Барышня, медичка, учёная, красавица. Что он женится. Что вы — гордая. — Она помолчала. — Я думала — выдумывает. Он всегда выдумывал. С детства. Про себя — что герой.

— Он и был, — сказала Лена.

Гроб опустили. Могильщики засыпали мёрзлые комья земли. Священник, торопясь, дочитал литию и ушёл греться. Офицеры в штатском постояли и ушли, оглядываясь. Мать увели под руки какие-то знакомые из Мариинска, приехавшие вместе с ней.

Лена осталась у свежего холма.

Он был недалеко от чайки — шагах в пятидесяти, через две ограды. Лена знала это, ещё когда шла за гробом. Отсюда было видно белое мраморное крыло над сугробами.

К ней подошла Марья Павловна.

Она пришла на похороны ради Лены — сама, без приглашения, — и всё время стояла в стороне, у ограды, в своей енотовой шубе, прямая, тёмная, с непокрытой седой головой. Теперь подошла и встала рядом.

— Пойдёмте к ней, — сказала она. — Раз уж мы здесь.

Они пошли к чайке.

Чайка стояла на холме, белая на белом, засыпанная почти по самые крылья, — как в марте. Только не было больше чёрного пятна от костра: его давно засыпало. Марья Павловна смела снег с постамента рукавом. Надпись проступила: «НИНА. АРТИСТКА». Лена положила на постамент еловую ветку и пучок бумажных цветов — красных и белых, купленных у китаянки на Базаре: живых цветов в декабре в Томске не было.

— Маме, — сказала она. — Маме-героине.

Марья Павловна кивнула. Постояла. Потом заговорила, глядя на чайку, — тем ровным, сухим голосом, каким всегда говорила о Кате:

— Она бы гордилась вами, Лена. Вы — секретарь Чрезвычайного съезда. Вы подписали резолюцию. Вы — в партии. Вы делаете то, что она делала. Вы её продолжаете. — Она помолчала. — Она отомщена. Царя нет. Жандармов нет. Сибирь свободна. Учредительное собрание избрано, восемьдесят пять процентов за нас. Через три недели оно соберётся. Всё, за что она… Всё, за что мы…

Лена слушала и не слышала.

Она смотрела не на чайку. Она смотрела через две ограды, на свежий холм, на мёрзлые комья, на маленький деревянный крест, который поставили могильщики, — на кресте химическим карандашом было написано имя и дата, и карандаш на морозе выцвел. Она думала о том, что Марья Павловна так и не спросила, кто он, этот мальчик, и за что он умер. И что если бы Лена сказала, Марья Павловна, наверное, ответила бы: «Корниловец? Офицер? Ну что ж. Жаль, конечно. Но…»

Она думала о его губах, белых, и о белом паре, который перестал появляться.

Она думала о том, что Гомаровский стоял.

Шёл снег. Мелкий, сухой, колючий. Он ложился на чайку, на бумажные цветы, на еловую ветку, на енотовую шубу Марьи Павловны и на лисью шубу Лены — мамину, тяжёлую, с золотом в подоле.

Шестнадцатое декабря. Ни Лена, ни Марья Павловна не знали, что ровно восемнадцать лет назад, шестнадцатого декабря тысяча восемьсот девяносто девятого года, в морозный день, такой же, как этот, Катерина Михайловна Трофимова, урождённая Маслова, — женщина, которой Лена принесла сейчас бумажные цветы, — села в возок к сенатору Вольфу. И что из возка вышла одна.

10.5. Рама

Лена решила проверить его во вторую неделю после похорон.

Она не знала, зачем. Может быть, из-за той минуты на площади, когда он стоял. Может быть, из-за его голоса, — «Я куплю вам другую», — и из-за новой шубы с соболем, лежащей на дне маминого сундука. Может быть, из-за того, что в ноябре, застёгивая запонку, он спросил, зачем такая рама для такой картинки, — и она с тех пор не знала, догадался он или нет. Ей нужно было знать. Не для того, чтобы перестать с ним встречаться: она знала, что не перестанет, тело не перестанет. А для того, чтобы знать, кто он.

Отец ночевал в ревкоме. Она позвала Гомаровского в дом, в мезонин, в субботу вечером. Он пришёл, как приходил теперь — через калитку, мимо Фёклиной занавески, — и Фёкла, как всегда, перекрестилась ему вслед.

В мезонине было тепло: Фёкла натопила печь докрасна. Мамина лампа горела на столе. Канарейка в клетке у окна спала под платком. На столе, рядом с микроскопом и «Ундервудом», лежал серый том Ленина, раскрытый. Над кроватью висело «Утро в сосновом лесу».

— Я спущусь за самоваром, — сказала Лена. — Фёкла уже спит. Подождите.

— Конечно, — сказал Гомаровский и сел в кресло у стола.

Она спустилась. Прошла на кухню, села на табурет у печи, рядом с Фёклиной занавеской. Самовар стоял холодный. Она не стала его ставить. Она сидела и считала.

Минута. Две. Пять.

За занавеской Фёкла не спала — Лена слышала, как она шепчет молитву. Потом молитва стихла, и Фёкла сказала из-за занавески, не выглядывая:

— Чего сидишь, барышня? Самовар-то не ставишь.

— Жду, — сказала Лена.

— Чего?

Лена не ответила. Фёкла помолчала, потом вздохнула, будто поняла.

Десять минут. Двенадцать. Пятнадцать.

Наверху было тихо. Ни скрипа половиц, ни стука, ни шороха. Мезонин был маленький, низкий, и каждый шаг в нём отдавался внизу, на кухне, — Лена знала это с детства, когда отец ходил над головой по ночам. Сейчас над головой не ходили. Не двигали стулья. Не снимали со стены тяжёлую раму.

Она поставила самовар. Подождала, пока закипит. Поднялась наверх с самоваром в руках.

Гомаровский сидел в кресле у стола, где она его оставила, под маминой лампой, нога на ногу, — и читал «Материализм и эмпириокритицизм». Он перелистывал страницы медленно, внимательно, с тем выражением, с каким, наверное, читал в суде показания противной стороны. Медведи висели над кроватью ровно. Лена поставила самовар на стол и, наливая ему чай, встала так, чтобы он не видел, и провела пальцем по верхней планке рамы. Палец был серый. Пыль. Нетронутая, ровная, недельная. Фёкла вытирала в мезонине пыль по субботам, и сегодня была суббота, но раму Фёкла не трогала никогда — Лена сама однажды запретила, давно, ещё в двенадцать лет.

Она вытерла палец о платье и подала ему чашку.

— Любопытно, — сказал Гомаровский, не отрываясь от книги. — Ваш Ленин ругается, как присяжный поверенный, проигрывающий процесс. Знаете, мадемуазель, по моему опыту: когда адвокат начинает называть свидетеля противной стороны лакеем и поповщиной — значит, у него нет доводов по существу, и он работает на присяжных. На публику. — Он перевернул страницу. — Этот ваш Мах, судя по цитатам, человек скучный и честный. А Ленин — нет. Ленин — блестящий. Я бы его нанял.

— Он не мой, — сказала Лена.

— Отцовский, — сказал Гомаровский. Закрыл книгу и положил на стол. Взял чашку. Отпил. И посмотрел на неё — поверх чашки, прямо, спокойно, с той короткой складкой у рта.

— Пятнадцать минут, — сказал он. — Хороший срок. Достаточный.

Лена замерла с чайником в руке.

— Что бы ни было за этой рамой, мадемуазель, — сказал он ровно, тем же голосом, каким говорил о Ленине, — это ваше. Я беру только то, что мне дают.

Он поставил чашку. Не отвёл глаз.

Она стояла посреди мезонина с чайником и не знала, что сказать. Он знал. Или угадал — как угадывал размер её перчаток, как угадал фамилию рябого на ремне в Лагерном саду: по раме, слишком тяжёлой для литографии, по её лицу в ноябре, когда он спросил про раму, по тому, что она ни разу не позволила ему остаться в мезонине одному, — по тому, наконец, откуда у дочери профессора, у которого нет тридцати рублей на бумагу для газеты, деньги на «Ундервуд», микроскоп, велосипед, шляпы с вишнями, вишнёвый бархат, на всё то, что она покупала до него. Он сложил всё это так же, как складывал доказательства по делу. Он знал. И пятнадцать минут сидел один в этой комнате, в двух шагах от рамы, и читал Ленина.

Облегчение, — подумала она. Это облегчение. Он не вор. Он сказал правду в июне: закон для тех, у кого нет силы его не замечать, — но сам он воровать не станет. Он берёт только то, что дают. Он платит. Он всегда платил: галоши, перчатки, шаль, перо, шубку, лист керенок на комоде. Он и её брал так же: не крал, а платил.

Благодарность, — подумала она. Он мог взять. Мог прийти сюда в любую ночь, когда отца нет. Мог сказать Яницкому, ревкому, Очумелову — он знал всех. Не сказал. Не взял.

Страх, — подумала она. Он знает. Теперь он знает то, чего не знает никто, кроме неё. Даже отец. Даже Марья Павловна. Он держит это знание так же, как держит восьмой снимок: на всякий случай.

И было ещё что-то. Четвёртое. Она не сразу узнала его, а когда узнала, ей стало смешно и горько. Разочарование. Его даже это не интересовало. Мамино золото, клад из-под чайки, тайна, которую она хранила девять месяцев, ради которой лгала отцу, из-за которой холодела, когда приходила жилищная комиссия, — ему это было неинтересно. Как неинтересен ему был Грушницкий в снегу. Как неинтересно ему было Учредительное собрание. Он брал только то, что ему давали, а остального не видел.

— Вы не спросите, что там? — сказала она.

— Нет, — сказал Гомаровский. — Зачем? — Он поднялся с кресла, подошёл к ней, взял из её рук чайник, поставил на стол. — Я юрист, мадемуазель. Меня интересует только то, что может стать предметом договора.

И поцеловал её.

То, что было потом, под маминой лампой, под медведями, за которыми лежало мамино золото, — было не похоже ни на что прежнее.

Это был уже не далёкий колокол. Это была волна. Она поднялась откуда-то из самой глубины, медленно, долго, как поднимается весной вода в Томи перед ледоходом, — и Лена чувствовала её приближение и не могла ни остановить её, ни ускорить, — и потом накрыла, вся сразу, с головой, и Лена перестала быть. Перестала быть медичкой, студенткой, секретарём Чрезвычайного съезда, членом партии номер четыреста двенадцать, дочерью, наследницей. Перестала знать латынь. Перестала помнить, где она, кто она, кто рядом. Было только это — огромное, горячее, тёмное, ослепительное, — и она закричала, и не услышала своего крика, и вцепилась в него так, что потом на его плечах остались следы ногтей.

Потом волна отхлынула. Медленно. Оставляя её на берегу — мокрую, опустошённую, дрожащую, со слезами на щеках, которых она не заметила.

Она лежала под маминой лампой и смотрела на «Утро в сосновом лесу». Медведи на поваленной сосне. Мать-медведица и три медвежонка. Плохая литография. Тяжёлая рама.

За рамой лежало мамино золото. Рядом лежал человек, который знал об этом и не взял.

Тетрадь наблюдений она с того вечера больше не открывала. Ни разу.

Отец ничего не замечал.

Он приходил домой раз в три дня, на час, переодеться и поесть. Говорил о ЧК, — в Томске, говорят, тоже будет своя, — о декретах, о кадетах, которых «следует изолировать до выяснения», о том, что Учредительное собрание «покажет своё лицо». Говорил тем новым, сухим голосом, к которому Лена так и не привыкла. Ел быстро, не глядя в тарелку. Однажды, проходя через столовую, остановился у граммофона, посмотрел на медную трубу, разинутую в потолок, и сказал рассеянно:

— Надо бы вернуть его знакомым. Раз они в Харбин уехали. Неудобно держать чужое.

И забыл. И ушёл.

Он не заметил ни мамину лисью шубу на вешалке в сенях вместо котиковой. Ни новые духи — «Синий час», запах сумерек, — которыми теперь пахло в мезонине и на лестнице. Ни того, что у дочери выщипаны брови. Ни следов помады на её чашке. Он видел телеграммы, декреты и списки. Однажды, уже уходя, он остановился в дверях, посмотрел на Лену, сидевшую над учебником, и сказал:

— Ты похудела, Леночка. Ты ешь? Фёкла, ты её кормишь?

— Кормлю, батюшка, — сказала Фёкла.

— Ну хорошо, — сказал отец. И ушёл.

Восемнадцатого и девятнадцатого декабря Совнарком издал декреты о гражданском браке и о расторжении брака. Брак отныне заключался не в церкви, а в отделе записей актов гражданского состояния, при двух свидетелях, по заявлению сторон. Развод — по заявлению одной из сторон, без суда, без консистории, без объяснения причин.

Зинаида Павловна Кошеварова, прочитав об этом, слегла на два дня.

— Душенька, — говорила она Лене, лёжа на кушетке с мокрым полотенцем на лбу, в гостиной, где когда-то по вторникам подписывали адрес Золя, — душенька, вы понимаете, что это значит? Это значит, что теперь развод — как заказать извозчика! Подал записочку — и свободен! Я сорок лет прожила с покойным Иваном Аркадьевичем, царствие ему небесное, и он, между нами говоря, был не подарок, — и ни разу, ни разу, душенька, мне даже в голову… А теперь — записочку! Куда мы идём? Куда?

Фёкла, услышав про декреты от Лены, долго крестилась и сказала, что это последние времена, что так и в Писании сказано, и что старообрядка, которая летом плюнула Лене под велосипед, была права.

Гомаровский, услышав, засмеялся.

— Очень разумно, — сказал он. — Очень практично. Можно расписаться в комиссариате утром и развестись к обеду. Очень удобно для людей занятых. — Он посмотрел на Лену. — Хотите, мадемуазель? Сходим завтра? Распишемся, а в среду разведёмся. Для опыта. Вы ведь любите наблюдения.

Лена не засмеялась. Она смотрела на него и думала, что ещё в октябре засмеялась бы.

10.6. Рождество

Бальное платье Лена сшила к Сочельнику.

Шёлк она купила у петроградской беженки, княгини Т., которая сняла в Томске комнату на Монастырской и распродавала гардероб, чтобы жить. Княгиня была старая, высохшая, с седыми буклями и с прекрасными руками, на которых не было ни одного кольца: кольца ушли первыми. Она приняла Лену в комнате, увешанной платьями, как увешана театральная уборная, и показывала их одно за другим, называя по именам: это — для бала в Аничковом дворце в девятьсот третьем, это — для оперы, это — для визитов. Лена выбрала отрез, который ещё не успели раскроить: белый шёлк, тяжёлый, матовый, с серебряной нитью, вытканной узором из ветвей и листьев. Княгиня взяла за него золотом — тремя червонцами, — посмотрев на Лену очень внимательно, когда та их выкладывала. Червонцы в декабре семнадцатого года в Томске были у немногих.

Портниха с Акимовской шила неделю. Платье вышло белое, с серебром, с открытыми плечами, с длинной узкой юбкой и маленьким шлейфом, — бальное, такое, в каком ездили на балы до войны. Балов не было. Ни в Общественном собрании, ни в офицерском, ни у губернатора — губернатора не было. Лена шила его для Сочельника у Гомаровского.

Сочельник в номере четырнадцатом был таким, каким, наверное, бывал Сочельник в Петербурге до войны в хороших домах.

Ёлку он велел поставить ещё за три дня — настоящую, пушистую, до потолка, из тайги, — и в «Европе» её нарядили так, что Лена ахнула с порога: стеклянные шары, золотые орехи, серебряный дождь, бумажные ангелы, свечи — восковые, настоящие, тонкие, в жестяных подсвечниках-прищепках на ветках, — и на верхушке звезда из золочёной фольги. Свечи горели. Камин горел. На столе, накрытом белой скатертью, — стерлядь, рябчики, поросёнок с хреном, кутья, взвар, шампанское во льду, мандарины, — мандарины, которых в Томске не видели с четырнадцатого года, золотые, пахнущие так, что от одного запаха кружилась голова. Где он их достал, Лена не спрашивала.

Она пришла в белом платье под маминой лисьей шубой. Накрашенная — тщательнее, чем когда-либо: пудра «Ралле», румяна «роза», брови, ресницы, губы «Кармен», «Синий час» за ушами и в ложбинке под вырезом. В маминых серьгах. С жемчугом на шее — маминым, из бархатной коробочки, двумя нитками.

Он встретил её в дверях, во фраке, и, когда она сбросила ему на руки лисью шубу и осталась в белом шёлке с серебром, с голыми плечами, с жемчугом, — он смотрел на неё долго, молча, — и сказал наконец:

— Вы похожи на Снегурочку, которая решила не таять.

Он подарил ей часики. Маленькие, золотые, швейцарские, на тонком браслете, с крошечными бриллиантами вокруг циферблата. Вынул их из бархатного футляра, сам застегнул у неё на запястье. Они тикали тихо, как сердце у ребёнка.

Лена посмотрела на них. Сказала «спасибо». Улыбнулась.

Глаза у неё не блестели.

Она заметила это сама — по его лицу, когда он поднял глаза от застёжки браслета. Он ждал блеска. Того, который был в июле над облигацией, в августе над «Ватерманом», в октябре над галошами, в ноябре над канарейкой. Того, ради которого, она понимала теперь, он и дарил. Блеска не было. Был вежливый взгляд, вежливая улыбка, вежливое «спасибо». Часики были дорогие, красивые, швейцарские, — и безличные, как подарок клиентке к Рождеству. Он, кажется, тоже это понял. Складка у его рта стала на мгновение жёстче.

Ужинали при свечах. Он рассказывал о Рождестве в Петербурге — о ёлке в Зимнем дворце, на которую его однажды, мальчиком, водил отец, чиновник министерства юстиции; о катании на тройках на острова; о Сочельнике у Кюба. Лена слушала. Некоторые истории она уже слышала — в ноябре. Она ела мандарины и смотрела на ёлочные свечи.

Об Учредительном собрании заговорил он.

— Пятого января, — сказал он, разливая шампанское, — ваше собрание соберётся в Таврическом дворце. Восемьсот депутатов. Эсеры, кадеты, меньшевики, большевики. — Он поднял бокал и посмотрел на свет сквозь шампанское. — Я вам скажу, как это будет. Они откроют заседание. Выберут председателя — вашего Чернова, конечно. Будут говорить речи. До ночи, до утра. Большевики уйдут, как уходят у вас в Томске, — с заявлением. Потом в зал войдёт какой-нибудь матрос — матрос с маузером, — и скажет: «Караул устал». И все пойдут домой. Спать. — Он отпил. — И больше не соберутся. Никогда. Восемьдесят пять процентов уйдут спать.

— Этого не будет, — сказала Лена.