Доктор Живая

Она потянулась.

Медленно, как кошка, подняла руки над головой, сцепила пальцы, выгнула спину. Блузка натянулась на груди, расстёгнутый ворот разошёлся, и белая ткань легла на тело так, что, наверное, сквозь неё было видно. Потом она опустила руки, повела плечами, будто разминая затёкшую шею, и повернулась на стуле — вполоборота, к нему, — и, будто бы спрашивая, сказала:

— Простите. Повторите, пожалуйста, последнюю фразу. Я не расслышала.

И посмотрела.

Не в лицо. Ниже. Туда, куда барышни не смотрят никогда и ни при каких обстоятельствах, куда сама она не смотрела ни на Великопольского у костра, ни на Грушницкого у калитки. Он стоял в двух шагах от неё, на краю круга света, в белой рубашке, в жилете, с тетрадью в руке, — и она посмотрела на его брюки, светло-серые, летние, хорошо сшитые, и увидела.

Это было видно. Совершенно ясно, под тонкой тканью, вдоль левого бедра, — то, о чём она только что думала по-латыни. Не догадка, не предположение, а клиническая картина. Признак. Объективный, не зависящий от воли пациента.

Лена подняла глаза и встретилась с его взглядом.

Он видел, куда она смотрела. Он знал, что она увидела. И она знала, что он знает. Несколько секунд они смотрели друг на друга через круг зелёного света, и ни один не отвёл глаз.

И в эти несколько секунд Лена почувствовала торжество.

Острое, горячее, почти ликующее. Вот он, — сорокапятилетний петербургский адвокат, человек, который всё знает заранее, который подкладывает карточки в сумочки и угадывает размер перчаток, который одной фразой прогоняет пьяных солдат и говорит, что закон для тех, у кого нет силы его не замечать, — вот он стоит перед ней, и его тело ему не подчиняется. А ей подчиняется. Ей, девятнадцатилетней, которая даже голосовать не может. Она расстегнула две пуговки и потянулась, — и вот. Он может диктовать про неприкосновенность личности сколько угодно, а его собственная личность — вот она, в брюках, и она ей, Лене, повинуется. Это была власть. Настоящая. Не такая, как с Грушницким, которого она водила за нос, как телёнка. Этот человек был сильнее её, умнее, старше, опытнее, — и всё-таки.

Она повернулась обратно к машинке. Медленно. С чувством сделанного дела.

— Статья семнадцатая, — сказала она через плечо. — Я слушаю.

Гомаровский не ответил.

Она услышала, как он сделал шаг. Потом ещё один. Он стоял теперь прямо за её стулом, вплотную, она чувствовала спиной тепло его тела, слышала его дыхание — ровное, но, кажется, чуть глубже, чем раньше. Он помолчал. А потом начал диктовать, очень тихо, почти над самым её ухом:

— Статья семнадцатая. Личность неприкосновенна.

И коснулся её затылка.

Пальцами. Только пальцами — двумя, может быть, тремя, — там, где начиналась шея, под поднятыми и гладко заколотыми волосами, на том маленьком голом месте, которое открывает высокая причёска и которое не прикрывает ни воротничок, ни галстук. Он положил на него пальцы легко, почти невесомо, будто проверяя пульс. И оставил.

— Никто не может быть подвергнут, — диктовал он тем же тихим ровным голосом, — задержанию, обыску, аресту…

Лена не напечатала ни слова.

То, что случилось с ней, случилось так быстро и так сильно, что она сначала даже не поняла, что это. Как будто его пальцы были не пальцами, а электродом, из тех, которыми на кафедре физиологии раздражают нерв лягушки, — и ток пошёл от затылка вниз, по позвоночнику, весь сразу, до самого крестца, и дальше, и разлился по телу горячей волной. Кожа на затылке под его пальцами вспыхнула. По плечам, по рукам, по спине побежали мурашки, крупные, частые, и соски под блузкой отвердели так резко, что она почувствовала это как боль. Дыхание сбилось. Внизу живота, глубоко, что-то сжалось и потянуло, тяжело, сладко, требовательно, — так, как не тянуло ни у калитки с Грушницким, ни на обрыве в Лагерном саду, — и колени под столом сами сошлись и сжались. Пальцы на клавишах дрожали.

— …иначе как в случаях, установленных законом, — диктовал он.

Она ударила по клавишам. Напечатала. Посмотрела на лист. Там стояло: «неприкосновеность», — с одним «н», и дальше «личнсти». Две ошибки в двух словах. Она, которая печатала шестьдесят слов в минуту вслепую и не делала ошибок никогда.

Медичка в ней, та, холодная, аккуратная, которая записывала пульс после поцелуя у костра, — медичка была на месте. Она всё регистрировала. Пульс — за сто, она чувствовала его в горле, в висках, в кончиках пальцев. Кожа — гиперемия лица и шеи, пилоэрекция. Дыхание — учащённое, поверхностное. Признаки — те же самые, ровно те же, что она только что с таким торжеством констатировала у него. Её тело делало то же самое, что его. Только сильнее. Гораздо сильнее. И медичка, зарегистрировав всё это, ничего не могла с этим поделать. Знание ничуть не помогало. Оно только позволяло видеть, как она проигрывает.

Вот что было страшно.

Не его пальцы. Не то, что он стоит за спиной, в пустом зале, ночью, где никто не услышит. Страшно было то, что она ошиблась. Она думала, что это игра, в которой она ведёт. Что его возбуждение — это её победа, знак её власти, её трофей, такой же, как шишка в Лагерном саду. Что мужчина, которого она дразнит, подчиняется ей, а она остаётся свободна, — смотрит, проверяет, ставит диагноз. А оказалось, что она такое же тело, как он. Что его два пальца на её затылке значат для неё больше, чем её две расстёгнутые пуговки значили для него. Что власть, которую она только что держала в руках, была не её — или не только её. И что если он сейчас наклонится и поцелует её в шею, в то самое место, она не сможет — нет, не захочет — его остановить. И Фёклы здесь нет. Здесь никого нет.

Она сидела, не шевелясь, с пальцами на клавишах, и ждала. Не знала, чего ждёт. Знала, что повернётся к нему. Ещё секунда — и повернётся. Сама.

И в ту самую секунду, когда она уже начала поворачиваться, — не раньше и не позже, — он убрал руку.

Просто убрал. Отступил на шаг. Перелистнул страницу в тетради. И сказал тем же самым голосом, ровным, сухим, деловым, будто ничего не было и не могло быть:

— Статья восемнадцатая. Жилище неприкосновенно. Записали, мадемуазель? У вас, кажется, опечатка в предыдущей. «Неприкосновенность» — с двумя «н». Поправьте, пожалуйста. Кооператоры, может быть, и не заметят. Но я замечу.

Лена сидела, глядя на лист. Потом взяла резинку и стёрла. Вписала второе «н» от руки, «Ватерманом». Буква вышла кривая.

Она поняла, что он сделал. Он остановился сам. Ровно тогда, когда она была готова, — ни мгновением раньше, когда она ещё могла бы сказать себе, что ничего не было, и ни мгновением позже, когда она уже повернулась бы и всё стало бы ясно им обоим. Он рассчитал это так же точно, как размер перчаток, как визитную карточку в сумочке, как Грушницкого, отправленного провожать. И эта точность испугала её больше, чем испугало бы продолжение. Продолжение можно было бы списать на страсть, на ночь, на Корнилова, на что угодно. А это — это было знание. Он знал её тело лучше, чем она, хотя она изучала его по атласу два года.

Они работали до рассвета.

Он диктовал. Она печатала. Больше он к ней не прикасался и даже не подходил близко, расхаживал по краю круга света, иногда отходил в темноту, к окну, и диктовал оттуда. Она застегнула обе пуговки блузки, затянула галстук и надела жакет, хотя в лампе по-прежнему было жарко. Ошибок она больше не делала. Сорок страниц. Статья тридцатая. Сороковая. О бюджете. О земельном фонде. О недрах, которые являются общим достоянием народов Сибири.

Около пяти в зал постучал сторож. Он принёс известие, полученное с телеграфа: эшелоны Корнилова стоят. Железнодорожники разобрали пути под Лугой, телеграф не передаёт приказов, агитаторы Совета в казачьих теплушках, и казаки отказываются идти на Петроград. Генерала бросили его войска. Революция спасена.

Гомаровский выслушал, кивнул, сложил листы в аккуратную стопку и постучал её краем о стол, выравнивая.

— Ну вот, — сказал он. — Республика спасена. До следующего раза.

Он заплатил ей за ночь. По таксе. Тридцать копеек за страницу, рубль сверху за срочность, и ещё рубль — за ночное время, «как в адвокатской конторе». Отсчитал при ней, до копейки, и положил на угол стола, рядом с «Ундервудом». Не протянул — положил.

Лена посмотрела на деньги. Потом на него.

Она взяла их. По таксе. Заработанные. Она убрала их в сумочку и не сказала ни слова.

Он подал ей жакет, хотя жакет был на ней, — просто поправил ей ворот, не коснувшись шеи, — надел свой пиджак, поклонился и ушёл первым, через боковую дверь, не оборачиваясь, унося под мышкой сорок страниц сибирской автономии.

Лена вышла через главный вход.

Светало. Над Университетской рощей поднимался бледный, холодный, чистый рассвет тридцатого августа, и в роще, мокрой от росы, просыпались птицы. Первый утренник тронул траву на газонах белым, и от дорожки поднимался пар. Где-то за рощей, на Почтамтской, уже кричали «ура» — должно быть, читали новую телеграмму. Звонили на соборе.

Над входом в библиотеку, на коротком древке, вбитом в карниз над колоннами, висел флаг, оставшийся с конференции. Его забыли снять. Ночью его намочило росой, и теперь он висел тяжело, неподвижно, а когда с реки потянуло ветром, медленно отлепился от древка и развернулся — белое и зелёное. Снег и тайга.

Лена стояла на крыльце и смотрела на него.

Правая рука её сама поднялась и легла на затылок, на то место под заколотыми волосами, где несколько часов назад лежали его пальцы. Кожа там была обычная, прохладная от утреннего воздуха. Но Лена держала на ней ладонь так, как держат руку на ожоге, — осторожно, будто боясь прикоснуться и боясь отнять руку.

Конец шестой главы.

Глава 7. Интимный театр

Нужны новые формы. Новые формы нужны, а если их нет, то лучше ничего не нужно.

А. П. Чехов, «Чайка»

7.1. Республика

Республику объявили первого сентября, в пятницу, и Томск узнал об этом из газет на следующее утро, за чаем, вместе с ценами на дрова и сообщением о краже коровы у вдовы чиновника на Акимовской.

Временное правительство, писалось в телеграмме, ввиду угрожающего положения и для укрепления государственного порядка, объявляет, что государственный порядок, которым управляется Российское государство, есть порядок республиканский, и провозглашает Российскую республику. Подписал Керенский. Учредительное собрание, которое одно имело право решать, каким быть государству, ещё не было избрано, но ждать его, видимо, уже не было сил.

— Пять человек, — сказал отец, прочитав. — Керенский и ещё четверо, все, кто остался в правительстве после корниловщины. Пять человек в Зимнем дворце сели вечером и объявили республику. Как объявляют перемену расписания поездов.

— Ты против республики? — удивилась Лена.

— Я за. — Отец сложил газету. — Я за республику с девяносто пятого года. Только не думал, что её объявят между делом, в пятницу, как приказ по ведомству. Мне казалось, это будет… — он поискал слово, — громче.

Громче не было. Никто не вышел на Почтамтскую, никто не стрелял в воздух, никто не пел «Марсельезу». Город устал. Город за полгода видел отречение, амнистию, облаву, займ, флаг, генерала, идущего на Петроград, и генерала, которого бросили его войска, и на республику у него уже не осталось сил. В кондитерской Чепурина, правда, выставили в витрине торт с надписью кремом «Да здравствует Р. Р.», и мальчишки долго спорили у стекла, что такое «Р. Р.», пока один гимназист не объяснил, а другой не сказал, что «Российская республика» пишется с твёрдым знаком на конце, а на торте его нет, значит, торт контрреволюционный.

Твёрдого знака, впрочем, скоро не стало и в газете.

Через неделю «Сибирская жизнь» объявила, что ввиду крайнего недостатка бумаги и для сбережения типографского места редакция с сегодняшнего дня отказывается от употребления буквы «ер» на конце слов. Адрианов написал об этом короткую заметку, сдержанную и печальную, — как пишут о вынужденной продаже фамильного серебра. Он подсчитал, что твёрдые знаки занимали в каждом номере около трёх процентов набора и что за год на них уходило столько бумаги, сколько хватило бы на две недели газеты. Сибирь, писал он, снова опережает Россию: реформа, о которой академики спорят двадцать лет, совершилась в Томске сама, от бедности.

Лена прочитала эту заметку в мезонине, за «Ундервудом», и посмотрела на клавишу с твёрдым знаком. Клавиша была в верхнем ряду, справа, и стёрлась больше других: она печатала её в каждом третьем слове. Теперь её нечем было занять. Лена нажала её просто так, в пустоту, и на листе у валика осталась одинокая буква, похожая на маленький флажок.

В Совете большевики набирали силу.

Это было видно и по газетам, и по отцу. После корниловщины, когда большевики раздали рабочим оружие и первыми встали на защиту Петрограда, им простили июльские «немецкие деньги» и Ленина в шалаше. В Петрограде Совет впервые проголосовал за большевистскую резолюцию. В Томске Яницкий вошёл в президиум и ходил по городу с двумя солдатами за спиной, как когда-то ходил полицмейстер с двумя городовыми. Отец всё реже ночевал дома. Он приходил под утро, спал два-три часа, пил чай и уходил снова, и лицо у него стало землистое, как у шахтёра.

В городе не было табаку. Табачный голод, писали газеты, и ругали спекулянтов, которые скупили папиросы на фабрике Шумахера и продавали из-под полы втрое. Отец курил какую-то траву, которую ему продавал на Базарной старик-бурят, — сушёный донник с листом смородины, — и кашлял по ночам так, что Лена просыпалась в мезонине и долго лежала, слушая, и думала про чахотку, про верхушку правого лёгкого, про то, что отец в девяносто седьмом году едва выжил, и про то, что «Кодак» стоил столько, сколько три месяца хорошего табаку.

Гомаровский исчез.

После ночи в библиотеке не было ничего. Ни записки, ни рассыльного из «Европы», ни коробки, перевязанной лентой. Ни встречи на Почтамтской, ни поклона в коридоре университета. Первую неделю Лена была рада. Она убеждала себя, что рада. Она ходила в клиники, на лекции, печатала протоколы для эсеровского комитета, стенографировала заседания губернского земельного комитета и думала, что всё кончилось, и что так и надо, и что это было помрачение, ночь, Корнилов, лампа, усталость.

На вторую неделю она поймала себя на том, что, проезжая на велосипеде по Почтамтской, смотрит на окна второго этажа «Европы». Номер четырнадцатый был угловой, она знала: это было написано на обгоревшей визитной карточке под микроскопом. Окно было занавешено. По вечерам в нём горел свет до одиннадцати, а потом гас, как всюду в городе.

На третью неделю она увидела его.

Он шёл по Почтамтской, по другой стороне, от Второва к Соборной площади, без спешки, в сером пальто, с тростью, и под руку с ним шла дама. Молодая, высокая, тонкая, в чём-то лиловом, в шляпе с огромным страусовым пером, — петербургская, это было видно с другой стороны улицы, по походке, по тому, как она несла голову. Дама что-то говорила, смеясь, и он слушал её, слегка наклонившись, с тем самым вниманием, с каким слушал Лену в коридорах библиотеки.

Он увидел Лену. Приподнял шляпу. Вежливо, коротко, как приподнимают перед знакомой барышней, с которой встречались раз-другой у общих знакомых. И прошёл мимо.

Лена ехала дальше и чувствовала, как горят у неё щёки, и не понимала, отчего больше — от злости или от стыда. Он не имел никаких прав. И она не имела никаких прав. Он был ей никто, — юрист «Закупсбыта», сорокапятилетний петербургский беженец с сигарой, который однажды вернул ей украденное платье и однажды, в ночь корниловщины, положил ей пальцы на затылок. Он мог ходить по Почтамтской с кем угодно. А она могла этого не замечать. Она это и сделала. Не заметила. До самого дома.

Марья Павловна заговорила с ней через несколько дней, неловко, сама, — видимо, давно собиралась.

Это было в эсеровском комитете, вечером, когда все разошлись и Лена допечатывала протокол губкома. Марья Павловна сидела у окна с какими-то бумагами и долго их не читала, а смотрела на Лену. Потом отложила.

— Лена, — сказала она. — Тот человек. В августе. С пером.

Лена перестала печатать.

— Гомаровский? Он юрист. Он для кооператоров…

— Я знаю, кто он. — Марья Павловна помолчала. Она смотрела не на Лену, а куда-то в сторону, на портрет Брешковской, будто собиралась с духом. Лена никогда не видела её смущённой и не сразу поняла, что видит это сейчас. — Я не буду вам говорить, что делать. Вы взрослая, и мне это не по чину. Я вам только скажу то, что знаю. Мужчины таких лет, такого сорта… — Она поискала слово. — Они ничего не дают даром. Ни пера, ни шали. Это всегда в долг. И долг всегда взыскивают.

— Я ничего ему не должна, — сказала Лена.

— Пока — нет. — Марья Павловна снова помолчала. — Видите ли, Лена. Половая любовь — это кандалы. Их надевают добровольно, сами, и защёлкивают сами, и думают, что это украшение. Я видела, как лучшие наши женщины… Я видела, что с ними делалось. Как они бросали дело, товарищей, всё, ради какого-нибудь… — Она махнула рукой, и рука у неё была тёмная, в шрамах, и чуть дрожала. — Я сама никогда. Никогда. Я за это благодарю Бога, в которого не верю.

Она помолчала и сказала другим голосом, мягче:

— А ваша мама была выше этого. Она любила вашего отца, да. Но она никогда, ни разу в жизни, ни ради чего не продавала себя. Ни ради денег, ни ради свободы, ни ради жизни. Ей на этапе предлагали… начальство предлагало, конвойные. Облегчение. Она плевала им в лицо. Я сама видела.

Лена сидела над машинкой и молчала. Ей хотелось сказать, что она ничего не продаёт, что перо — это для работы, а шаль — потому что было холодно, а перчатки… Перчатки она не могла объяснить. Она молчала, и Марья Павловна приняла это молчание за согласие и, удовлетворённая, вернулась к своим бумагам.

А Лена допечатала протокол, надела пальто и пошла домой через тёмный город. И думала о маме, которая плевала конвойным в лицо. И о том, что у неё самой, наверное, не хватило бы сил плюнуть в лицо человеку, который так точно угадывает размер её перчаток.

7.2. Вечный студент

С середины сентября город наполнился студентами так, как наполняется весной Ушайка.

Их ждали вдвое больше обычного, и они приехали — из Петрограда, из Москвы, из Киева, из Казани, откуда угодно, где университеты закрывались, голодали или стреляли. Ехали в Томск, потому что Томск был далеко, потому что здесь, говорили, ещё есть хлеб, потому что в Сибирском университете можно было доучиться, пока Россия разваливается. Четыре тысячи приезжих, писала «Сибирская жизнь», а к октябрю ждали ещё. Первокурсники в новеньких фуражках бродили по Почтамтской с чемоданами и спрашивали у прохожих, где можно снять угол.

Угла не было.

Комнаты, которые весной сдавались за пятнадцать рублей, теперь стоили тридцать пять, пятьдесят, девяносто. Хозяйки сдавали чуланы, сени, кухни, сараи, баньки на огородах. На Еланской в одной комнате жили семеро студентов, спали по очереди, в две смены, как работают на заводе. Хлеба в булочных не было с утра до вечера, а «солидным покупателям», как писала газета, продавали его с чёрного хода десятками фунтов. Студенты стояли в очередях за хлебом вместо лекций и пропускали лекции, чтобы стоять в очередях.

В «Сибирской жизни» напечатали фельетон: управа, мол, всерьёз обсуждает, не поселить ли приезжих студентов в бывшем заразном бараке за кладбищем, где летом лежали тифозные, — продезинфицировать сулемой, и пусть живут, раз уж они медики и всё равно привыкли к заразе. Или в старых казённых конюшнях, где сено ещё пахнет, — это даже полезно для лёгких. Город смеялся над фельетоном неделю.

Через неделю университетское правление отвело под временный ночлег для иногородних студентов старые конюшни при клиниках.

Лена узнала об этом от Великопольского. Она встретила его в анатомичке, в подвале, рано утром, и сначала не узнала. Он сидел над препаратом, длинный, сутулый, в студенческой шинели, которую не снимал, хотя в анатомичке было тепло, — небритый, серый, с запавшими глазами, и руки у него, торчавшие из рукавов, были красные и в цыпках.

— Ты здесь ночевал? — спросила она.

— Нет, — сказал он и покраснел до ушей, как краснел в марте у костра. — Мы в конюшнях. Там ничего. Солому дали. Нас там двадцать человек, все медики, многие с войны. Весело. — Он помолчал. — Только по ночам холодно. И крысы. Крысы наглые, университетские, учёные. Одну мы назвали Вирховом.

— А хозяйка? У тебя же была комната. На Солдатской.

— Подняла до сорока. — Он пожал плечами. — У меня стипендия двадцать пять. И уроки. Были уроки. Купец, у которого я учил сына латыни, уехал в Харбин.

Он говорил это легко, улыбаясь, и Лена видела, как он старается, чтобы было легко. Его отец учительствовал под Тулой и, наверное, сам голодал. Его голос, дьяконский, гулкий, которым в марте он читал с тумбы телеграмму об отречении, теперь звучал хрипло: простужен. Это был её первый поцелуй. Обветренные губы, иней на ресницах, пульс девяносто шесть. Полгода назад.

— Возьми, — сказала она и сунула ему в карман шинели свёрнутую бумажку. — В долг. Отдашь, когда станешь профессором.

— Что это?

— Десять рублей.

Он вынул бумажку, посмотрел на неё, потом на Лену, и лицо у него стало такое, что Лене захотелось провалиться в подвал под анатомичкой.

— Я не могу, — сказал он.

— Можешь. Купишь хлеба. И табаку. И мыла.

Он долго держал бумажку в красных пальцах. Потом сложил её вчетверо и убрал в карман гимнастёрки, под шинель, туда, где у солдат лежат письма.

— Спасибо, Лена, — сказал он тихо. — Я отдам.

Шульцу, сыну аптекаря, который тоже остался без комнаты, потому что отец его разорился во время забастовки фармацевтов, она в тот же день дала ещё десять — тоже в долг, тоже «до профессорства». Шульц взял не смущаясь, по-деловому, и сказал, что вернёт с процентами, по банковской ставке, и даже вынул записную книжку, чтобы записать.

А в три часа дня Лена была у Второва.

Пятнадцатого сентября, говорили, закрываются все мануфактурные магазины в городе: торговать больше нечем, ситец кончился, сукно кончилось, а новое не везут, потому что дорога забита эшелонами. У Второва с ночи стояла очередь до самого угла. Лена прошла мимо очереди, через боковую дверь, где знакомая приказчица из шёлкового отдела, получив от неё «на чай», провела её в задние комнаты.

Там, на прилавке, лежал последний отрез чёрного бархата. Лионского, тяжёлого, мягкого, глубокого, как ночная вода в Томи, — такого, в котором пальцы тонут, а свет не отражается, а уходит внутрь и пропадает. Приказчица развернула его, и Лена провела по нему ладонью, против ворса, и бархат потемнел ещё сильнее, будто вздрогнул.

— Последний, барышня, — сказала приказчица. — Больше не будет. Никогда. Хоть на коленях просите. На вечернее хватит, если без шлейфа.

Лена купила его. Отрез стоил сто восемьдесят рублей. Портниха на Акимовской, та самая, что шила сиреневое, взяла за работу ещё сто двадцать и сказала, что к концу месяца будет готово: открытые плечи, лиф без рукавов, юбка до полу, узкая, с разрезом сбоку до колена, — «как в Париже, барышня, до войны».

Триста рублей.

Двадцать рублей в долг до профессорства, и триста — за платье. Лена шла домой с куском бархата в бумажном свёртке и не думала об этом. Она думала о том, как бархат будет лежать на плечах.

По дороге, через университетскую рощу, она услышала звон стекла. Мальчишки, человек пять, оборванные, с рогатками, стояли за оградой Ботанического сада и били стёкла в оранжерее — не со злобы, а так, на меткость, считая попадания. Стёкла лопались с сухим праздничным звоном, как на свадьбе. Из сада выбежал старик-сторож в брезентовом плаще, тот самый, что в июле жаловался Лене на солдат, и кинулся за мальчишками с метлой, и мальчишки, хохоча, разбежались по роще, а сторож постоял у ограды, тяжело дыша, и вернулся в сад собирать осколки.

Лена смотрела на него через ограду и вспоминала раздавленный прострел на третьей грядке от сосны.

7.3. Химия внутренней секреции

Первый съезд врачей Томской губернии открылся в актовом зале университета в середине сентября, и Лена была его секретарём.

Это тоже устроила Марья Павловна, но на этот раз почти и не пришлось: стенографистку, которая вела техническую комиссию областной конференции, в городе уже знали, и организационное бюро съезда само пришло к профессору Трофимову с просьбой «уступить дочь». Отец уступил, гордясь. Он был в бюро и читал на съезде доклад.

Делегатов приехало около шестидесяти. Земские врачи из уездов — бородатые, обветренные, в стоптанных сапогах, привыкшие лечить на сто вёрст в округе одни, с фельдшером и тремя склянками; городские светила из губернской больницы и клиник — в сюртуках, в пенсне; несколько фельдшеров и акушерок, одна — с орденом за японскую войну. Говорили о том, о чём говорили все в эту осень: о тифе в переселенческих деревнях, о дизентерии в гарнизоне, о том, что хинина нет, карболки нет, йода нет, марли нет, дров для больниц нет, а жалованье земскому врачу — меньше, чем зарабатывает теперь извозчик. Земский врач из Мариинского уезда рассказал, как в его участке крестьяне, получив свободу, перестали возить в больницу дрова, потому что дрова теперь, говорят, общие, а значит, ничьи. Зал смеялся, и смех был горький.