Доктор Живая

Доклад отца поставили на второй день, после обеда, и Лена боялась, что после обеда зал уснёт.

Зал не уснул.

Отец назвал доклад «Химия внутренней секреции и её значение для практической медицины». Он вышел на кафедру в своём лучшем сюртуке, без бумажки, и в первые же пять минут Лена увидела, как он меняется. Он снова был тем, кем был до весны, до Совета, до «мы считаем» и «наша позиция»: учёным, влюблённым в свой предмет так, как бывают влюблены в женщину. Он говорил о том, что в организме, кроме нервов, есть ещё одна система связи, химическая, — железы, которые не имеют протоков и выделяют свои вещества прямо в кровь. О том, как пятнадцать лет назад в Лондоне Бейлисс и Старлинг ввели собаке в вену вытяжку из слизистой кишки и поджелудочная железа начала выделять сок, хотя все нервы к ней были перерезаны. О секретине. О том, что Старлинг назвал эти вещества гормонами — от греческого «возбуждаю», «привожу в движение». О щитовидной железе, о кретинизме и микседеме, которые лечатся теперь таблетками из бараньей щитовидки. Об адреналине, который выделяется при страхе, гневе, радости, и под действием которого сердце бьётся чаще, кровь отливает от кишок к мышцам, зрачки расширяются, а волосы на коже встают дыбом.

Лена стенографировала и почувствовала, как у неё краснеют уши.

— И наконец, — сказал отец, — половые железы. Самая загадочная и, позволю себе сказать, самая деликатная область нашей науки. — По залу прошло оживление. — Ещё в восемьдесят девятом году знаменитый Броун-Секар, семидесяти двух лет от роду, ввёл себе под кожу вытяжку из семенников морской свинки и объявил на заседании Парижского биологического общества, что помолодел на тридцать лет, — что к нему вернулись бодрость, память и, как он деликатно выразился, «другие силы». Над ним смеялись. Однако сегодня в Вене доктор Штейнах пересаживает половые железы морским свинкам и крысам и наблюдает, как у самцов, получивших женские железы, появляются женские повадки и даже молоко, а у самок, получивших мужские, — мужские. Значит, господа, то, что мы называем характером, темпераментом, влечением, — это в значительной степени химия. Количество определённых веществ в крови. Наше поведение, наши страсти, наше, если угодно, сладострастие подчинены не только воле и воспитанию, но и железам. Человек думает, что он хочет. А на самом деле в нём хочет гормон.

Зал засмеялся — с облегчением, как смеются над рискованным анекдотом. Акушерка с орденом покраснела. Земские врачи хлопали.

Лена сидела за секретарским столиком и не могла поднять глаза от стенограммы.

Она слышала каждое слово и видела каждое слово — не в стенограмме, а в себе. Адреналин: сердце за сто, кровь к лицу, мурашки по рукам. Гормон, который хочет вместо человека. Человек думает, что он хочет, — а в нём хочет железа. Читальный зал, зелёная лампа, два пальца на затылке, соски, отвердевшие так резко, что было больно, колени, сжавшиеся под столом сами. Отец стоял на кафедре и объяснял шестидесяти врачам Томской губернии, что произошло с его дочерью месяц назад в ночь корниловщины. Объяснял блестяще, научно, с цитатами и опытами. И не догадывался об этом.

Ей было жарко, стыдно и смешно одновременно, и она уткнулась в стенограмму, и стенографические крючки плясали у неё перед глазами, как морские свинки доктора Штейнаха.

После доклада к отцу подошли с вопросами. Вопросов было много, и больше всего — о Броун-Секаре. Особенно настойчив был один делегат, которого Лена приметила ещё в первый день, потому что не приметить его было невозможно.

Он приехал на съезд на собственной тройке, с колокольчиками, из уездного города С., за двести вёрст. Ему было под шестьдесят. Он был огромный, грузный, с тройным подбородком, лежавшим на воротничке, как тесто на краю квашни, с маленькими заплывшими глазками и одышкой, от которой при каждом шаге у него на жилете колыхалась золотая цепочка. Звали его доктор Старцев, Дмитрий Ионович, и в уезде, как рассказывали, у него была огромная практика, три дома, которые он сдавал внаём, и привычка по вечерам раскладывать на столе бумажки, полученные от больных, — жёлтые, зелёные, радужные, — и пересчитывать их, отдуваясь. Из всех заседаний съезда он не пропустил только обеды.

Теперь он стоял перед отцом, держа его за пуговицу сюртука, и спрашивал о Броун-Секаре.

— А вытяжка эта, коллега, — сипел он, — она в продаже имеется? В аптеках? Или в Петербурге, у Феррейна? Или только у морских свинок? И какой срок действия? Тридцать лет — это, конечно, преувеличение, это француз, они любят. Но хоть бы десять. Хоть бы пять. А? Для научного интереса.

Отец, отцепляя пуговицу, объяснял, что опыты Броун-Секара не подтвердились, что эффект был, скорее всего, внушением, что Штейнах работает только с животными. Старцев слушал, кивал и не верил ни одному слову, это было видно.

За чаем, в перерыве, он подсел к Лене.

Он сел рядом, тяжело, со стоном, так что стул под ним хрустнул, поставил перед собой стакан и три пирожных и долго смотрел на Лену своими заплывшими глазками. Смотрел и вздыхал. Лена ждала, что он скажет что-нибудь о стенограмме.

— Вы мне напоминаете одну барышню, — сказал он наконец. — Давно. Лет тридцать назад. В С. Котик её звали. Дома так звали. Екатерина Ивановна. На рояле играла. Громко, знаете, так играла, будто хотела рояль загнать в землю. — Он съел пирожное. — Я тогда был молодой. Земский врач. Ездил к ним на дачу. А она… — Он махнул рукой. — Она хотела в консерваторию. Уехала. А потом вернулась, а я уже… Ну, что было, то прошло. — Он съел второе пирожное. — Глаза у неё были как у вас. Только не косили.

Лена не знала, смеяться ей или плакать, и сделала то и другое мысленно, сохраняя на лице вежливое внимание секретаря.

На следующий день, в последний день съезда, доктор Старцев пришёл к профессору Трофимову в кабинет, где тот разбирал бумаги бюро, закрыл за собой дверь и по всей форме, отдуваясь, попросил руки его дочери.

Отец рассказывал это Лене вечером, за ужином, и не знал, как рассказывать, и всё время снимал и надевал очки.

— Он изложил мне свои доходы, — говорил отец. — Подробно. По годам. Три дома в С., один каменный. Практика. Вклад в Сибирском торговом банке. Земля под городом. Ещё он, кажется, держит паи в маслодельной артели. — Отец помолчал. — Он сказал, что молодая жена-врач будет ему отличной помощницей в практике. Что он устал. Что у него одышка. Что жена с медицинским образованием понимает, как важен режим. И что ты, Леночка, ему очень… подходишь. Он сказал «подходишь».

— А ты что ответил?

— Я сказал, что моя дочь — взрослая женщина, полноправная студентка и член партии социалистов-революционеров, и решает сама. — Отец помолчал. — Он, кажется, не поверил. Он спросил, сколько я за тобой даю.

Лена расхохоталась так, что Фёкла прибежала из кухни узнать, что случилось.

Старцев получил ответ через отца в тот же вечер, письменный, вежливый и короткий. Он прочёл его в номере гостиницы, нисколько не огорчился, — рассказывали, — съел ужин из пяти блюд, утром велел заложить тройку и уехал в С. под звон колокольчиков, а в Томске потом ещё долго передавали, что, садясь в сани, он сказал швейцару: «А всё-таки хорошо, что я на ней не женился».

7.4. Весенние чары

Конверт принёс рассыльный из «Европы» во вторник, через три недели после ночи в библиотеке.

Тот же мальчик в фуражке с галуном, что приносил перчатки. Тот же белый конверт, плотный, с золотым обрезом. Фёкла приняла его, как принимают письмо из полиции, — двумя пальцами, — и отнесла наверх. Лена разорвала конверт стоя.

В конверте был театральный билет. Один. Плотный, глянцевый, с виньетками: «Интимный театр. Открытие сезона. Премьера. "Весенние чары", фантазия в трёх действиях с музыкой и танцами. Ложа бенуара № 3. Место 1». И больше ничего. Ни записки, ни карточки, ни инициалов. Только на обороте, карандашом, мелко, та же рука, что на коробке с перчатками, вывела дату и час: «Суббота. 8 веч.»

Ложа бенуара — Лена знала — была на двоих. Место первое. Значит, было и второе.

Она убрала билет в ящик стола, под микроскоп, рядом с обгоревшей визитной карточкой, и три дня делала вид, что не пойдёт. В субботу в семь вечера надела тёмно-синее шёлковое платье, мамины серьги — она проколола уши ещё в августе, тайком, у ювелира на Магистратской, — китайскую шаль и лиловые перчатки и поехала.

«Интимный театр» открылся в бывшем кинематографе на Почтамтской, который весь август стоял закрытый после корниловщины. За месяц его переделали: снаружи повесили вывеску с полуголой нимфой и электрическими лампочками, которые не горели, потому что свет экономили; внутри обтянули стены малиновым плюшем, понаставили золочёных амуров, кое-где облупленных, и устроили три ложи бенуара, отгородив их от партера бархатными шнурами. Партер был полон. Публика была такая, какой Томск не видел даже на гастролях: офицеры, спекулянты в новых костюмах, петроградские беженцы, которые громко говорили, что «у Суворина было лучше», дамы в декольте и перьях, студенты на галёрке, купчихи с дочерьми. Пахло духами, нафталином и сырой штукатуркой.

Ложа номер три была слева, у самой сцены. Лена села на место номер один. Второе кресло, рядом, обитое тем же малиновым плюшем, стояло пустое.

Она смотрела на него до начала спектакля. Когда погасили свет, она ещё раз посмотрела.

Пьеса была глупая. Это стало ясно на десятой минуте. Какой-то молодой граф, утомлённый жизнью, уходит весной в лес и встречает там нимф, фавнов и самого Бога Весны, который пробуждает в нём чувственность и учит его «жить по законам природы». Граф говорил стихами, плохими. Бог Весны, рослый актёр в золотом трико, обтягивающем его так, что дамы в первых рядах поднимали лорнеты, пел баритоном. А нимфы — шесть актрис в лёгких, полупрозрачных, «древнегреческих» туниках, с голыми руками, с голыми ногами до колен, с распущенными волосами, увитыми бумажными цветами, — танцевали.

Они танцевали под рояль и две скрипки, босиком, в розовом и голубом свете, на маленькой сцене, кружились, падали на колени, протягивали руки к залу, изгибались, и туники при каждом движении взлетали и облепляли их тела, и в розовом свете было видно всё — или почти всё, — и зал затихал. Офицеры в партере дышали громче. Купчихи шептали дочерям «не смотри» и смотрели сами. Петроградские беженцы перестали вспоминать Суворина.

Лена смотрела на нимф.

Сначала — с насмешкой, как медичка: эта, вторая слева, сутулится и косолапит; у той, рыжей, на бедре синяк, плохо запудренный; у третьей грудь подложена ватой, это видно, когда она поворачивается. Потом — с интересом. Потом — с тем странным, тягучим, сладким чувством, которое она начала узнавать в себе с июня, с купальни.

Она представила себя там.

Не нимфой, нет, — нимфы были жалкие, с ватой и синяками. Собой. На этой сцене, в розовом свете, в тонкой тунике, которая ничего не скрывает. Босиком, с распущенными волосами — её волосы длиннее и гуще, чем у любой из них. Она выходит одна, когда нимфы убегают. Музыка смолкает. Она стоит неподвижно, и свет медленно меняется из розового в белый, и туника становится прозрачной, как вода, и в зале — тишина, какой не было ни на одном митинге. И все смотрят. Офицеры, спекулянты, беженцы, купчихи, студенты на галёрке. Все — на неё. Все хотят её. И она это знает, и ей не стыдно, ей хорошо, ей так хорошо, что кружится голова, — и она медленно поднимает руки, как тогда в купальне, отжимая волосы, и туника соскальзывает с одного плеча…

Она очнулась от аплодисментов. Первый акт кончился. Нимфы кланялись. Бог Весны посылал залу воздушные поцелуи.

У Лены горели щёки, и она обрадовалась, что в ложе темно.

Второе кресло было пустым.

Только теперь, в антракте, при зажжённом свете, она поняла до конца. Он не забыл и не опоздал. Он и не собирался приходить. Билет был один, а кресла два. Он посадил её в ложу рядом с пустым местом на целый вечер — чтобы она весь вечер смотрела на это пустое место. Чтобы видела нимф, бога в трико, розовый свет, — и рядом пустоту. Чтобы думала о нём и злилась. Это было его послание, и оно было составлено так же точно, как перчатки по мерке.

Она злилась. И не могла перестать смотреть на малиновое кресло.

Во втором акте, когда нимфы снова танцевали, она подняла глаза на галёрку — просто так, отвлечься от кресла. На галёрке, в первом ряду, у самого барьера, сидел пожилой господин в синих очках. Худой, сутулый, в застёгнутом на все пуговицы чёрном сюртуке, с калошами на ногах, хотя на улице было сухо, и с зонтиком в чехле, который он держал между колен. Он смотрел на сцену в большой морской бинокль, не отрываясь, наклонившись над барьером так, что, казалось, вот-вот упадёт в партер. Бинокль медленно и методично переходил с одной нимфы на другую, как переходит указка учителя по карте.

Лена узнала его. Профессор Передонов, юридический факультет, уголовное право. Она видела его в университете, в коридорах главного корпуса, — всегда в синих очках, всегда в калошах, всегда с зонтиком в чехле, — и слышала о нём от студентов-юристов. Говорили, что он тридцать лет пишет огромный труд о государственном надзоре за домами терпимости и что труд этот никак не может быть закончен, потому что требует всё новых и новых изысканий. Студенты говорили это с особой интонацией, и Лена тогда не понимала, с какой.

Теперь поняла.

Спектакль кончился в одиннадцатом часу. Бог Весны вывел графа из леса преображённым, нимфы осыпали их бумажными цветами, зал аплодировал стоя. Лена ушла, не дождавшись конца аплодисментов, через боковой выход. Второе кресло так и осталось пустым.

В понедельник, в «Сибирской жизни», на третьей полосе, без твёрдых знаков, появилось письмо в редакцию под заголовком «Порнография на томской сцене».

Автор письма, побывавший, по его словам, в субботу в «Интимном театре» «единственно с целью ознакомиться с новыми веяниями», с глубочайшим возмущением сообщал, что на сцене театра, в дни великой революции, когда все силы общества должны быть направлены на защиту отечества и устроение новой жизни, демонстрируется зрелище, растлевающее юношество и оскорбляющее нравственное чувство всякого порядочного человека. Автор подробно, на полстолбца, описывал, в чём именно состояло растление: длину туник, степень их прозрачности при различном освещении, характер телодвижений, положение рук и ног исполнительниц во втором акте, а также некоторые особенности костюма исполнителя роли Бога Весны. Он призывал Комитет общественного порядка закрыть театр, а исполнительниц подвергнуть врачебному освидетельствованию. Подпись: «Профессор А. П.».

Лена прочла это за завтраком и засмеялась так, что поперхнулась чаем.

— Что там? — спросил отец, поднимая голову от своей газеты, большевистской.

— Передонов, — сказала Лена, вытирая глаза. — Профессор Передонов. В синих очках. Он описывает туники. На полстолбца. С освещением.

Отец взял у неё газету, прочитал и тоже засмеялся — коротко, в бороду.

— Аполлон Аполлонович, — сказал он. — Старый знакомый. Я его ещё студентом помню, в девяностых. Он тогда тоже изучал… надзор. — Отец посмотрел на Лену поверх очков. — А ты откуда знаешь про освещение?

Лена перестала смеяться.

— Говорили, — сказала она. — В клинике.

Отец кивнул и вернулся к своей газете. Он не спросил, кто говорил. Она подумала, что ложь даётся ей всё легче, и что это, наверное, тоже химия.

7.5. Женский съезд

Первый Сибирский женский съезд был назначен на двадцатое сентября, и Лена три недели его готовила.

Она печатала приглашения — триста штук, на «Ундервуде», через копирку, по шесть экземпляров за раз, пока не заболели пальцы. Она надписывала конверты: в уездные земские управы, в волостные комитеты, в женские гимназии, в учительские семинарии, в кооперативы, в общества трезвости, в общины сестёр милосердия. Она вешала объявления на тумбы, на двери университета, на ограду Гостиного двора, на доску у Совета, и через день их срывали, кто на растопку, кто на самокрутки, — табачный голод, — и она вешала снова. Она ходила по редакциям. Она уговаривала курсисток. Она убедила Зинаиду Павловну Кошеварову отдать на съезд весь свой дамский комитет, «до последней генеральши». Она верила, что придут.

Председательствовала Волянская, эсерка, учительница, седая, деловитая, с тихим голосом и твёрдыми руками. Открывал съезд профессор Новомбергский — юрист, знаток полицейского права, большой, бородатый, галантный, — и он говорил полчаса. Он говорил о «прекрасной половине свободной Сибири», о том, что женщина — мать, жена, сестра, хранительница очага, — теперь становится и гражданкой, и что сибирская женщина, крепкая, выносливая, видевшая каторгу и ссылку, достойна этого больше всех женщин мира. Он говорил о Бочкарёвой, о декабристках, о Марии Волконской, приехавшей к мужу в Нерчинские рудники. Он целовал руку Волянской. Ему аплодировали.

Аплодировали три ряда.

Зал Общественного собрания был рассчитан на триста мест. Заняты были первые три ряда, и то не до конца. Дамский комитет Кошеваровой — восемь дам и три барышни — занял весь первый ряд и сидел торжественно, в белом, с красными лентами, хотя был уже не июль. Во втором ряду — курсистки, человек пятнадцать, две учительницы из Мариинской гимназии и сестра милосердия из губернской больницы. В третьем — две эсерки из губкома, Марья Павловна, которая пришла ради Лены, и одна большевичка, худая, стриженая, в кожаной куртке, — она выслушала профессора Новомбергского, громко сказала «буржуазный феминизм» и ушла, хлопнув дверью. Остальные двести семьдесят мест пустовали. Из уездов не приехал никто. Из трёхсот приглашений на «Ундервуде» не откликнулось ни одно.

Лена сидела за секретарским столиком на сцене и смотрела на пустой зал.

Съезд работал. Волянская предложила повестку: подготовка женщин к выборам в Учредительное собрание, просвещение, охрана материнства. Генеральша Перфильева спросила, будут ли на участках для женщин отдельные кабинки, или придётся голосовать вместе с солдатами. Курсистка спросила, можно ли выдвигать в Учредительное собрание женщин-кандидатов. Кошеварова предложила послать приветственную телеграмму Керенскому, — вторую за два месяца, — и предложение приняли единогласно, все двадцать девять человек. Потом встал вопрос о кворуме: можно ли принимать резолюции съезда, если на съезд прибыло меньше одной десятой приглашённых? Генеральша считала, что нельзя. Курсистки — что женскому съезду кворум не нужен, кворум — мужская выдумка. Волянская устало предложила отложить резолюцию до следующего заседания. Следующего заседания не было.

В перерыве, когда дамы пили чай, а курсистки курили в коридоре чей-то последний табак, в зал вошла баба.

Она вошла неслышно, с улицы, в армяке, в лаптях с онучами, в тёмном платке, повязанном низко на лоб, и остановилась у двери, озираясь на пустые ряды, на бархатный занавес, на люстру, — как озираются в церкви, куда зашли впервые. Ей было лет сорок, а может, тридцать: лицо было тёмное, обветренное, с глубокими складками у рта, а руки, державшие узелок, — огромные, красные, с потрескавшимися пальцами. Она стояла и молчала, и все в зале замолчали тоже.

Лена спустилась к ней со сцены.

— Вы на съезд? — спросила она.

— На съезд, — сказала баба. — На бабий. Сын прочёл. Он у меня в Барабинске в училище, грамотный. В газете, говорит, мамка, бабий съезд в Томске. Про нас, говорит. Я и поехала.

— Из Барабинска? Как же вы…

— А в теплушке. — Баба пожала плечами. — Солдаты подсадили. Двое суток. Ничего. Ночью только холодно.

Её усадили во второй ряд, рядом с курсистками. Принесли чаю. Волянская, вернувшись к председательскому столу, объявила, что на съезд прибыла делегатка из Барабинска, и курсистки захлопали, и дамы захлопали тоже, вежливо, кончиками перчаток. Баба сидела, держа стакан обеими руками, и не понимала, отчего хлопают.

Когда возобновилось заседание, Волянская спросила, не хочет ли делегатка из Барабинска сказать слово.

Баба встала. Помолчала. Поставила стакан на соседний стул.

— Я про мужика спросить, — сказала она. — Мужика моего, Семёна, в пятнадцатом годе взяли. На германскую. Писем третий год нету. Ни живой, ни мёртвый. В волости говорят — пропал без вести, пенсии не положено. А я с тремя. Земля не пахана: пахать некому, коня в пятнадцатом же годе забрали в обоз. Кормить нечем. — Она помолчала. — Вот я и спросить приехала. Когда мужика вернут? И когда землю дадут? Говорят, землю дадут, и мужики говорят, и солдаты в теплушке говорили. Когда?

Зал молчал.

Профессор Новомбергский, сидевший в президиуме, кашлянул и сказал мягко, что вопросы о мире и о земле будет решать Учредительное собрание, а Учредительное собрание избирает народ, в том числе — и это главное достижение революции — женщины, и что она, как гражданка, двенадцатого ноября сможет пойти на участок и проголосовать за ту партию, которая…

Баба слушала его внимательно, наклонив голову, как слушают приезжего барина, и кивала. Когда он кончил, она сказала:

— Это мне голос дают?

— Да. Вам. Право голоса.

— А мужика?

Новомбергский развёл руками.

Баба постояла. Потом села. Потом развязала свой узелок, лежавший у неё на коленях, — в нём были варёные яйца, десятка полтора, крашенные луковой шелухой, хотя до Пасхи было далеко, и краюха хлеба, — и стала раздавать яйца соседкам. Курсисткам. Учительницам. Генеральше Перфильевой, которая, растерявшись, взяла. Кошеваровой. Лене.

— Ешьте, — говорила она. — Ешьте, барышни. Свои. От своих кур. Вы тут сидите, думаете за нас, голодные небось. Ешьте.

И генеральша Перфильева, в лиловом шёлке, с бриллиантовой подковой на груди, сидела и чистила крашеное яйцо, и скорлупа сыпалась ей на колени.

Лена держала своё яйцо в руке. Оно было ещё тёплое — должно быть, баба держала узелок за пазухой всю дорогу. Двое суток в теплушке из Барабинска. Ради того, чтобы спросить, когда вернут мужа.

После съезда Лена шла домой одна. Был тёплый вечер, золотой, с тем особенным, медовым светом, какой бывает в Сибири только в конце сентября, когда берёзы в роще жёлтые, а небо ещё синее, и в воздухе пахнет листом и дымом. Она шла и думала, что голосовать не может ни она, ни эта баба. Она — потому что ей девятнадцать. А баба может — но не знает, зачем, и голос ей не нужен, ей нужен мужик и конь. И что разницы, может быть, и нет. Что Учредительное собрание, Сибирская дума, женский съезд, республика, — всё это для того, чтобы двадцать девять женщин в пустом зале на триста мест отправили телеграмму Керенскому. А баба вернётся в Барабинск в теплушке, к трём детям и непаханой земле.

Яйцо она так и не съела. Принесла домой и положила на стол в мезонине, рядом с сосновой шишкой из Лагерного сада.

7.6. Новые формы

Поэт Лебядкин жил в мансарде над фотографическим ателье на Монастырской, и попасть к нему можно было только по наружной деревянной лестнице, крутой и шаткой, как корабельный трап, мимо вывески «Фотография Модерн. Портреты, группы, увеличения».

Его звали Тимофей Игнатьевич, но так его не звал никто. Он подписывался «Тим Лебядь» и печатал в эсеровском «Пути народа» и где придётся стихи, которые никто не понимал, — о «теле машины», о «бетонной Венере», о «звонкозвёздном вопле моторов», с рифмами вроде «свобода — коромысло урода». Ему было лет двадцать пять. Он был высокий, тощий, с длинным бледным лицом, с жёлтой шёлковой кофтой, которую носил в любую погоду, и с деревянной ложкой в петлице. Говорили, что он внук или сын какого-то отставного капитана, который тоже писал стихи и плохо кончил где-то в Скворешниках, — сам Лебядкин об отце не рассказывал, но иногда, напившись, читал наизусть какие-то старые вирши про таракана, «попавшего в стакан, полный мухоедства», и плакал.

Внизу, в ателье, он подрабатывал ретушёром и по ночам проявлял плёнки. Это и было главное: у Лебядкина была своя фотографическая лаборатория, свой магний для вспышек и свой ключ от ателье. Поэтому все, у кого в Томске был «Кодак», рано или поздно поднимались по шаткой лестнице на Монастырской.

Лена поднялась туда в последнюю субботу сентября, в чёрном бархатном платье.

Платье принесли в пятницу. Она надела его в мезонине перед маминым зеркалом и долго стояла, не узнавая себя, — так же, как в марте стояла перед тем же зеркалом в маминых серьгах и с брошью на сорочке. Бархат лёг на неё так, как портниха обещала, — как в Париже до войны. Лиф без рукавов держался на двух узких бретельках, и плечи, руки, шея, ключицы, верх спины были голые, белые, северные, и на чёрном бархате казались ещё белее, почти светящимися. Юбка облегала бёдра и уходила вниз узким тёмным потоком, и в разрезе сбоку, при каждом шаге, мелькало колено. Длинные перчатки — не лиловые на этот раз, а чёрные, шёлковые, до самых подмышек. Мамины серьги. Китайская шаль на плечи — до порога. «Кодак» в кожаном футляре на ремне через плечо, как у фотографа-репортёра, — нелепо и, как ей казалось, очень современно.