Доктор Живая

Ей вообще больше нравилось, когда он ждёт, чем когда он получает.

Она поняла это не сразу. В начале ноября, в первые дни зимы, она пришла к нему ещё раз — второй раз после той ночи. Было не так больно. Было, если быть честной, никак — почти так же, как в первый раз, только без боли. Она записала потом в тетрадь, ровным почерком, в самом низу страницы, под записью о пациентке с рожистым воспалением: «3 нояб. Боль слабая. Удовольствия нет. Отмечено: ожидание (до) приятнее события. Наблюдение продолжить». И подчеркнула слово «ожидание».

Это было странное открытие, и она его рассматривала потом несколько дней, как рассматривают под микроскопом препарат, в котором нашли что-то неожиданное. Ей нравилось, когда он смотрит. Когда она входит в ресторан «Европы» в котиковой шубке и в вишнёвом бархате, и все поворачиваются, а он встаёт ей навстречу. Когда она наклоняется к нему через стол, и он смотрит на её губы. Когда она говорит «нет» и видит, как он улыбается этому «нет» и ждёт. Когда она просит — и он даёт. Всё это было сладко, остро, горячо. А то, ради чего всё это затевалось, — то, о чём пишут романы и спорят футуристы, — то было пока чем-то вроде платы. Не тяжёлой, не противной. Просто платы. Как плата за билет в ложу, где главное — не кресло, а спектакль.

Она записала и это, но потом вырвала страницу. Это было уже не наблюдение, а вывод, а выводов она решила не делать.

Слухи ходили по городу без телеграфа. Телеграмма из Иркутска, писали те газеты, что ещё выходили, шла до Томска двадцать четыре дня, — быстрее было бы доехать на санях. Говорили, что в банках нет денег, что Государственный банк в Петрограде захвачен и что вклады пропали. Обыватели стояли в очередях к Сибирскому торговому банку и к Русско-Азиатскому, чтобы забрать вклады, и банки выдавали по сто рублей в одни руки. Говорили, что Япония предъявила России ультиматум и высаживается во Владивостоке. Говорили, что Потанин в Омске объявил себя «правительством Сибири» и формирует армию. Говорили, что в Петрограде Ленин уже арестован, что в Петрограде Ленин уже император. Лена записывала эти слухи в протоколы эсеровского губкома, где по вечерам по-прежнему стучала на «Ремингтоне», и сама не знала, чему верить. Иногда ей казалось, что ничему.

9.2. Идея науки

Книгу отец оставил у неё на столе в мезонине, пока её не было дома.

Она нашла её в тот вечер, когда вернулась из клиник, — толстый том в сером картонном переплёте, потёртый, с загнутыми углами. «Материализм и эмпириокритицизм. Критические заметки об одной реакционной философии». Вл. Ильин. Москва, издание «Звено», 1909. На титульном листе — отцовским почерком, торопливым, наклонным, каким он теперь писал всё, даже записки Фёкле о дровах:

«Леночке. Чтобы поняла, за что мы. Прочти, потом поговорим. П.»

Поговорить им было некогда. Отец уходил в ревком в седьмом часу утра и возвращался после полуночи, а то и не возвращался вовсе. Он, видимо, сам это понимал — и потому оставил книгу. Книга должна была сказать за него то, чего он не успевал сказать сам. Лена держала её в руках и чувствовала что-то похожее на нежность и на обиду одновременно. Он хотел обратить её. Не словами, не за чаем, не спором — на это у него не было времени. Книгой. Как оставляют на столе лекарство с запиской «принимать три раза в день».

Она начала читать в ту же ночь, при свече, — свет экономили по-прежнему, при любой власти, — и читала потом две недели, урывками, по ночам, между клиниками, «Европой», эсеровским губкомом и стенографией.

Это была трудная книга. Злая. Ленин писал её против своих же — против Богданова, Базарова, Луначарского, против русских марксистов, увлёкшихся философией австрийского физика Эрнста Маха и швейцарца Рихарда Авенариуса. Эмпириокритицизм, критика опыта. Лена не знала этих имён. Она читала Ленина — и, чтобы понять, на что он нападает, ей приходилось реконструировать по его цитатам то, что он опровергал, как реконструируют по рубцам и спайкам картину болезни, которой больше нет.

И чем дальше она читала, тем больше ей нравился не Ленин.

Мах, насколько она могла понять по цитатам, говорил простые вещи. Что наука не должна выдумывать то, чего нельзя наблюдать. Что всё, что мы знаем о мире, мы знаем через ощущения — цвета, звуки, давления, тепло, — и что задача науки — не гадать о том, что «на самом деле» стоит за ощущениями, а описывать их: какие связаны с какими, какие от каких зависят, как одни меняются вслед за другими. Описывать как можно экономнее, без лишних сущностей. Не выдумывать «вещь в себе», «душу», «материю», «силу», если без них можно обойтись. Факты — и связи между фактами. Остальное — метафизика.

Лена читала это и узнавала.

Это было то, чему её два с половиной года учили на медицинском факультете. Анамнез, осмотр, пальпация, перкуссия, аускультация. Пульс, температура, дыхание. Записывать то, что видишь, а не то, что думаешь. Не ставить диагноз, пока не собраны факты. Это было то, что она сама решила в ночь на двадцать пятое, лёжа под отбитым листом лепной розетки: наблюдать, фиксировать, не делать выводов. Мах, австрийский физик, которого она никогда не читала, говорил её словами. А Ленин его за это ругал.

Ругал страшно. Лена никогда не читала научной книги, написанной так. «Реакционная философия». «Поповщина». «Фидеизм». «Философская путаница». «Лакеи поповщины». «Дипломированные лакеи». «Гнусная» такая-то мысль. «Архипутаник». Ленин не опровергал — он клеймил. Каждая цитата из Маха или Богданова сопровождалась у него восклицательным знаком в скобках, насмешкой, руганью. Против самого Маха — физика, учёного, человека, который, как она узнала из сносок, изучал ударные волны, звук и движение тел, — Ленин выдвигал не опыты и не наблюдения, а цитаты из Энгельса и обвинения в том, что Мах лил воду на мельницу попов.

Материя, писал Ленин, есть объективная реальность, данная нам в ощущениях, которая копируется, фотографируется, отображается нашими ощущениями. Лена прочитала это место трижды. Копируется. Фотографируется.

Она подумала о снимках Лебядкина, которые лежали у неё в нише за медведями. Семь отпечатков и негатив. На снимках — женщина с распущенными волосами, с голыми плечами, на тахте, с мензуркой. Это был снимок её — или не её? Объективная реальность, сфотографированная магнием? Или то, что она сама в тот вечер изображала, нарочно, для одного человека в углу, — то есть скорее ощущение, чем реальность? И где она настоящая — в нише, на глянцевом картоне, или здесь, в мезонине, над книгой Ленина при свече? Ленин сказал бы: настоящая — вот эта, из плоти, а снимок — копия. Мах сказал бы, — так ей казалось, — что никакой «настоящей» нет, есть комплекс ощущений: тепло свечи, тяжесть книги, холод от окна, усталость в глазах, и ещё воспоминание о том, как пахнет табак Гомаровского, и что всё это — она.

В одной из ссылок Ленин с издёвкой приводил фразу Маха: «Я неспасаемо». Das Ich ist unrettbar. Нет никакого постоянного, отдельного, неизменного «я», которое можно спасти, — есть только поток ощущений, которые связаны между собой крепче или слабее. Ленин называл это солипсизмом и поповщиной. А Лена, прочитав, отложила книгу и долго сидела, глядя на свечу.

Я неспасаемо. Значит, нет той Лены, которая — блудница, и той, которая — новая женщина, и той, которая — мамина дочь, героиня, наследница легенды. Нет того «я», которое Фёклин Бог будет судить, и того, которое Марья Павловна хочет видеть чистым, и того, которое Гомаровский думает, что купил. Есть ощущения. Тепло. Холод. Боль. Ожидание. Удовольствие от того, как он смотрит. Отсутствие удовольствия от того, что за этим следует. Всё это можно наблюдать, записывать, связывать. И не надо решать, кто она. Не надо выбирать между голосами. Её решение в ночь на двадцать пятое было не слабостью, не трусостью, не уклонением — оно было методом. Научным методом. И у этого метода было имя и автор, и Ленин его ругал.

Ленин ругал его, — думала она, перелистывая злые страницы, — не потому, что Мах ошибался в физике. А потому, что русские марксисты, Богданов и другие, читали Маха и начинали сомневаться в Энгельсе. Потому что если нет «объективной реальности» в ленинском смысле, то нет и «объективных законов истории», и нет того, на чём стоит партия, — уверенности, что она знает, куда идёт история. Мах был опасен не для физики, а для партии. И Ленин бил его не как учёный учёного, а как вождь — раскольника. Это было видно по каждой странице. Это было нехорошо. Это было похоже на то, как Яницкий говорил с Адриановым на лестнице редакции: «не судом».

Шестого ноября открывали историко-филологический факультет, и Лена пошла на первую лекцию.

Это было событие. Томский университет тридцать лет был университетом медиков и юристов, а теперь у него появлялся гуманитарный факультет, и первую лекцию читал молодой профессор философии Сергей Иосифович Гессен, приехавший из Петрограда. Лекция называлась «Идея науки». Аудиторию — большую, амфитеатром, в главном корпусе — набили так, как не набивали даже на Потанина. Студенты стояли в проходах, сидели на ступенях между рядами, на подоконниках, на краю кафедры, у ног лектора. В шинелях, в тулупах, в башлыках — в аудитории не топили, — голодные, многие из тех, что ночевали в конюшнях. Дыхание поднималось над рядами паром. Пахло мокрой овчиной и махоркой.

Гессен был худой, бледный, с тонким интеллигентным лицом, в очках, в сюртуке, и говорил негромко, но так ясно, что его слышали и на подоконниках. Он говорил о науке как о высшей, самостоятельной ценности. Что наука не служит ни государству, ни церкви, ни партии, ни классу, ни пользе — она служит только истине, и в этом её достоинство и её свобода. Что истина не принадлежит никому и не может быть объявлена ни реакционной, ни революционной. Что учёный, подчинивший науку политике, перестаёт быть учёным. Что университет — это дом, где истину ищут, а не провозглашают.

За окнами аудитории, по Новособорной площади, которую уже все называли площадью Революции, с песней прошёл отряд красногвардейцев — человек сорок, рабочие в ватниках, с винтовками, с красной лентой на штыке у правофлангового. Пели «Смело, товарищи, в ногу». Стёкла дрожали. Гессен остановился, подождал, пока песня стихнет за углом, и продолжил с того же слова.

Лена слушала, сидя на ступеньке в проходе, в котиковой шубке, и думала о сером томе, который лежал у неё на столе. Гессен говорил о науке, которая не служит партии. А отец оставил ей книгу, в которой наука была судима партийным судом. Она думала, что, если бы Гессен читал «Материализм и эмпириокритицизм», он бы, наверное, сказал о нём что-то очень вежливое и очень страшное.

Рядом с ней на ступеньке сидел Великопольский.

Он подсел к ней ещё до лекции, через головы, длинный, нескладный, с красными от мороза ушами, — и Лена не сразу его узнала. Он был другой. Не тот, серый, небритый, в шинели, с цыпками на руках, которого она видела в сентябре в анатомичке. Он был обветренный, загорелый, широкий в плечах, — откуда-то взялись плечи, — с мозолями на ладонях, грубыми, жёлтыми, как у грузчика.

— Я и есть грузчик, — сказал он, когда она спросила. — Был. До ледостава. На пристани, у Сибирского пароходства. Баржи с мукой выгружал, с солью, с керосином. Шесть рублей в день. — Он засмеялся. — Анатомию теперь знаю лучше всех на курсе. Практически. Каждую мышцу спины по отдельности чувствую.

— А комната?

— Снял угол. На Татарской. У старика-татарина, он меня чаем поит и учит говорить по-татарски. — Он полез в карман шинели. — Вот. Я обещал.

Он протянул ей бумажку. Смятую, засаленную, сложенную вчетверо, — ту самую или такую же, десятирублёвую, — и держал её на ладони, на жёлтой мозоли, пока она не взяла.

— До профессорства не дотянул, — сказал он. — Но долг есть долг. Спасибо, Лена. Ты меня тогда выручила. Правда.

Лена взяла бумажку.

Она держала её в пальцах, в перчатке, и чувствовала себя так, как не чувствовала ни разу — ни в ночь на двадцать пятое, ни утром перед комодом, ни дома перед отцом, когда лгала про Шульцев. Десять рублей. Шесть рублей в день — значит, почти два дня на пристани, с мешками соли на спине, в октябрьскую слякоть, на ветру с реки. Чтобы вернуть ей десять рублей, которые она сунула ему в сентябре, не думая, в тот же день, когда отдала триста за чёрный бархат. А у неё за медведями в нише лежал лист керенок. Сорок знаков по двадцать рублей. Восемьсот рублей за одну ночь, которой она даже не почувствовала.

Ей стало так стыдно, что она не могла поднять на него глаз.

— Спасибо, — сказала она в пол.

После лекции он проводил её до Почтамтской. Шли по морозу, по скрипящему снегу, мимо университетской рощи, мимо оранжереи с выбитыми стёклами, заколоченными фанерой. Великопольский говорил о Гессене, о том, что это первая лекция за год, после которой хочется жить, о том, что истина не принадлежит никому. Потом, у самой Почтамтской, вдруг замолчал, а потом сказал другим голосом, тем, дьяконским, низким:

— Помнишь костёр? В марте? У Базарного моста?

— Помню.

— Я тогда рассказывал тебе про Петра. Про то, как прошлое связано с настоящим непрерывной цепью событий, и если тронуть один конец — дрогнет другой. — Он помолчал. — Я с тех пор часто об этом думаю. О том, что всё связано. Что ничего не бывает просто так. Что если в марте у костра… то, может быть, и теперь…

Он не договорил. Он смотрел на неё, длинный, обветренный, с красными ушами, и ждал.

Лена слушала и не слышала. Она смотрела мимо него, на Почтамтскую, на угол, за которым была «Европа». Был шестой час. Через два часа в номере четырнадцатом зажгут камин. Утром рассыльный принёс записку: одна строка, время и номер. Она ещё не решила, пойдёт или ответит «занята». Она думала об этом весь день, и на лекции Гессена тоже, и сейчас, пока Великопольский говорил о цепи событий.

— Мне пора, — сказала она. — Прости. Спасибо, что проводил.

И пошла. Не оборачиваясь.

Она в тот вечер ответила «занята». Не из-за Великопольского. Просто так. Потому что ей нравилось отвечать «занята».

9.3. Наблюдение продолжить

В середине ноября Гомаровский впервые пришёл к ним в дом.

Это решила Лена. Отец уже неделю не ночевал дома: ревком готовился к губернскому съезду Советов, и отец сидел в губернаторском доме безвылазно, — Фёкла носила ему туда пироги в корзинке, как носят передачи в острог. Дом на горе стоял пустой, тихий, тёмный, с одним окном, светящимся в мезонине. И Лене вдруг захотелось, чтобы он пришёл сюда. Не в номер четырнадцатый, к камину, официантам и чужой кровати под аркой, где всё было его, — а к ней. Где всё было её. Где она — хозяйка.

Она написала ему записку сама. Первый раз. Одна строка — как писал он: «Суббота. После десяти. Калитка открыта».

Он пришёл в одиннадцатом часу. Лена слышала, как скрипнула калитка, как он прошёл через двор по скрипучему снегу, как поднялся на крыльцо. Она сама открыла ему дверь в сени, в шёлковом халате, со свечой. Он вошёл, снял шапку, стряхнул снег с воротника — и остановился. Из кухни, из-за печки, на него смотрела Фёкла.

Фёкла стояла в дверях кухни, в ночной кофте, в платке, со свечой в руке, маленькая, сморщенная, семидесятилетняя, и смотрела на господина с седыми висками в бобровом воротнике так, как, наверное, смотрела когда-то на корову, забредшую в огород. Долго. Молча. Потом перевела взгляд на Лену — на халат, на распущенные волосы, на свечу. Потом перекрестилась. Медленно, широко. И, ни слова не сказав, повернулась и ушла к себе за печку, и задёрнула занавеску.

Гомаровский посмотрел ей вслед, потом на Лену. Чуть приподнял бровь.

— Фёкла, — сказала Лена. — Она… она не скажет.

— Я знаю, — сказал Гомаровский. — У неё лицо человека, который многое видел и ничего не говорил. Таких я в суде встречал. Их невозможно допросить.

Лена повела его наверх, в мезонин.

Мезонин был её комнатой. Маминой комнатой. Он стоял на пороге, в своём бобровом воротнике, с шапкой в руке, и оглядывался — внимательно, медленно, как оглядывал, должно быть, комнаты клиентов, чтобы понять о них больше, чем они скажут. Скошенный потолок с трещиной-рекой. Узкая кровать под стёганым одеялом. Стол с микроскопом, с «Ундервудом», с «Ватерманом», с серым томом Ленина, раскрытым посередине. Мамина лампа под зелёным абажуром. Мамино зеркало в простой раме. Полки с гербарными папками, перевязанными тесёмками. Клетка — пустая пока, Лена купила её на Базаре на прошлой неделе, ещё не зная зачем. Снимок Марьи Павловны на стене, похожей на старообрядческую икону. И над кроватью — «Утро в сосновом лесу», медведи на поваленной сосне, в тяжёлой тёмной раме.

— Здесь жила ваша мать, — сказал он. Не вопросом.

— Да.

Он кивнул и больше ничего не сказал.

Всё было не так, как в «Европе». Это Лена поняла сразу и потом пыталась понять — почему. Может быть, оттого, что здесь было её. Её кровать, её подушка, её запах, — не его камин, не его простыни, не его отбитый лист в лепной розетке на потолке. Может быть, оттого, что здесь не нужно было никуда идти потом, по морозу, мимо швейцара. Может быть, оттого, что мамина лампа под зелёным абажуром горела ровно и мягко и клала на стены тот же тёплый замкнутый круг, что и в читальном зале в ночь корниловщины, — и в этом круге она уже однажды чувствовала, как от двух пальцев на затылке по позвоночнику бежит ток. Может быть, ни от чего. Может быть, просто от того, что был третий раз, а не первый и не второй, и тело, которое вело себя как хотело, наконец захотело чего-то само.

Она не ждала ничего. Она перестала ждать ещё в начале ноября, после второго раза, после записи «ожидание приятнее события». Она не вела, не реваншировала, не толкала его к кровати. И она — это было главное, это она поняла потом, — она перестала наблюдать. Не нарочно. Просто забыла. Забыла о пульсе, о частоте дыхания, о гиперемии кожных покровов, о том, что надо запомнить и записать. Она лежала под маминой лампой, под картиной с медведями, за которой была ниша, и смотрела не на потолок и не на себя со стороны, а на его лицо, близко, в полутьме, — и в какой-то момент перестала смотреть вообще, закрыла глаза.

И тогда — не сразу, не волной, не так, как в романах и не так, как в «звонкозвёздном вопле» Лебядкина, — что-то случилось.

Это было слабо. Это было далеко. Это было похоже на то, как издали, через несколько улиц, через закрытые окна, слышишь колокол: не видишь, откуда звук, не можешь сказать, какая церковь, но знаешь — звонят. Что-то тёплое, тянущее, поднявшееся откуда-то из глубины, из самого низа, — и разошедшееся, и на мгновение заставившее её задержать дыхание и вцепиться пальцами в его плечо, — и отпустившее. Как отлив. И всё.

Не захлестнуло. Не накрыло. Не растворило. Просто — было. Впервые.

Она лежала потом, открыв глаза, под маминой лампой, и слушала, как затихает в ней этот далёкий колокол. Гомаровский лежал рядом и молчал. Он, кажется, заметил: она почувствовала, как он чуть повернул голову и посмотрел на неё, — внимательно, с тем знакомым выражением, с каким смотрел, когда что-нибудь угадывал. Но ничего не сказал. И она была ему за это благодарна.

Потом он одевался. Медленно, аккуратно, как всё делал, — сначала рубашка, потом жилет, потом запонки, по одной. Застёгивая манжету, он стоял у стены, у кровати, и смотрел на «Утро в сосновом лесу».

— Шишкин, — сказал он. — Плохая копия. Литография, даже не олеография. В каждом трактире такая висит. — Он помолчал, застегнул вторую запонку. — А рама хорошая. Старая, дубовая, тяжёлая. Резная. Такую раму для портрета предка делают, для зеркала в гостиной. — Он посмотрел на Лену. — Зачем такая рама для такой картинки?

Лена лежала, натянув одеяло до подбородка, и чувствовала, как холодеют у неё руки.

— Не знаю, — сказала она. — Она всегда тут висела. Ещё при маме.

— Да, — сказал он. — Конечно.

И больше ничего не сказал. Надел пиджак, пальто, взял шапку. Наклонился, поцеловал ей руку, лежавшую поверх одеяла, — в тыльную сторону ладони, как всегда. И ушёл. Она слышала, как он спускается по лестнице, как проходит через сени мимо Фёклиной занавески, как скрипит калитка.

Она лежала и смотрела на медведей.

Он видел. Он ничего не видел — он не мог видеть, рама висела плотно, ниша была за ней. Но он посмотрел. Он посмотрел именно туда. Он, который угадывал размер перчаток, который нашёл восемь снимков за два дня, который рассчитал пустое кресло в ложе и пальцы на затылке, — он посмотрел на раму и спросил, зачем такая рама. И она не знала теперь, было это случайно — просто глаз знатока, привыкшего оценивать вещи, — или нет.

Она встала, накинула халат, зажгла свечу. Отодвинула медведей, открыла нишу. Всё было на месте: половина червонцев, коробочка с камнями, синяя думка, облигации, конверт со снимками, лист керенок. Она постояла над нишей, потом закрыла её. Подумала, не переложить ли ещё что-нибудь в мамину шубу в сундуке. Не стала. Если он догадался, шуба не поможет. Если не догадался — незачем.

Потом села за стол, открыла тетрадь, обмакнула «Ватерман».

Перо долго висело над бумагой. Потом она написала, и почерк был не совсем её, неровный, буквы клонились в разные стороны:

«17 нояб. Впервые — отчётливо. Слабо. Как отдалённый звук. Условие: не наблюдала. Значит, наблюдение мешает?..»

Она остановилась. Поставила кляксу. Подумала о Махе: комплекс ощущений, связанных между собой; задача — описать связь. Связь была: когда наблюдаешь — нет; когда не наблюдаешь — есть. Это был факт. Странный, неудобный, противоречащий методу, — но факт. А факты, по Маху, не выбирают. Их фиксируют.

Она дописала:

«Связь установлена. Объяснения нет. Записывать дальше — не уверена, что можно. Наблюдение… продолжить?»

И поставила вопросительный знак. Первый вопросительный знак в этой тетради за всё время.

Утром Фёкла поставила на стол самовар и подала Лене чай — молча, не глядя. Лена сидела за столом в домашнем платье, с не до конца высохшими волосами, и пила чай, и ждала, что Фёкла скажет что-нибудь. Фёкла не говорила. Она двигалась по кухне — к печи, к столу, к буфету, — гремела ухватом, наливала себе в блюдце, дула. Потом вдруг остановилась у окна, спиной к Лене, и сказала, глядя на заснеженный двор, вполголоса, будто самой себе:

— Яблочко от яблоньки…

— Что? — спросила Лена.

Фёкла не обернулась. Перекрестилась.

— Барыня тоже… — сказала она. — Царствие ей небесное… Тоже, бывало…

— Что — тоже, Фёкла?

Фёкла обернулась. Посмотрела на Лену — долго, сморщенными выцветшими глазами, в которых было что-то такое, чего Лена не понимала: не осуждение, не жалость, а что-то вроде узнавания. Как смотрят на фотографию человека, которого давно похоронили.

— Ничего, барышня, — сказала Фёкла. — Это я так. Старая я. Путаю.

И махнула рукой, и ушла в сени за дровами.

Отцу она ничего не сказала. Ни в тот день, ни потом. Лена знала это так же твёрдо, как знала, что в нише за медведями лежит золото. Фёкла не скажет. Фёкла многое видела и ничего не говорила. Таких невозможно допросить.

9.4. Котиковая шубка

Котиковую шубку Гомаровский подарил ей в начале месяца, когда ударили морозы.

Он заехал за ней на санях — не на извозчичьих, а на своих, нанятых на месяц, с медвежьей полостью, с рыжим жеребцом в серебряной сбруе, с кучером в синем армяке, — и, когда она вышла к калитке в старом пальто, протянул ей свёрток. Она развернула его прямо на морозе, под фонарём. Шубка была тёмная, почти чёрная, блестящая, как мокрый камень, лёгкая, мягкая, — котик, настоящий, не крашеный кролик, — с воротником из горностая, белым, с чёрными хвостиками. Она пахла нафталином, магазином и чем-то петербургским.

Лена надела её тут же, на улице, поверх пальто, — нет, сбросив пальто на снег, — и шубка села, как всё, что он дарил: точно, по фигуре, будто мерку снимали во сне. Он подобрал пальто со снега, отряхнул, бросил кучеру. Она смотрела на него из горностаевого воротника, и глаза у неё блестели в свете фонаря, и она это знала, и не пыталась скрыть.

Она могла купить такую шубку сама. Золота в нише хватило бы на десять таких. Но эта — была его.

И с этого вечера она начала просить.

Не сразу, не нарочно. Это случилось само, как случилось в Лагерном саду с шишкой: сначала одно движение, потом другое, потом уже игра, и она уже не могла остановиться, потому что игра была слишком хороша. Она вдруг поняла, что ей нравится не получать подарки, а просить их. Видеть, как он слушает её просьбу. Как он чуть наклоняет голову, как складка у его рта становится глубже. Как через день — не раньше и не позже, через день, — рассыльный с галуном приносит то, о чём она обронила одно слово. Это было как ответ на вопрос. Как результат опыта. Как голос, поданный за неё, — она не могла голосовать за эсеров, но могла голосовать вот так: просьбой, на которую он отвечал.

В лавке у китайца на Базарной площади, в задней комнате, где висели клетки с птицами, она увидела канарейку. Маленькую, ярко-жёлтую, с чёрной шапочкой, которая скакала с жёрдочки на жёрдочку и пела, — пела так, что в холодной лавке, пропахшей рыбой и пряностями, становилось тепло. Китаец просил двадцать рублей. Лена постояла у клетки, послушала. Не купила. Вечером, в «Европе», за ужином, сказала Гомаровскому, между прочим, глядя в бокал: «У китайца на Базаре есть канарейка. Поёт, как в Петербурге». Он ничего не ответил. Через день канарейка висела у неё в мезонине, у окна, в той самой клетке, которую она купила неделю назад, ещё не зная зачем. Рассыльный принёс её в другой клетке, медной, с куполом, но Лена пересадила птицу в свою. Ей хотелось, чтобы что-то в этом было её.