Доктор Живая

8.3. Съезд

Первый Сибирский областной съезд открылся восьмого октября в зале Общественного собрания, и в первый же день Томск ощутил себя столицей.

Съехались со всей Сибири — от Урала до Тихого океана, из Тобольска и Читы, из Якутска и Барнаула, из Иркутска и Семипалатинска. Сто тридцать делегатов. Эсеров — девяносто пять. Меньшевиков — двадцать один. Народных социалистов, кооператоров, представителей национальностей — буряты, киргизы, алтайцы, якуты в национальных костюмах, которых фотограф из «Модерна» снимал на крыльце, расставляя, как на свадьбе. Большевиков — четверо. Над входом в Общественное собрание висел бело-зелёный флаг, тот самый, августовский, а под ним — плакат с надписью «Сибирь — сибирякам».

Потанина вывели под руки, как в августе. Он стал ещё меньше, ещё суше, ещё слепее, и зал встал, и аплодировал десять минут, и Потанин плакал так, что двое молодых людей, державших его под локти, плакали тоже. Его избрали почётным председателем единогласно — даже четверо большевиков подняли руки, потому что не поднять руку за Потанина в Томске было невозможно. Он сидел в кресле под флагом, маленький, белый, в старом сюртуке, — как икона в окладе. А дела вели другие.

Лена была секретарём земельной секции.

Она писала «Ватерманом» и почти не чувствовала пальцев к вечеру, но была счастлива. Здесь, в земельной секции, решалось то, о чём спрашивала баба из Барабинска, — земля. Делегаты от крестьянских съездов, бородатые, в поддёвках, с натруженными руками, спорили с эсеровскими теоретиками о трудовой норме, о переселенческом фонде, об инородческих землях, о кабинетских землях Алтая, которые принадлежали царю и теперь не принадлежали никому. Лена записывала и думала, что через неделю, через месяц, через полгода в Барабинске будет земельный комитет, который даст бабе надел и, может быть, даже коня.

Решения съезда принимали одно за другим, и каждое она записывала с таким чувством, с каким, наверное, монах переписывает Евангелие. Сибирь — автономная область в составе Российской федеративной республики. Сибирская областная дума, избираемая всеобщим голосованием. Своё правительство, ответственное перед думой. Земля, леса, воды и недра Сибири — общее достояние её народов. Всё то, что в августе мечтали над бело-зелёным флагом, о чём плакал Потанин, о чём в ночь корниловщины диктовал ей Гомаровский, расхаживая по тёмному читальному залу, — всё сбывалось. Петроградские газеты, как потом стало известно, сообщили о провозглашении «Сибирской республики с Потаниным во главе», и областники смеялись над этим и гордились этим одновременно.

На пятый день большевики ушли.

Лена видела, как это готовилось. В перерыве четверо делегатов-большевиков стояли в коридоре кучкой и о чём-то спорили вполголоса. К ним подходили люди из Совета — Яницкий, ещё двое. И отец. Отец не был делегатом съезда, но был в зале на гостевых местах, как многие члены Совета, и Лена весь первый день чувствовала спиной его взгляд.

После перерыва, когда председатель объявил продолжение заседания, один из большевиков попросил слова для внеочередного заявления. Он прочитал его по бумажке, быстро, без выражения. Фракция большевиков считает, что так называемый областной съезд не выражает воли трудящихся масс Сибири, что он созван и проводится мелкобуржуазными и кулацкими элементами, что сибирская автономия в нынешних условиях есть средство отколоть Сибирь от революционного пролетариата Петрограда и Москвы и создать здесь оплот контрреволюции. Фракция в работе съезда дальнейшего участия не принимает и покидает зал.

Четверо встали и пошли к выходу. За ними с гостевых мест поднялось ещё человек пятнадцать — члены Совета, сочувствующие, солдаты. Зал загудел, засвистел, кто-то крикнул «скатертью дорога», кто-то — «предатели». Потанин в своём кресле под флагом растерянно спрашивал у соседа, что происходит, и сосед кричал ему в ухо.

Отец шёл среди уходящих.

Он шёл последним, сутулый, в старом сюртуке, — и путь к выходу лежал мимо секретарского стола земельной секции, у сцены, где сидела Лена. Он шёл, глядя в пол. А поравнявшись с ней, остановился. На одну секунду. Поднял глаза.

Лена сидела за столом с «Ватерманом» в руке. Она видела его лицо — круглое, доброе, усталое, с жидкой седой бородкой, с очками, за которыми глаза смотрели на неё с той же виноватой нежностью, с какой смотрели всегда. Он не звал её. Он не сказал ни слова. Он просто стоял и смотрел, будто ждал чего-то — или прощался.

Она не встала.

Она даже не пошевелилась. Она сидела за секретарским столом, под бело-зелёным флагом, в зале, где решали судьбу Сибири, — её Сибири, — и смотрела на отца, и не вставала. Вокруг свистели и кричали. Марья Павловна в первом ряду обернулась и смотрела на них обоих.

Отец кивнул. Чуть-чуть, будто соглашаясь с чем-то. Опустил глаза и пошёл дальше, к двери, вслед за всеми. Дверь за ним закрылась.

Лена опустила глаза на протокол. На листе, под последней строкой, расплылось чернильное пятно: она, оказывается, сжимала перо так, что оно протекло.

Вечером дома они не разговаривали. Отец пришёл поздно, Лена ещё позже. Фёкла поставила на стол два прибора — как всегда, — а когда ни он, ни она не сели, постояла над пустыми тарелками, вздохнула, перекрестилась и ушла к себе молиться. Отец ушёл в кабинет. Лена — в мезонин. Самовар остыл на столе нетронутый.

Ночью она слышала, как отец ходит внизу. Взад и вперёд. Как ходил в марте, после Тайги.

В последний день съезда, на заключительном заседании, Лена заметила среди гостей Нехлюдова. Он сидел во втором ряду, с бело-зелёной розеткой на толстовской блузе, и, когда съезд под аплодисменты принял постановление об автономии, плакал, утирая слёзы сразу двумя платками. Увидев Лену, он робко помахал ей мокрым платком, как машут с берега уходящему пароходу. Лена сделала вид, что не заметила.

8.4. Шашка

Двадцатого октября, в пятницу, Фёкла отправила Лену в продовольственную комиссию за карточкой.

Карточки на муку и сахар ввели ещё летом, но в октябре городская управа их перепечатывала заново, потому что муки стало меньше, а едоков больше, и старые карточки были недействительны. Фёкла ходила за новой три раза и три раза возвращалась ни с чем: то не было бланков, то не было барышни, которая выдаёт, то барышня была, но выдавала только по спискам квартальных, а Фёклы в списке не было. «Ты сходи, барышня, — сказала Фёкла. — Ты учёная, ты им по-латыни скажешь, они испугаются».

Продовольственная комиссия помещалась на Магистратской, в бывшей купеческой конторе, на первом этаже: две комнаты с низкими потолками, деревянный барьер, за барьером столы с конторскими книгами и три барышни-служащие в нарукавниках, а перед барьером — толпа.

Толпа стояла с утра. Солдатки — жёны мобилизованных, получавшие пособие и паёк, — бабы с окраин, с Песков и с Болота, старухи, подростки. Пахло мокрой овчиной, махоркой и луком. Лена встала в хвост, у двери, и простояла час, и толпа за этот час не продвинулась ни на шаг, а только становилась гуще и громче. Бланков было мало. Списки были неполные. Барышни за барьером, бледные, перепуганные, листали книги и говорили одно и то же: «Вас нет. Приходите в понедельник. Вас нет».

— Как нет? — кричала солдатка в первом ряду, рябая, с ребёнком на руках. — Как это нет? Мужик на фронте третий год! Пособие не плочено с августа! Дети голодные! Как это меня нет?

— В списках нет, — говорила барышня, бледнея ещё сильнее. — Квартальный не подал. Я не виновата. Приходите…

— Я не приду! — закричала солдатка. — Я отсюда не уйду! Подавай карточку!

И тут толпа качнулась.

Лена не поняла, с чего началось. Кто-то толкнул, кто-то закричал «бей», кто-то полез через барьер. Барьер затрещал. Солдатки, бабы, подростки хлынули за барьер, как вода в пробоину, — к столам, к книгам, к барышням. Полетели на пол конторские книги, разорванные списки, чернильницы. Одну барышню схватили за волосы и стащили со стула. Другая забилась в угол, закрыв лицо руками, и её били по рукам, по голове, по плечам — не кулаками даже, а чем попало: сумками, кульками, палкой. Третья, совсем молоденькая, в пенсне, кричала тонко и непрерывно, как кричат кролики.

Лену прижало к стене у двери. Она пыталась пробиться вперёд — к барышне в углу, к той, которую били, — и не могла: толпа была плотная, как тесто.

И тогда в дальнем конце комнаты, у двери во вторую комнату, кто-то крикнул высоким, срывающимся, но твёрдым голосом:

— Назад! Назад, я сказал! Не сметь!

И над головами толпы блеснула шашка.

Это был Грушницкий. Лена узнала его не сразу. Он, видимо, был во второй комнате по своим делам — она потом узнала, что он приходил хлопотать о пайке для полковой вдовы, — и выскочил на крик. Он стоял у стены, перед барышней в пенсне и той, которую стащили со стула, загораживая их собой. В шинели, без фуражки, бледный, с белым шрамом на щеке. Шашка была обнажена и поднята — не для удара, а так, плашмя, перед собой, как поднимают палку перед собакой.

Он не был смешон. Это Лена увидела сразу, и это поразило её больше всего. Он не позировал. Он не смотрел, смотрят ли на него. У него не было ни перевязи для красоты, ни Байрона на носу катера. Он стоял, расставив ноги, с шашкой, и лицо у него было белое, напряжённое и совершенно серьёзное, и губы дрожали, и он загораживал двух перепуганных барышень от толпы баб, и ему было страшно, — это было видно, — и он не уходил.

— Не сметь их трогать, — сказал он уже тише. — Это не они. Они не виноваты.

Толпа отхлынула. На секунду. Шашка — это было серьёзно. Бабы, бившие барышню в углу, опустили руки.

А потом из задних рядов, от двери, раздался мужской голос:

— Офицер! Офицер на баб с шашкой! Глянь, ребята! Корниловец!

И Лена увидела, кто кричит. В дверях, за её спиной, стояли трое солдат — должно быть, мужья или братья солдаток, а может, просто проходили мимо. И первым стоял рябой, здоровый, с расстёгнутым воротом. Тот самый. Из Лагерного сада. Из офицерского собрания тридцать девятого полка.

— Это ж он! — закричал рябой. — Тот самый! Что за Корнилова пил! А теперь на солдаток с шашкой! Выдавай его, бабы! Выдавай офицера!

— Выдавай! — подхватили сзади. — Выдавай корниловца!

Толпа развернулась. Только что она шла на барышень — теперь она шла на него. Бабы, солдатки, подростки. Медленно, тяжело, как идёт половодье. Грушницкий стоял у стены с поднятой шашкой и не опускал её, и не нападал. Лена видела, как у него дрожит рука.

Его спасла милиция. Кто-то из служащих, видимо, ещё в начале успел выскочить через чёрный ход, и теперь через тот же чёрный ход ввалились пятеро милиционеров с винтовками и Елдырин, а за ними, отдуваясь, Очумелов. Очумелов, оценив положение одним взглядом, закричал громче всех: «Арестовать офицера! Именем революции! За угрозу оружием гражданкам!» — и милиционеры схватили Грушницкого под руки, вырвали у него шашку и потащили к чёрному ходу. Толпа взревела, одобряя арест, и пропустила.

На пороге чёрного хода Грушницкий обернулся.

Он увидел Лену. Она стояла у стены, у двери, прижатая толпой. Он смотрел на неё через всю комнату, через головы баб, через летающие клочья разорванных списков, — и ничего не сказал. Не крикнул «мадемуазель», не выпрямился, не принял позы. Просто смотрел. Без шашки, без фуражки, в распахнутой шинели, с милиционерами по бокам. Впервые без позы.

Потом его увели.

Карточку для Фёклы Лена в тот день так и не получила. Продовольственную комиссию закрыли до понедельника. Двух барышень увезли в клинику, и Лена поехала с ними, и перевязывала ту, которую били в углу: рассечённая бровь, ушибы, гематомы на руках, на предплечьях, там, где она закрывалась. Барышня плакала и всё повторяла, что она не виновата, что она получает тридцать пять рублей, что квартальный не подал списки.

Вечером, дома, Лена долго не могла забыть его лица.

Не того, что было в купальне, в июне, с царапиной от гвоздя, которую он выдавал за след ножа. Не того, что было у калитки, в портупее, с «искупаю кровью позор тыла». Не того, что было в Лагерном саду, багрового, с тощим бумажником. А сегодняшнего — белого, серьёзного, с дрожащей рукой и с шашкой плашмя перед двумя перепуганными барышнями. Сегодня он был настоящий. Сегодня в нём было то, чего она в нём никогда не видела и в чём сама весь год ему отказывала.

И она поняла, что ей это уже не нужно.

Это было неприятное, холодное понимание, и она не стала его рассматривать. Она знала, где будет послезавтра, и с кем, и Грушницкий в этом не участвовал, ни настоящий, ни смешной.

Его, как потом выяснилось, продержали в участке сутки и выпустили, потому что не знали, в чём его обвинить. Но в казармах тридцать девятого полка его имя теперь знал каждый солдат.

8.5. Живой труп

Двадцать третьего октября, в понедельник, рассыльный принёс два билета.

На этот раз два. В ложу кинематографа «Фурор» на вечерний сеанс, на сенсационный номер, о котором весь октябрь писали газеты и кричали афиши на тумбах: «ЖИВОЙ ТРУП! Знаменитый факир-американец мистер СМИДТ будет на глазах публики погребён заживо под 600 (шестьюстами) пудами земли и пробудет под ней 20 (двадцать) минут! Человек-аквариум! Шпагоглотатель! Оркестр!» И записка, впервые за всё время — не карточка с одной строкой, а записка, сложенная пополам: «Заеду в семь. Потом ужин. Е. Г.».

Он заехал в семь. На извозчике с высоким верхом, в чёрном пальто, в цилиндре, которого Лена у него никогда не видела, — и в Томске, наверное, никто не видел с весны.

Лена вышла к нему в вишнёвом бархате.

Платье она заказала у той же портнихи на Акимовской ещё в конце сентября, сразу после чёрного, — сама не зная зачем, на случай. Бархат был последний, какой нашёлся у Второва, — не лионский, похуже, но цвета необыкновенного, тёмно-красного, винного, такого, что при свече он казался почти чёрным, а при дневном свете — цветом спелой вишни, раздавленной в пальцах. Глухой высокий ворот, длинные узкие рукава, юбка до полу, — и при этом бархат облегал её так, что чёрное, с голыми плечами, казалось рядом с ним скромным. Мамины серьги. Китайская шаль. Галоши на меху.

Фёкла увидела её на лестнице и уронила полотенце, которое несла.

Она стояла внизу, у печки, с открытым ртом, и смотрела на Лену так, как смотрят на покойника, поднявшегося из гроба. Потом перекрестилась — медленно, широко. Потом сказала шёпотом:

— Барыня… Барыня тоже такое… вишнёвое…

И замолчала. И подняла полотенце. И ушла на кухню, не оглядываясь.

Лена постояла на лестнице. Хотела спросить. Не спросила: внизу у калитки ждал извозчик, и он ждал, и было семь часов.

«Фурор» был набит. Солдаты, мастеровые, студенты, барыни, спекулянты, гимназисты, пролезшие без билета, — весь город пришёл смотреть, как человека закопают в землю. Сеанс начался с хроники: Керенский на Государственном совещании, парад в Москве, ещё что-то, мелькающее и прыгающее. Потом — шпагоглотатель в турецкой феске, который засовывал себе в горло саблю под барабанную дробь, и в зале ахали. Потом — человек-аквариум, толстый, лысый, который выпивал на глазах у публики два ведра воды с живыми лягушками, а потом изрыгал лягушек обратно, одну за другой, и лягушки прыгали по сцене, и гимназисты в первом ряду визжали от восторга.

Потом вынесли гроб.

Мистер Смидт был худой, высокий, бледный человек с чёрной бородкой и горящими глазами, в белом балахоне, похожий не столько на американца, сколько на семинариста, решившего пойти в факиры. Он лёг в длинный открытый ящик посреди сцены, сложил руки на груди, закрыл глаза. Ассистенты в красных рубахах накрыли ящик досками. Потом стали бросать на доски землю — лопатами, из огромной кучи, привезённой, как объявил конферансье, «с Вознесенского кладбища, освящённая». Шестьсот пудов. Холм рос. Оркестр играл похоронный марш, потом умолк. Над холмом поставили песочные часы. Двадцать минут.

Зал сидел, затаив дыхание.

Лена смотрела на холм и не могла отделаться от мысли, что земля привезена с Вознесенского. С того самого кладбища, где мраморная чайка. Где она в марте отогревала мёрзлую землю костром. Это, конечно, была ложь конферансье, — землю привезли, наверное, с огорода за кинематографом, — но мысль не уходила.

— Граф тоже любил живые трупы, — тихо сказал Гомаровский, наклонившись к её уху. Он сидел рядом с ней в ложе — на этот раз сидел, — в чёрном фраке, с цилиндром на коленях. — Помните? Федя Протасов. Делает вид, что утонул, чтобы освободить жену. Живёт мёртвым. Лев Николаевич любил людей, которые умирают понарошку. Ему всегда казалось, что так честнее.

— А вы? — спросила Лена шёпотом.

— А я люблю людей, которые вылезают из-под земли и берут деньги за билеты. — Он кивнул на сцену. — Это тоже честно. По-своему.

Песочные часы опустели. Ассистенты бросились раскапывать. Зал встал. Земля летела со сцены в первые ряды, на гимназистов. Сорвали доски. Мистер Смидт лежал в ящике, как лёг, со сложенными руками, бледный, с закрытыми глазами. Зал замер. Потом Смидт открыл глаза, медленно сел, встал, — весь в земле, в комьях, — отряхнулся и поклонился, раскинув руки.

Зал взревел. Солдаты свистели в два пальца, барыни махали платками, гимназисты лезли на сцену. Живой.

Ужинали в ресторане «Европы».

В городе не было белой муки, мяса, масла, сахара, табаку. В ресторане «Европы» было всё. Стерлядь, запечённая в сметане. Рябчики с брусникой. Пирожки с вязигой. Шампанское — французское, с золотой фольгой на горлышке, которого в Томске не продавали с четырнадцатого года, с сухого закона, и которое официант в белых перчатках принёс, обернув салфеткой, как ребёнка, и разлил, не пролив ни капли. Официанты знали Гомаровского по имени и отчеству и кланялись ему, как кланяются хозяину. За соседними столиками сидели офицеры, спекулянты, двое петроградских беженцев в бриллиантах, какой-то полковник с дамой. Все смотрели на Лену. Вишнёвый бархат при свечах был почти чёрным.

Лена пила шампанское. Первый раз в жизни. Пузырьки щекотали нёбо и ударяли в голову так быстро, что она удивилась. Она ела стерлядь и смеялась. Он рассказывал ей о Петербурге — о процессах, которые вёл, о клиентах, о том, как однажды защищал в окружном суде графиню, отравившую мужа мышьяком, и добился оправдания, потому что присяжные влюбились в графиню, а прокурор был лыс. Он рассказывал смешно, сухо, без улыбки, и она хохотала, и шампанское кружило ей голову.

После ужина она поднялась к нему наверх.

Она не помнила потом, как это решилось. Он не звал. Он просто встал из-за стола, подал ей руку, и они пошли не к выходу, а к лестнице, и она поднялась по ней рядом с ним, и никто из официантов не поднял глаз.

Номер четырнадцатый был угловой, большой, с двумя окнами на Почтамтскую, с тяжёлыми портьерами, с камином, в котором горели берёзовые дрова, с широкой кроватью под тёмным покрывалом в глубине, за аркой. На столе — бумаги, книги, сафьяновая тетрадь, коробка сигар. На комоде — зеркало в бронзовой раме.

Он закрыл дверь. Повернулся к ней. И поцеловал.

Это было не как с Великопольским у костра и не как с Грушницким у калитки. Это было совсем другое. Он целовал её медленно, уверенно, неторопливо, — так, как, наверное, делал всё: так, как диктовал статьи, так, как выкупал снимки, так, как угадывал размер перчаток. Она отвечала. Шампанское шумело в голове, сердце колотилось, колени слабели, — всё, как тогда, в библиотеке, только сильнее. Он расстёгивал крючки на спине её платья — один, второй, третий, — не торопясь, будто считал. Бархат ослаб на плечах. Его губы были у неё на шее, на том самом месте под волосами. Она запрокинула голову.

И вдруг поняла, что всё это — по расписанию.

Каждое его движение. Каждая пауза. Каждый крючок. Как в библиотеке: он знает, когда тронуть, когда остановиться, когда снова тронуть. Он ведёт её, как ведёт в суде свидетеля к нужному ответу: вопрос, пауза, вопрос. Он знал, что она поднимется к нему после шампанского. Он знал, что она будет в этом платье. Он, может быть, знал это ещё в июне, на мостках купальни, когда смотрел на неё, как на вещь, которую уже решил купить. Её снова брали — спокойно, точно, по плану. А она снова только отвечала.

Она вырвалась.

Она сама не знала, откуда взялись силы. Отступила на шаг, на два. Стояла посреди номера, тяжело дыша, с расстёгнутым на спине платьем, с горящими губами, с растрепавшимися волосами, — и смотрела на него с такой злостью, какой сама от себя не ждала.

Он не двинулся. Он стоял у камина, спокойно, чуть наклонив голову, и смотрел на неё с тем же вниманием, что и всегда. Не удивился. Не рассердился. Будто и это было в расписании.

Лена, не глядя на него, завела руки за спину и стала застёгивать крючки. Пальцы не попадали. Она застегнула три из семи. Схватила шаль с кресла, накинула. Пошла к двери.

Он не удерживал.

— Вы придёте завтра, — сказал он ей в спину, когда она уже взялась за ручку двери. Спокойно. Не вопросом.

Она хлопнула дверью так, что в коридоре звякнули подвески на люстре.

Дома, в мезонине, она не спала до утра. Она сидела на кровати в вишнёвом платье, расстёгнутом на спине, и злилась. Злилась так, как не злилась никогда в жизни, — на него, на себя, на шампанское, на мистера Смидта, на Фёклу с её «барыня тоже такое». Потом поняла, что злится не на него. Не на то, что он хотел её. И даже не на то, что он всё рассчитал.

Она злилась на то, что он был прав.

8.6. Ночь на двадцать пятое

Двадцать четвёртого октября, во вторник, в Петрограде Военно-революционный комитет при Совете начал занимать вокзалы, мосты, телеграф, электростанцию, государственный банк. Керенский в Зимнем дворце ждал войск с фронта. Войска не шли. В Томске об этом никто не знал. В Томске шёл мокрый снег, на Магистратской у продовольственной комиссии с утра снова стояла толпа, а в «Интимном театре» давали «Весенние чары» в тридцатый раз.

Лена весь день была в клиниках. Ассистировала Мышу на двух операциях, держала крючки, промывала раны, писала истории болезни. Руки у неё не дрожали. Она не думала о вчерашнем. Она не думала ни о чём. Она работала, и работа была как анатомичка в первые дни, — честная, холодная, ясная, в ней не было ни шампанского, ни крючков на спине, ни расписания.

В восемь вечера она вышла из клиник, постояла на крыльце под мокрым снегом и пошла не домой.

На ней было то же вишнёвое платье. Она надела его утром, под халат, и сама не сказала себе зачем.

Она поднялась по лестнице «Европы» мимо швейцара, мимо официантов, мимо полковника с дамой, который как раз спускался, — не глядя ни на кого, — и постучала в дверь номера четырнадцатого.

Он открыл. В жилете, без пиджака, с сигарой. Посмотрел на неё — и, ей показалось, впервые за всё время, за все четыре месяца, в его глазах мелькнуло что-то похожее на удивление. Не потому, что она пришла. Потому, что пришла сама, раньше, чем он ждал, не дождавшись рассыльного.

Она не дала ему ничего сказать.

Она вошла, закрыла за собой дверь, вынула у него из пальцев сигару и бросила в камин. Взяла его за отвороты жилета и поцеловала — сама, первая, жёстко, неумело, так, как не целовала никого. Он хотел что-то сказать — она не дала. Он хотел обнять её, медленно, по-своему, — она не дала и этого. Сегодня всё будет по-другому. Сегодня ведёт она.

Она сама расстегнула на себе крючки — все семь, быстро, не глядя, пальцы теперь попадали. Сама стянула с плеч вишнёвый бархат, и он упал к её ногам тяжёлой тёмной волной. Сама расстегнула на нём жилет, рубашку — пуговицы не поддавались, она рванула, и одна отлетела и покатилась по полу. Она знала, что делать. Она медичка. Она знала всё — по атласу, по лекциям, по клинике, по-латыни. Она знала строение, функцию, физиологию. Это знание наконец пригодится. Она толкнула его к кровати, за арку, — и он, кажется, позволил себя толкнуть, — и сама легла рядом, и сама притянула его к себе.

Это был её реванш. За библиотеку. За пустое кресло. За ящик в углу мансарды. За восьмой снимок. За «вы придёте завтра». Она пришла — но пришла не так, как он думал. Она берёт, а не её.

Так она думала первые минуты.

Потом была боль.

Она знала о ней. Она знала, что это будет, знала анатомически, точно: hymen, тонкая складка слизистой, разрыв, кровотечение, обычно незначительное. Она читала об этом в учебнике акушерства. Она объясняла это курсисткам на женском съезде, когда одна, краснея, спросила. Она знала. Но знание не имело к этому никакого отношения. Боль была острая, режущая, внезапная, совсем не учебная, — и вместе с ней из неё в одну секунду ушло всё: и злость, и реванш, и напор, и власть. Она вскрикнула. Она вцепилась ему в плечи. Она перестала вести.

И он повёл.

Он был осторожен. Это она потом помнила. Он остановился, замер, переждал, — спокойно, умело, точно, как опытный хирург пережидает, пока больной привыкнет к боли. Шептал ей что-то, она не разбирала слов. Гладил её волосы. Потом продолжал — медленно, бережно, терпеливо. Он знал, что делать, — гораздо лучше, чем она, со всеми её атласами и лекциями. Он снова знал всё заранее.