Доктор Живая

А она лежала под ним и ждала.

Ждала того, что было в библиотеке, когда два его пальца на затылке пустили ток по всему позвоночнику. Того, что было у калитки с Грушницким, когда тело горело и выгибалось само. Того сладкого, тянущего, требовательного, что было все эти месяцы — в купальне, на обрыве Лагерного сада, на тахте в мансарде под магнием. Она думала, что сейчас это будет в сто раз сильнее. Что это и есть то, к чему всё шло. Что сейчас её накроет волной, и она перестанет быть собой, и это будет — как в романах, как в стихах, как у Коллонтай, как у Лебядкина в его «звонкозвёздном вопле».

Ничего такого не было.

Была боль — тупая теперь, саднящая. Была тяжесть его тела. Было его дыхание у её уха, учащённое, — она отметила, медичка, что пульс у него, должно быть, за сто двадцать. Был запах — табака, одеколона, пота, крови. Было тепло камина на одной стороне тела и холод простыни на другой. Был потолок над аркой, с лепной розеткой, в которой одного листа не хватало, — она смотрела на этот отбитый лист и почему-то не могла отвести глаз. Было ощущение — странное, отчуждённое, — что всё это происходит не с ней, а с каким-то телом, которое она наблюдает со стороны, как наблюдала на вскрытиях. Тело делало то, что ему полагалось по физиологии. Тело реагировало — по-своему, не так, как она ждала, не так, как она хотела, — само по себе. Она думала, что знает про тело всё. А тело вело себя как хотело и не спрашивало её.

Это было не страшно. Это было не противно. Это было — никак. Разочарование было таким полным и таким тихим, что она даже не сразу его узнала.

Потом всё кончилось. Он лёг рядом. Обнял её одной рукой — спокойно, по-хозяйски, — и, кажется, очень скоро уснул: она слышала, как его дыхание стало ровным и глубоким.

Лена лежала, глядя в потолок, на отбитый лист в лепной розетке.

Вот и всё, думала она. Вот это — то самое. О чём шептались гимназистки в Мариинской гимназии. О чём пишут в романах, о чём спорят у Лебядкина, о чём Марья Павловна говорит «кандалы», о чём отец читал с кафедры — «в человеке хочет гормон». Вот оно. Боль, кровь, тяжесть, отбитый лист на потолке. Она стала женщиной. Так говорят. Начался какой-то новый этап, другая жизнь — так должно быть. Она пыталась это почувствовать — что она другая, что теперь всё иначе — и не чувствовала. Она была та же. Только болело.

И ещё — она снова отдала власть. Всю. Она пришла взять — а отдалась. Буквально, по-русски: отдалась. Это слово было точное, и от его точности было хуже всего. Ещё полчаса назад она толкала его к кровати и рвала пуговицы, и он позволял, — а потом одна секунда боли, и всё, и он снова вёл, а она снова только отвечала, и даже хуже, чем отвечала: просто лежала.

Ей хотелось с кем-нибудь поговорить об этом. Хотелось так сильно, что сдавило горло. Спросить: так и должно быть? У всех так? Это всегда так в первый раз — или это с ней что-то не так? Это потом будет иначе — или не будет никогда? И не было никого, кому можно задать эти вопросы. Не Марье Павловне, которая благодарит Бога, в которого не верит, за то, что «никогда». Не Фёкле. Не курсисткам, которые знают про это только из Коллонтай. Не отцу — Господи, только не отцу. И не маме.

Мама бы, наверное, знала, подумала она. Мама знала всё. Мама любила отца. Она, наверное, тоже когда-то вот так лежала и смотрела в потолок. А может быть, нет. Может быть, у мамы было по-другому — чисто, свято, по любви, как у героинь. Марья Павловна говорит, мама никогда не продавала себя. Лена её никогда об этом не спросит. И ни о чём другом.

Она лежала в темноте рядом со спящим мужчиной, и в голове у неё всё смешалось, как в той ванночке с проявителем у Лебядкина, где одно изображение проступает сквозь другое.

Грех, — говорил в ней голос, похожий на голос Фёклы, на голос священника в Воскресенской церкви, где её крестили, на голос из того Нового Завета с мамиными пометками, который она читала в марте. Блудница. Женщина, взятая в прелюбодеянии. Свобода, — говорил другой голос, похожий на голос Лебядкина, на голос курсисток, на голос Коллонтай, на голос самой революции. Тело принадлежит тебе, не мужу, не церкви, не государству. Новая женщина. Свободная любовь. Кандалы, — говорил голос Марьи Павловны, — их надевают сами и думают, что это украшение. Гормон, — говорил голос отца, — в человеке хочет гормон. Кто из вас без греха, пусть первым бросит камень, — говорил ещё один голос, совсем тихий, из маминой книжки, из той страницы, на полях которой мамина рука провела карандашом две черты. Всё это говорило одновременно и не складывалось ни во что. Лена слушала эти голоса и не могла выбрать ни одного. Каждый был прав. Ни один не помогал.

И тогда она решила, что не будет выбирать.

Она решила это так же спокойно и отчётливо, как решала в анатомичке, где резать. Она не будет ничего объяснять — ни себе, ни другим. Не будет называть это ни грехом, ни свободой, ни любовью, ни кандалами. Не будет ничего решать. Она будет наблюдать. Просто смотреть, что происходит, — с ней, с её телом, с ним, — и записывать. Фиксировать объективные факты, не делая преждевременных выводов. Не этому ли её учили два с половиной года на медицинском факультете? Сначала анамнез. Потом осмотр. Потом наблюдение в динамике. Диагноз — потом. Если вообще.

От этого решения стало легче. Почти смешно. Она лежала в номере четырнадцатом гостиницы «Европа», голая, с саднящей болью внизу живота, рядом со спящим петербургским адвокатом, и составляла план клинического наблюдения за самой собой.

Она уснула под утро.

Когда она проснулась, было светло. Серый свет октябрьского утра пробивался между портьерами. Камин погас. Его рядом не было.

Он стоял у окна, одетый, побритый, в сером костюме, и курил, глядя на Почтамтскую. Услышав, что она проснулась, обернулся, подошёл, наклонился и поцеловал ей руку, лежавшую поверх покрывала. Так же, как в купальне, в июне: в тыльную сторону ладони, сухими горячими губами.

— Мне нужно идти, — сказал он. — Дела. Портье подаст вам чай. Не торопитесь.

И ушёл.

Лена полежала ещё немного, потом встала. Простыня была в крови — немного, пятно с ладонь. Она посмотрела на него, как смотрела на окровавленные простыни в клинике, — профессионально, отмечая: незначительное, остановилось, всё в пределах нормы. Потом подошла к комоду, к зеркалу в бронзовой раме, — посмотреть на себя.

На комоде, у зеркала, лежали деньги.

Не пачка, не конверт. Лист. Большой, неразрезанный лист новых денег — двадцатирублёвых казначейских знаков, тех, что с сентября печатало Временное правительство и что в городе уже называли «керенками». Жёлто-коричневые, мелкие, как этикетки от спичечных коробков, напечатанные рядами, тесно, без полей, — их не успевали разрезать в типографии и выпускали так, листами, и каждый, кто получал, отрезал себе ножницами сколько нужно. Лист ещё пах типографской краской. На нём было, Лена сосчитала машинально, сорок знаков. Восемьсот рублей.

Записки не было.

Лена стояла перед комодом, голая, и смотрела на лист.

Она смотрела долго. Потом взяла его в руки — он был лёгкий, шуршащий, как обои. Двуглавый орёл без короны, по-новому, по-республикански. «Казначейский знак. Двадцать рублей». Ряды, ряды, ряды.

Он подумал, что заплатил. Она поняла это не умом — она не хотела это понимать, — а чем-то другим, на мгновение, краем сознания, как видишь краем глаза что-то, на что не хочешь смотреть. Восемьсот рублей за ночь. За то, что было на простыне. Он сравнивал её с актрисой, которая раздевается за жалованье. Сравнение вышло в её пользу.

Но это мгновение прошло.

Нет, — сказала она себе. Это не так. Он знает, что деньги дешевеют каждую неделю. Он знает, что ей нужны платья, туфли, шуба на зиму. Он знает, что у отца нет денег, что отец ищет по городу тридцать рублей на бумагу для газеты. Он заботится. Он не умеет сказать — он вообще ничего не говорит словами, он всё говорит вещами: галошами, перчатками, пером, шалью, снимками. Это — тоже слово. Его слово. Значит, он… Значит, она ему…

Она сложила лист вчетверо, аккуратно, так, чтобы не помять знаков, и убрала в сумочку.

Потом оделась — в вишнёвый бархат, застегнула все семь крючков, на этот раз без труда. Причесалась перед зеркалом в бронзовой раме. Из зеркала на неё смотрела та же самая Лена, что вчера. Тёмные глаза, левый чуть мимо. Бледное лицо. Губы, может быть, чуть припухшие. И всё. Ничего другого.

Внизу портье подал ей чай и не поднял глаз.

Домой она вернулась в девятом часу утра. Отец был дома: он пришёл из Совета под утро, не ложился, сидел в столовой над стаканом чая, в пальто, небритый, с красными глазами. Он был возбуждён, весел, что-то бормотал, перебирал какие-то бумаги. Увидев её в дверях — в вишнёвом платье под пальто, в восемь утра, — он поднял голову.

— Где ты была, Леночка? Я ночью заходил — тебя нет.

— У Шульцев, — сказала Лена. — Готовились к зачёту по фармакологии. Засиделись, а потом комендантский час, патрули. Мадам Шульц оставила ночевать.

Ложь вышла гладкая, ровная, без запинки. Она даже не готовила её. Она пришла сама, как приходит нужное латинское слово.

Отец кивнул.

— Правильно, правильно, — сказал он рассеянно. — Ночью теперь опасно. — И снова уткнулся в свои бумаги, и вдруг поднял голову опять, и глаза у него сияли за очками так, как сияли второго марта, на Почтамтской, когда он поднял её над мостками. — Леночка. Из Петрограда шифровка. Ночью. ВРК занял телеграф и вокзалы. Керенский в Зимнем, войск у него нет. Сегодня, Леночка. Сегодня, может быть, всё решится. Сегодня…

Он не договорил. Он смотрел на неё — и не видел. Не видел вишнёвого платья в восемь утра. Не видел её лица. Не видел, как она стоит в дверях, чуть сдвинув колени, потому что внизу живота всё ещё саднило. Не видел сумочки, в которой лежал лист с восьмьюстами рублями. Он видел Петроград, Зимний дворец, телеграф, вокзалы, — и ничего больше.

Лена поднялась в мезонин.

Заперла дверь на крючок. Достала из ящика стола свою тетрадь — ту самую, в клеёнке, в которую на практических занятиях записывала пульс, температуру и дыхание больных, и в самом низу одной из мартовских страниц которой было написано: «3 ч. ночи. После поцелуя: пульс 96. Лёгкая слабость в коленях… Причина неясна. Наблюдение продолжить».

Она открыла чистую страницу. Обмакнула «Ватерман». И записала ровным почерком, мелко:

«25 окт. Defloratio. Боль острая, затем тупая, саднящая. Кровотечение незначительное, остановилось самостоятельно. Возбуждение до — выраженное. Во время — отсутствует. После — отсутствует. Удовольствия не отмечено. Ощущение власти утрачено (к сведению). Общее состояние удовлетворительное. Причина несоответствия ожиданиям неясна. Выводов не делать. Наблюдение продолжить».

Подумала. Хотела дописать про лист с керенками. Не дописала.

Подчеркнула «продолжить» и закрыла тетрадь.

8.7. Телеграф молчит

Двадцать шестого октября, в четверг, утром, в Томск пришли первые телеграммы из Петрограда.

В Петрограде восстание. Военно-революционный комитет при Петроградском Совете объявил Временное правительство низложенным. Зимний дворец взят в ночь на двадцать шестое. Министры арестованы и отправлены в Петропавловскую крепость. Керенский бежал — говорили, в автомобиле американского посольства, говорили, переодевшись сестрой милосердия. Открылся Второй Всероссийский съезд Советов. Власть перешла к Советам. Образован Совет народных комиссаров. Председатель — Ленин.

А потом телеграф замолчал.

Сначала думали — обрыв на линии. Потом — что телеграф в Петрограде захвачен и не работает. Потом пошли слухи, один страшнее другого: Керенский идёт на Петроград с казаками, в Москве бои, в Москве Кремль в огне, большевики уже разбиты, большевики уже повсюду. Ни один слух нельзя было проверить. Телеграфная лента молчала. «Сибирская жизнь» вышла с передовой, в которой Адрианов писал, что авантюра большевиков продержится неделю, что Временное правительство вернётся с фронтовыми частями, что Россия не позволит горстке фанатиков… В передовой не было ни одного твёрдого знака.

Весь день Почтамтская стояла.

У редакции «Сибирской жизни», у телеграфа, у Совета, у губернского исполкома — толпы. Как второго марта. Только тогда был мороз и фонари, а теперь — мокрый снег, слякоть по щиколотку, серый день, переходящий в серые сумерки. Люди стояли, переминаясь в галошах и без галош, и ждали. Кто-то кричал «да здравствуют Советы», кто-то — «долой узурпаторов», кто-то просто кричал. Люди хватали друг друга за рукава и спрашивали: что слышно? что слышно? — и никто ничего не знал.

Лена стояла в этой толпе у редакции, у того же крыльца, у которого стояла второго марта, когда Великопольский читал с тумбы телеграмму об отречении.

Она пришла сюда после клиник, сама не зная зачем, — может быть, потому, что все шли сюда. Стояла, прижатая к холодной стене редакции, в пальто, в галошах на меху, с мокрым снегом на волосах. Вокруг кричали и спорили. Какой-то студент забрался на ту же самую тумбу и пытался что-то читать, но его стащили. Какая-то барыня плакала. Солдат рядом с ней грыз семечки и сплёвывал шелуху ей на подол.

Петроград. Ленин. Советы. Керенский в автомобиле. Зимний дворец. Где-то там, за пять тысяч вёрст, решалась судьба России, и все вокруг неё понимали, что решается, и поэтому стояли под снегом и ждали. А Лена стояла среди них и чувствовала только одно.

От её волос, от воротника пальто, от шали, которую она так и не сняла с позавчерашнего вечера, ещё пахло его табаком.

Ей не было дела до Петрограда.

Двадцать восьмого октября в Томске образовался Военно-революционный комитет, — во главе его встал большевик Беленец, председатель Совета рабочих депутатов, — и в тот же день ревком ввёл цензуру телеграмм. Все телеграммы, поступавшие в город, прежде чем попасть в газеты, должны были проходить через комиссара ревкома. Тридцатого октября солдаты гарнизона под командой прапорщика Голикова пришли в редакцию «Сибирской жизни» и запретили выпуск газеты. Адрианов, говорили, выслушал их стоя, ничего не сказал, снял пенсне, положил на стол гранки и вышел. Газета не выходила четыре дня.

На крыльце губернаторского дома, где теперь заседал ревком, в первый же день появился Очумелов.

Он был в той же фуражке, но кокарда на ней была уже не красная, а красная с чёрным — кто-то сказал ему, что так носят в Петрограде, — и бант на груди был вдвое больше мартовского, пышный, как пион, как кочан капусты, как маленькое солнце. Он стоял на крыльце, расставив ноги, и объяснял собравшимся гражданам, что всю жизнь ждал этого дня.

— Ещё батюшка покойный, — говорил он, — ещё батюшка, Пётр Семёнович, говорил мне: придёт, Елисей, власть Советов! Придёт! Как сейчас помню. Я, граждане, в марте при Временном правительстве служил — так это я, граждане, по заданию служил. По революционному заданию. Внедрён был. Елдырин! Подтверди!

— Внедрён, — подтвердил Елдырин, почёсывая затылок.

Отец почти не бывал дома.

Он теперь был членом ревкома, — одним из семи, — и ночевал в губернаторском доме, на диване в бывшей приёмной губернатора, а домой заходил только переменить бельё и выпить чаю. Он похудел, глаза ввалились, но в них горело то, что Лена видела второго марта и не видела потом всё лето: восторг. Он говорил «мы» уже без запинки. Он говорил о декретах — о мире, о земле, — так, как когда-то говорил об Энгельсе: наизусть, с придыханием. Мир — без аннексий и контрибуций. Земля — крестьянам, без выкупа, сейчас. Не через Учредительное собрание, не через комиссии, не через Сибирскую думу. Сейчас. Баба из Барабинска получит землю. Сейчас.

О цензуре он заговорил сам, тридцатого вечером, когда зашёл домой переодеться, и Лена сидела в столовой над фармакологией.

Она не спрашивала. Она ничего ему не сказала, только посмотрела, когда он вошёл, — и он, видимо, понял её взгляд, потому что остановился посреди столовой, не снимая пальто, и сказал, будто продолжая давний спор:

— Это временно, Леночка.

— Что временно?

— Газета. «Сибирская жизнь». — Он снял очки, стал протирать их полой пальто. — Это временно. Пока не кончится борьба. Ты пойми: в Москве бои. Керенский с казаками под Петроградом. Каждая их строчка сейчас — это оружие против революции. Они пишут, что мы немецкие шпионы, что мы продержимся неделю, что надо нас свергнуть. Это не свобода печати, это призыв к восстанию. В военное время…

Он замолчал. Надел очки.

Лена смотрела на него и молчала. Она вспомнила, — и он, она видела, тоже вспомнил, — как в девятьсот шестом и в двенадцатом году жандармы приходили к ним с обыском, искали нелегальную литературу, газеты, брошюры, и отец потом, после их ухода, смеялся и говорил ей, маленькой, что слово нельзя арестовать, что слово сильнее жандарма, что цензура — это признание власти в собственном бессилии. Как он двадцать лет тайком доставал запрещённые книги — Маркса, Плеханова, Ленина, — и прятал их в чулане за мешками с картошкой. Как он читал ей вслух Герцена: «Вольное русское слово». Как ругал Победоносцева. Как гордился Адриановым, которого сажали за статьи.

— Ты сам двадцать лет… — сказала Лена.

— Знаю. — Отец сел, не снимая пальто. — Знаю, Леночка. Не говори.

Он помолчал. Потом заговорил снова — медленно, с усилием, подбирая слова, как подбирают на ощупь ключ к замку в темноте.

— Видишь ли. Свобода печати — это… это не абстракция. Это свобода тех, у кого есть типография, бумага, деньги. У Адрианова есть типография. У купцов, у кадетов есть деньги на бумагу. А у рабочих — нет. У солдат — нет. У той бабы из Барабинска — нет. «Голос свободы» в июле не мог найти тридцати рублей на бумагу, а «Сибирская жизнь» печаталась на сорока тысячах экземпляров. Это равная свобода? Ленин пишет… — Он остановился. — Ленин пишет, что буржуазная свобода печати — это свобода для богатых покупать газеты и для газет — обманывать бедных. Что, пока типографии в руках капиталистов, никакой свободы слова для народа нет. Что надо сначала… отобрать типографии… а потом уже…

Он говорил и сам слышал, как это звучит. Лена видела это по его лицу. Он говорил чужими словами — ленинскими, Яницкого, — и эти слова не ложились у него в рот, как не ложится чужая вставная челюсть. Он сбивался, начинал снова, протирал очки, снова надевал.

— А когда типографии отберут, — сказала Лена, — кто будет решать, что в них печатать?

Отец молчал.

— Ревком? — спросила она. — Комиссар? Яницкий? Тот, кто будет читать телеграммы прежде нас?

— Народ, — сказал отец.

Он сказал это быстро, слишком быстро. И сам, кажется, услышал, как быстро. Он посмотрел на неё, потом в сторону, на окно, за которым шёл мокрый снег, потом на свои руки — большие, мягкие, в жёлтых пятнах от реактивов.

— Временно, — сказал он ещё раз, совсем тихо. — Пока идёт борьба. Потом…

Он не сказал, что потом. Встал, ушёл в спальню переодеваться. Вернулся в чистой рубашке, выпил стакан чаю стоя, у стола, обжигаясь. Поцеловал Лену в лоб, наклонившись, как целовал всегда, — от него пахло мокрым сукном, донником и аммиаком, — и ушёл обратно в ревком.

Лена слышала, как хлопнула калитка.

Он не спросил её ни о чём. Ни о Шульцах, ни о зачёте, ни о том, почему она уже неделю приходит домой за полночь. Ни о новых галошах на меху. Ни о вишнёвом платье, в котором она вернулась утром двадцать пятого. Он не заметил. Он был в ревкоме, в Петрограде, в Смольном, в декрете о земле, в «потом», которое он не мог договорить. А его дочь, о которой он когда-то поклялся её матери, что она будет жить по-человечески, — его дочь стала женщиной, и стала ею в номере гостиницы «Европа», и утром на комоде у неё лежали восемьсот рублей. И он не заметил.

Она поднялась в мезонин. Достала из сумочки неразрезанный лист керенок, развернула, посмотрела. Потом отодвинула «Утро в сосновом лесу», открыла нишу и положила лист туда — поверх конверта со снимками, поверх облигаций займа свободы, поверх николаевского золота. Бумага на бумагу. Лист был новый, хрустящий, пах краской, а золото под ним было тяжёлое, тусклое, старое.

Потом она закрыла нишу, повесила медведей на место и долго стояла у окна мезонина, глядя на тёмный город под мокрым снегом. В городе горели редкие огни — свет экономили по-прежнему, при любой власти. Где-то на Почтамтской, у редакции, ещё стояли люди. Где-то в губернаторском доме, на диване в бывшей приёмной, отец, наверное, не спал и писал что-то, и зачёркивал. Где-то в номере четырнадцатом гостиницы «Европа» горел камин.

Октябрь в Томске почти не почувствовали. Власть всё ещё была у думы и губернского исполкома, ревком сидел в одном крыле губернаторского дома, а исполком — в другом, и оба издавали приказы, и никто не знал, какие исполнять. Но все понимали, что это ненадолго.

Конец восьмой главы.

Глава 9. Список № 3

Ночь, улица, фонарь, аптека, Бессмысленный и тусклый свет. Живи ещё хоть четверть века — Всё будет так. Исхода нет.

А. Блок

Задумал я жениться в семнадцатом году, но дело-то не клеится, невесту не найду.

Песня

9.1. Газета по десять рублей

Зима пришла в Томск в первых числах ноября, сразу, без предупреждения, как приходит в Сибири всякая настоящая зима.

Ещё тридцатого октября шёл мокрый снег и стояла слякоть, в которой тонули галоши, а второго ноября ударил мороз под двадцать, и к утру слякоть окаменела. Колеи, следы копыт, отпечатки сапог, оставленные толпами у редакции и у Совета, застыли в чёрной корке, как следы доисторических животных в глине, и по ним было больно ходить. Томь за три дня покрылась шугой, потом встала. На Почтамтской извозчики пересели с пролёток на сани. Дым из труб поднимался по утрам прямо вверх, белыми столбами, как в марте, когда всё начиналось.

«Сибирская жизнь» не выходила. Солдаты Голикова закрыли её тридцатого октября, и у дверей редакции стоял часовой с винтовкой, а на дверях висела бумага с печатью ревкома. Каждый день у редакции собирались люди — студенты, учителя, конторщики, профессора, курсистки, старые ссыльные — и требовали вернуть газету. Митинговали на морозе, топая валенками, выдыхая пар. Говорили о свободе слова, о Герцене, о Чернышевском, о Победоносцеве, о том, что даже при царе «Сибирскую жизнь» закрывали только на месяц, а эти закрыли бессрочно. Часовой слушал, переминался, курил махорку в рукав. Адрианов к митингующим не выходил. Говорили, что он сидит у себя дома, на Никитинской, и пишет, и складывает исписанные листы в ящик стола.

Последние номера газеты, вышедшие до закрытия, исчезли из продажи в первый же день. Через неделю их перепродавали из-под полы на Базарной площади по десять рублей — дороже, чем стоила годовая подписка до войны. Покупали старики, покупали барыни, покупали студенты вскладчину. Читали вслух, передавали из рук в руки, пока номер не истрёпывался до дыр. Лена видела, как на углу Ямского какой-то чиновник в бобровой шапке, оглянувшись, сунул мальчишке червонную бумажку и получил свёрнутый в трубку номер за двадцать восьмое октября, без твёрдых знаков, с передовой о том, что большевики продержатся неделю.

Неделя прошла. Большевики держались.

Москва воевала до второго ноября. Шесть дней по телеграфу, когда он работал, и по слухам, когда не работал, Томск знал о Москве только одно: там стреляют. Говорили о юнкерах в Кремле, о красногвардейцах на Воробьёвых горах, об артиллерии, бьющей по Никитским воротам, о сотнях убитых, о тысячах, о десятках тысяч. Говорили, что Кремль горит, что Василий Блаженный разрушен, что Иверская часовня взорвана. Отец не ночевал дома шесть суток. Он спал на диване в бывшей приёмной губернатора, в ревкоме, ел, что приносили, и ждал телеграмм. Второго ноября вечером он пришёл домой, вошёл, не снимая пальто, в столовую, где Лена сидела над учебником, — и, не говоря ни слова, поднял её со стула, как маленькую, и закружил по комнате.

— Москва наша, — сказал он, поставив её на пол. — Москва наша, Леночка. Юнкера сдались. Всё.

Лицо у него было мокрое — от снега, а может, нет. Он обнял её и долго не отпускал, и от него пахло морозом, махоркой и чем-то кислым, казённым, ревкомовским: чернилами, сургучом, мокрым сукном шинелей. Лена стояла в его объятиях и думала, что за последние десять дней он не задал ей ни одного вопроса, кроме «как дела в клинике». Что она приходит домой за полночь, и он этого не знает, потому что сам приходит под утро. Что на ней сейчас, под домашней кофтой, шёлковая сорочка, купленная на деньги из листа керенок, и он об этом не знает. Он кружил её по столовой, мокрый, счастливый, и не знал о ней ничего.

— Поздравляю, папа, — сказала она.

Он не услышал, как она это сказала.

В «Европу» Лена ходила теперь не через вечер, как она сама себе обещала когда-то, глядя на лист керенок, а реже. Гомаровский присылал рассыльного с запиской — одна строка, время и номер, — и она иногда шла, а иногда отправляла мальчишку обратно с ответом «занята». Ей нравилось отвечать «занята». Ей нравилось представлять, как он прочитает это слово у себя в номере четырнадцатом, при камине, с сигарой, и что-то подумает. Ей нравилось, что он присылает снова.