Доктор Живая

Через неделю она пожаловалась, что веер, который она купила к бальному платью, некрасивый: перья облезли, и ручка из дешёвой кости. Бального платья у неё не было. Бала тоже не было и не предвиделось: какие балы в ноябре семнадцатого года, когда в банках нет денег, а Москва ещё дымится. Веер был не облезлый. Через день рассыльный принёс второй — из слоновой кости, резной, с гравированными журавлями и с шёлковым кружевом, тонким, как паутина. Лена раскрыла его, обмахнулась перед маминым зеркалом и положила в ящик комода, рядом с первым. Ни тот, ни другой ей не были нужны.

Ещё через неделю, лёжа в номере четырнадцатом, она сказала, глядя в потолок с отбитым листом, что в доме на горе скучно по вечерам, когда папы нет, а папы нет никогда. Что тихо, как в склепе. Что Фёкла молится, а больше никого. Через два дня к калитке подъехали сани, и двое грузчиков внесли в сени огромный ящик, а из ящика — граммофон. Настоящий, немецкий, с ореховым корпусом, с огромной медной трубой, раскрашенной изнутри цветами, как раструб диковинного цветка, и с пачкой пластинок в бумажных конвертах: Вяльцева, Плевицкая, Шаляпин, «Пупсик», «Шумел камыш», «Ехали на тройке с бубенцами». Фёкла смотрела на трубу из-за занавески, крестилась и говорила, что в этой дудке сидит бес.

Лена ни разу его не завела.

Граммофон стоял в углу столовой, огромный, нелепый, с медной трубой, разинутой в потолок, и молчал. Отец, зайдя однажды на час переодеться, посмотрел на него, спросил «откуда это?», услышал «одолжили знакомые, они уезжают в Харбин», — и не стал спрашивать дальше. Пластинки лежали в конвертах на крышке, нераспечатанные.

Ей не нужен был граммофон. Ей не нужен был второй веер. Канарейка ей, пожалуй, была нужна — она полюбила её в первый же вечер, — но и её она могла купить сама за двадцать рублей. Ей было нужно другое: увидеть, что он даст. Что он слышит каждое слово. Что одно её слово — «скучно», «некрасивый», «поёт» — становится вещью, которую приносят к её калитке. Это была власть. Та самая, которую она потеряла в библиотеке и в ночь на двадцать пятое, — потеряла в постели, а нашла здесь, в просьбах. В постели вёл он. Здесь вела она.

Гомаровский давал всё. Не торгуясь, не спрашивая, не удивляясь. И смеялся.

Однажды, в «Европе», когда она разворачивала только что принесённый веер и разглядывала гравированных журавлей, он сидел напротив, с сигарой, и смотрел на неё с тем откровенным удовольствием, с каким смотрел на неё в Лагерном саду, когда она наклонялась за шишкой. Потом сказал:

— Видите, мадемуазель, я был прав. Ещё в июне, в купальне. Право — это сила. Вы требуете — я исполняю. Никакой закон не заставил бы меня покупать вам граммофон. — Он выпустил дым. — Кто из нас сильнее?

— Я, — сказала Лена, не поднимая глаз от журавлей.

Он засмеялся. Негромко, искренне, с удовольствием.

— Конечно, — сказал он. — Конечно, вы.

Он не возражал. Он был уверен, что выиграл он. Он платил, она брала, — всё шло так, как он задумал ещё на мостках купальни, когда смотрел на неё, как на вещь, которую решил купить, и прикидывал цену. А она была уверена, что выиграла она. Он исполнял, она требовала, — всё шло так, как она хотела. Они сидели друг против друга за столиком в ресторане «Европы», при свечах, и каждый был уверен в своей победе, и каждый смотрел на другого с нежностью победителя.

Было и ещё одно, чего она не говорила ему и не записывала в тетрадь. Это кокетство, эти просьбы, это его лицо, когда он слушал её «скучно» или «некрасивый», — всё это было ей приятнее, чем то, что происходило потом за аркой в номере четырнадцатом. Гораздо приятнее. В ноябре она была с ним всего трижды — в начале месяца, в мезонине и ещё раз, в самом конце, — и всякий раз это было лишь продолжением игры, а не её целью. Целью было другое: смотреть, как он смотрит. Просить. Ждать, как он ждёт.

Он, кажется, это понимал. Однажды, провожая её до саней, он сказал, не к месту, будто продолжая какой-то разговор с самим собой:

— Вам больше нравится, когда я прошу, чем когда беру. Это очень… — он поискал слово, — очень по-женски. И очень редко. Обычно бывает наоборот.

Она не ответила. Села в сани, закуталась в медвежью полость, в котиковую шубку, в горностаевый воротник. Кучер тронул. Она обернулась только на углу — он ещё стоял у подъезда «Европы», в свете фонаря, с непокрытой головой, на морозе.

Фёкла, увидев её в первый раз в котиковой шубке, долго молчала. Потом сказала, принимая шубку в сенях и встряхивая с неё снег:

— Барыня-то, бывало, тоже… Каждый день новое. Из лавок прямо несли. — И, спохватившись, добавила: — Ничего, барышня. Носи. Тепло.

9.5. Список № 3

Выборы в Учредительное собрание назначили на двенадцатое, тринадцатое и четырнадцатое ноября — воскресенье, понедельник и вторник. Три дня.

Город готовился к ним полгода, с июля, с Положения о выборах, с «внеочередного вторника» у Кошеваровой, с телеграмм Керенскому. Керенского больше не было — он исчез, никто не знал куда, — а выборы остались. Совнарком не отменил их. Ленин, говорили, сомневался, но не решился. И теперь вся Россия, первый раз за тысячу лет, шла голосовать — все, мужчины и женщины, грамотные и неграмотные, от двадцати лет, а солдаты — от восемнадцати, — за собрание, которое решит, как ей жить.

Участки открыли в городских училищах, в управе, в Общественном собрании, в университете. Морозы стояли под двадцать пять. Снег скрипел. Над Томском висело низкое белое небо, и солнце в нём было маленькое и красное, как облатка.

Лена стояла у Алексеевского училища на Духовской, у того же участка, где стояла первого октября на выборах в думу. В котиковой шубке, в валенках, с пачкой эсеровских листовок, отпечатанных на «Ремингтоне» губкома. Список номер два. Партия социалистов-революционеров. Вся власть Учредительному собранию. Земля — народу. Она раздавала листовки с восьми утра, и пальцы в перчатках деревенели, и она дышала на них, и раздавала снова.

В десяти шагах от неё, у другой стороны того же крыльца, стоял отец.

Он пришёл в восемь, как и она. В своём старом пальто с белой повязкой ревкома на рукаве, в шапке-пирожке, в очках, которые на морозе запотевали, и он снимал их и протирал, и надевал снова. С пачкой листовок. Список номер три. Российская социал-демократическая рабочая партия (большевиков). Вся власть Советам. Мир — народам. Земля — крестьянам. Хлеб — голодным.

Они увидели друг друга сразу. Отец кивнул. Лена кивнула. И больше они не разговаривали.

Они раздавали листовки молча, у одной двери, в одни и те же руки. Бабы в платках, мастеровые, чиновники, старики, солдаты подходили к крыльцу, и сначала им совала листовку Лена — номер два, — а через три шага отец — номер три. Некоторые брали обе. Некоторые — ни одной. Солдаты брали обе и сворачивали из них самокрутки, потому что табаку по-прежнему не было, а бумага была одинаково хороша, что эсеровская, что большевистская. Одна старуха, взяв листовку у Лены, а потом у отца, остановилась, посмотрела на одного, на другую, и сказала: «Батюшки, да вы ж похожи. Отец с дочкой, что ли?» Отец сказал: «Да». Лена ничего не сказала. Старуха покачала головой и пошла голосовать, сжимая обе листовки в рукавице.

Около полудня отец подошёл к ней.

Он постоял рядом, молча, протирая очки. Потом полез в карман пальто, достал свёрток в газетной бумаге — газета была большевистская, «Голос свободы», — развернул. Там был бутерброд: два куска чёрного хлеба и между ними тонкий ломтик сала. Он разломил его пополам — неровно, большая половина вышла с салом, меньшая почти без, — и протянул ей большую.

Лена взяла.

Они стояли у крыльца Алексеевского училища, на морозе, и жевали хлеб с салом, глядя в разные стороны. Ни один не сказал ни слова. Вокруг шли люди голосовать, скрипел снег, кто-то кричал «да здравствует Учредительное», кто-то — «вся власть Советам», красное солнце висело над белой крышей училища.

— Я прочла твоего Ленина, — сказала Лена, доев.

Отец обернулся к ней так быстро, что очки чуть не слетели.

— Ну? — Лицо у него осветилось. — Ну и как?

— Мах честнее, — сказала Лена.

Отец перестал улыбаться.

Он стоял и смотрел на неё. Потом открыл рот, — она видела, что он хочет спорить, хочет объяснить, что Мах — идеалист, что ощущения — это отражение объективной реальности, что без материализма нет науки, что Ильич… — и закрыл рот. Посмотрел на свои часы. На толпу у крыльца. На пачку листовок в руке.

— Потом поговорим, — сказал он. — Обязательно. Сейчас некогда.

И вернулся на свою сторону крыльца.

Потом они так и не поговорили.

Город голосовал три дня, и Лена три дня видела, как он голосует.

Дамский комитет Зинаиды Павловны Кошеваровой пришёл голосовать в первый день, в полном составе, торжественно, в шубах поверх белых платьев, с красными лентами на шубах, — и шёл к урне так, как, наверное, когда-то шли к первому причастию: медленно, благоговейно, со строгими лицами. Зинаида Павловна у самой урны остановилась, поднесла бюллетень к лорнету, перечитала, перекрестилась — она была кадетка, но крестилась, — и опустила. И заплакала. И, выйдя на крыльцо, сказала Лене, утирая глаза: «Душенька, я дожила. Я сорок лет ждала. Мой покойный муж говорил, что женщинам голосовать — это как курице петь петухом. А я проголосовала. И не за кадетов, душенька, я вам скажу, — она понизила голос, — за народных социалистов. Там Потанин. Он такой милый».

Генеральша Перфильева пришла пешком — извозчиков не было, все сани были заняты, — от Солдатской улицы до Духовской, почти две версты по морозу, в своём лиловом шёлке под енотовой шубой, опираясь на палку, и, когда дошла, долго не могла отдышаться на крыльце. Ей поднесли стул. Она отказалась. Сказала, что голосовать сидя неприлично. Проголосовала стоя и упала в обморок у урны. Её откачали нашатырём, который Лена, по медицинской привычке, всегда носила в сумочке.

Жена губернского комиссара, молоденькая, голосовала не так, как муж, — Лена знала это, потому что она сама шёпотом рассказала ей на крыльце, краснея до слёз, — и потом весь день ходила по городу с таким лицом, будто совершила убийство, и всё боялась, что муж узнает, хотя муж узнать не мог: голосование было тайное. «А вдруг по почерку?» — спрашивала она. «Там нет почерка, — объясняла Лена. — Вы просто опускаете бюллетень». — «А вдруг по лицу?»

На второй день, в понедельник, пришла голосовать Фёкла.

Она долго собиралась. С утра надела праздничную юбку, тёмную, в мелкий цветочек, чистый платок, валенки, новый тулупчик, который ей подарил отец на прошлое Рождество, — и стояла в сенях, не решаясь выйти. Потом позвала Лену.

— Барышня, — сказала она шёпотом, хотя никого больше в доме не было. — Ты скажи. За кого?

— За список номер два, Фёкла. За эсеров. Земля и воля.

Фёкла кивнула. Подумала.

— А отец?

— Отец — за номер три. За большевиков.

Фёкла снова кивнула. Помолчала. Потом надела рукавицы и пошла.

Лена видела её потом у Алексеевского училища. Фёкла подошла к крыльцу, взяла листовку у Лены — номер два, — потом у отца — номер три, — постояла, посмотрела на обоих, перекрестилась и пошла внутрь. Через десять минут вышла. Лицо у неё было торжественное и непроницаемое, как у иконы.

— Ну? — спросила Лена. — За кого?

— Тайное, барышня, — строго сказала Фёкла. — Сами сказывали. Голосование тайное.

И пошла домой, не оглядываясь, и отец смотрел ей вслед и смеялся в бороду — впервые за день.

Лена не голосовала. Ей было девятнадцать. Двадцать ей будет двадцать третьего февраля, через три месяца, когда Учредительное собрание уже соберётся и решит, как жить России, — за неё, без неё. Она стояла у крыльца три дня, с утра до вечера, на морозе, в котиковой шубке, раздавала листовки за партию матери, за партию, в которой у неё был билет номер четыреста двенадцать, — и голосовать за неё не могла. Конопатый солдат с гармонью из Ботанического сада, которому было восемнадцать, мог. Фёкла, которой было семьдесят и которая не умела читать, могла. Генеральша, упавшая в обморок у урны, могла. Она — нет.

На третий день, к вечеру, в морозных сумерках, у крыльца появился Гомаровский. На своих санях, с рыжим жеребцом, в бобрах. Он остановил сани у крыльца, вышел, взял у Лены листовку — номер два — и у отца листовку — номер три. Поклонился обоим. Отец посмотрел на него с недоумением: он не знал, кто это. Гомаровский вошёл в училище и через несколько минут вышел. Сел в сани. Проезжая мимо Лены, чуть приподнял шапку.

За кого он голосовал, она так и не узнала. Она подумала, что он, может быть, вообще не голосовал, — просто вошёл, постоял внутри и вышел, чтобы посмотреть на неё ещё раз.

Итоги подсчитывали неделю. По всей губернии эсеры получили восемьдесят пять процентов голосов. Большевики — восемь. Кадеты — три. Это было торжество. В эсеровском губкоме над бакалейной лавкой на Магистратской пели «Марсельезу» и пили чай с сахаром, который кто-то принёс с собой. Марья Павловна стояла у портрета Брешко-Брешковской с газетой в руках, и по её тёмному, сухому лицу текли слёзы, как текли второго марта на трибуне политических. «Народ сказал своё слово, Лена, — говорила она. — Восемьдесят пять. Восемьдесят пять! Это — мы. Это — ваша мама. Это — земля и воля. Это — то, за что мы сорок лет…»

В самом городе было иначе: впереди кадеты, двадцать девять процентов, за ними большевики, двадцать три, потом эсеры и народные социалисты. Город голосовал за порядок и за перемены одновременно, как всегда голосуют города.

А в гарнизоне — двенадцать тысяч солдат — большевики получили шестьдесят девять процентов.

Отец, узнав цифры, был спокоен. Совершенно спокоен. Лена ждала, что он расстроится — восемь процентов по губернии против восьмидесяти пяти, — а он пил чай за полночь в столовой, под медной трубой граммофона, и улыбался.

— Восемьдесят пять — это мужики, — сказал он. — Мужики в деревнях, которые не знают ничего, кроме слова «земля». Им сказали: эсеры дадут землю. Они проголосовали. А землю им даст декрет. Наш декрет. Уже дал. И когда они это поймут… — Он отпил чай. — А шестьдесят девять — это гарнизон. Двенадцать тысяч штыков в Томске. Вот где власть, Леночка. Не в бюллетенях.

Гомаровский сказал ей почти то же самое, только смешнее. Он сказал это в «Европе», в последний вечер ноября, разглядывая на свет бокал с шампанским:

— Восемьдесят пять процентов — это голоса, мадемуазель. Шестьдесят девять процентов — это винтовки. — Он помолчал. — Угадайте, что весит больше.

Лена не стала угадывать. Она подумала, что отец и Гомаровский, никогда не видевшие друг друга, кроме того раза у крыльца, когда отец не знал, кто перед ним, — что они думают одинаково. Что они оба знают что-то такое, чего не знают Марья Павловна, Кошеварова, генеральша, Фёкла и восемьдесят пять процентов губернии. И что это знание у обоих одно: право — это сила.

9.6. Канарейка

В конце ноября город одичал.

Это слово употребила «Сибирская жизнь», снова выходившая с начала месяца — ревком разрешил её после недели закрытия, «под ответственность редактора», — и это слово было точным. Хлеба не хватало. Муки на складах оставалось на две недели. Карточки не отоваривались. По ночам на улицах грабили — люди в солдатских шинелях, с винтовками, останавливали прохожих и снимали шубы, валенки, шапки. Милиция Очумелова ходила по двое, а ночью не ходила вовсе.

И начались самосуды.

У мучной лавки на Базарной площади толпа поймала шестнадцатилетнего подростка, который украл фунт муки — один фунт, в бумажном кульке, — и чуть не убила. Его били ногами, палками, кирпичом, всей очередью, и бабы били тоже. Его отбили двое солдат — не милиция, просто солдаты, проходившие мимо, — и принесли в клинику на руках. Лена зашивала ему голову в приёмном покое. Скальп был рассечён в трёх местах до кости, левый глаз заплыл, два зуба выбиты, рёбра — она прощупала — сломаны справа, два или три. Мальчишка не плакал. Он лежал на столе, смотрел на неё одним глазом и говорил, что мать больная, а сестрёнки маленькие, и что кулёк он уронил, и мука рассыпалась на снег, и он так и не донёс. Лена шила, и руки у неё не дрожали.

Через три дня ту же толпу — или другую, но такую же — едва удержали, когда она пыталась растерзать комиссара милиции, обвинённого в том, что он укрывает спекулянтов. Его спас Очумелов: вытащил через окно участка и спрятал у себя на квартире, в чулане, под бельём. Очумелов потом рассказывал об этом всему городу как о подвиге революционной милиции, а комиссара за неделю до того сам называл «контрой».

А в последнюю неделю ноября солдаты разгромили пивоваренный завод Гилевой на Басандайке.

Говорили потом, что всё началось с того, что кто-то из караульной роты прослышал, будто на заводе спрятаны запасы спирта для спекулянтов. Караул пошёл проверять. Спирта не нашли, но нашли пиво — в чанах, в бочках, в погребах. И через час вся рота, а за ней ещё две, — человек четыреста, — была на заводе. Вышибали днища у бочек прикладами. Пили из горстей, из шапок, из сапог, ложились на пол и пили из луж. Залезали в бродильные чаны и пили там, по пояс в пиве, и двое утонули в чане, — их нашли только утром, когда пиво спустили. Кто-то поджёг солодовню. Кто-то полез в котельную и обварился паром.

В клинику везли всю ночь. Отравленных — не пивом, пивом не отравишься, а тем, что нашли в заводской лаборатории и выпили, приняв за спирт: денатуратом, уксусной эссенцией, какой-то кислотой. Обваренных. Избитых в драке. Двоих утопленников — их привезли под утро, синих, раздутых, пахнущих пивом. Лена работала сутки. Промывала желудки. Делала уколы камфары. Перевязывала ожоги — пузыри, лопнувшие пузыри, мясо. Фельдшер Кузьмич, старик, сорок лет в больнице, работал рядом с ней и приговаривал, подавая зонд: «Ну вот, ну вот, свобода. Пей, братец, свобода. Пиво народное, бесплатное. А желудок у тебя, братец, буржуйский, привередливый, — не принимает». И солдаты, корчась на носилках, смеялись сквозь рвоту.

Под утро, в седьмом часу, когда стало тише, Лену позвали в приёмный покой. Там кто-то её спрашивал.

Это был Грушницкий.

Он стоял у окна, в шинели без погон — погоны были спороты, на плечах темнели невыгоревшие полосы, — без шашки, без портупеи, без фуражки, в солдатской папахе. Бледный, небритый, со шрамом, ставшим совсем белым на осунувшемся лице. Он похудел так, что шинель висела на нём, как на вешалке. Увидев Лену — в окровавленном халате, с закатанными рукавами, с запавшими от бессонной ночи глазами, — он сделал шаг к ней и остановился.

— Мадемуазель Трофимова, — сказал он. — Простите. Я знаю, вы заняты. Я на минуту.

— Что случилось?

— Ничего. — Он помолчал. — Я пришёл проститься.

Лена вспомнила июнь. Калитку. «Я еду на фронт. Искупать кровью позор тыла». Портупею, шашку, расстёгнутую гимнастёрку. Она чуть не улыбнулась. Но не улыбнулась, потому что посмотрела ему в лицо.

— Меня из полка выкинули, — сказал Грушницкий просто, без позы. — Солдатский комитет. Постановили — корниловец, контрреволюционер, лишить звания, погоны сорвать. Сорвали. — Он тронул плечо. — Сам сорвал, чтобы они не рвали. Пока не тронули. Но рябой этот… вы его, может, помните… он мне на прощание сказал, что они меня найдут. Что в Томске мне не жить.

— Куда же вы?

— Не знаю. На Дон, может быть, к Каледину. Там, говорят, собирают офицеров. Или в Харбин. Или в Омск. — Он пожал плечами. — Денег нет. Документов нет. После Рождества, может быть. Когда найду денег.

Он помолчал. Потом посмотрел на неё прямо, впервые, кажется, за все полгода, — не на губы, не на шею, не на грудь, а в глаза.

— Я видел вас, — сказал он тихо. — С ним. На санях. На прошлой неделе, у «Европы». В котиковой шубке. Он вас покупает, Лена. Вы этого не видите, но я вижу. Я ничего не могу. Я никто теперь. Но я хотел вам сказать. Пока могу.

Лена смотрела на него.

И засмеялась.

Она сама не знала, отчего. Не зло, не презрительно, — устало. Сутки на ногах, пиво, денатурат, утопленники, обваренные, мальчишка с проломленной головой, — и вот Грушницкий без погон, в солдатской папахе, в шесть утра, в приёмном покое, говорит ей, что её покупают. Как будто она не знает. Как будто это важно. Как будто это хоть что-нибудь значит, когда в чане с пивом тонут люди.

— Спасибо, прапорщик, — сказала она, отсмеявшись. — Вы очень добры.

Он смотрел на неё. Он, кажется, ждал чего угодно — гнева, слёз, пощёчины, — но не этого смеха. Лицо у него не изменилось. Только что-то в глазах погасло, как гаснет лампа, когда в ней кончается керосин: не сразу, а медленно, с последним коротким вздохом пламени.

— Да, — сказал он. — Конечно.

Он надел папаху. Поклонился — коротко, по-военному, хотя был уже не военный. И вышел.

Лена постояла у окна приёмного покоя, глядя, как он идёт через больничный двор по скрипящему снегу, в своей шинели без погон, сутулясь, — мимо конюшен, где в сентябре ночевали студенты, мимо мертвецкой, к воротам. У ворот он не обернулся.

Её позвали — привезли ещё одного обваренного. Она пошла.

Двадцать восьмого ноября пришла телеграмма из Петрограда: Совнарком объявил конституционно-демократическую партию «партией врагов народа», её руководителей — подлежащими аресту. В Томске это пока была только телеграмма: ревком никого не арестовывал, дума заседала, губернский исполком издавал приказы. Но кадеты притихли.

Нехлюдов, член кадетской партии, говорят, в тот же вечер спрятал свой партийный билет между страниц Евангелия, на том месте, где «не судите, да не судимы будете», и на следующий день в дамском комитете Кошеваровой рассказывал со слезами, что всегда был толстовцем, всегда стоял вне партий и вне политики, что партия кадетов — это было недоразумение, ошибка, слабость, и что он кается. Дамы утешали его и поили валерьянкой.

Последнюю ночь ноября Лена провела дома.

Гомаровский ушёл под утро, ещё затемно, через калитку, мимо Фёклиной занавески. Это был третий раз за месяц — третий и последний в ноябре, — и далёкий колокол прозвучал снова, чуть ближе, чем в прошлый раз, чуть отчётливее. Как будто церковь, в которой звонят, стала на одну улицу ближе. Она не записала этого в тетрадь. Тетрадь лежала в ящике стола, закрытая, с вопросительным знаком на последней странице.

Отец был в ревкоме. Губернский съезд Советов открывался через неделю, и там решалось, кто будет управлять губернией.

Лена стояла у окна мезонина, в шёлковом халате, босиком, — пол был ледяной, но ей не хотелось обуваться, — и смотрела на город.

За окном был мороз, градусов под тридцать. Звёзды — частые, мелкие, колючие, низкие. Над горой, над Почтамтской, над Болотом, над Ушайкой, над Вознесенским кладбищем, где под снегом стояла мраморная чайка, — тьма. Свет экономили по-прежнему. Только кое-где, в редких окнах, горели свечи, и на Почтамтской, у губернаторского дома, где заседал ревком, светилось несколько окон, жёлтых, тёплых, — в одном из них, наверное, отец. И в другом конце Почтамтской, у «Европы», тоже светилось окно — угловое, на втором этаже.

У окна мезонина, на крюке, висела клетка.

Канарейка спала. Лена накрыла её на ночь тёмным платком, как учил китаец на Базаре, — чтобы не мёрзла и не пугалась темноты. Под платком было тихо. Только иногда, во сне, птица шевелилась — Лена слышала, как шуршат перья, как скребут по жёрдочке крошечные коготки. Маленькая, жёлтая, ярко-жёлтая, с чёрной шапочкой. Купленная по прихоти, за одно слово, сказанное в ресторане между двумя глотками шампанского. Она пела по утрам так, что в мезонине становилось тепло.

Лена стояла у окна и слушала, как канарейка шевелится под платком.

Конец девятой главы.

Глава 10. Чрезвычайный съезд

…и паки грядущаго со славою судити живым и мертвым, Егоже Царствию не будет конца.

Символ веры

10.1. Резолюция

Морозы в декабре стояли такие, каких старики не помнили с девяносто третьего года.

Тридцать пять, тридцать восемь, сорок. Воздух звенел. Дым из труб не поднимался столбом, а стлался по крышам, тяжёлый, сизый, и город по утрам тонул в нём, как в тумане. Птицы замерзали на лету и падали на снег, и мальчишки подбирали их и отогревали за пазухой. Светало в девятом часу, темнело в четвёртом. Свет экономили по-прежнему, и в четыре часа дня Томск погружался в синюю, морозную, звёздную тьму, в которой скрипели полозья, лаяли собаки и изредка, вдалеке, хлопал выстрел.

Второго декабря Россия заключила перемирие с Германией.

Отец принёс телеграмму вечером, редкий вечер, когда он пришёл домой ужинать. Прочитал её за столом вслух, медленно, раздельно, как когда-то Великопольский читал с тумбы телеграмму об отречении. Перемирие на всём фронте, от Балтики до Чёрного моря. Прекращение огня. Переговоры в Брест-Литовске.

— Мир, Леночка, — сказал он и снял очки. — Мир. Как обещали. Три года, три с половиной года — и вот. Не Керенский, не Милюков, не Корнилов. Мы.