Доктор Живая

Адрианов напечатал в «Сибирской жизни» статью под названием «Таинственные пассажиры».

Лена читала её за завтраком, пока отец пил чай, и читала дважды, потому что статья была странная. Старик-редактор писал о бывшем самодержце без злорадства. Писал сдержанно, почти печально, тем ровным голосом, каким историк описывает падение династии, давно ставшее историей. Сибирь, писал он, триста лет принимала тех, кого изгоняла Россия: раскольников, декабристов, поляков, народовольцев, социалистов. Сибирь их кормила, учила у них, становилась от них умнее. И вот теперь Сибирь принимает того, кто изгонял, — бывшего хозяина всех её этапов. Пусть это будет, писал Адрианов, последний ссыльный для Сибири. Пусть после него никого больше не гонят за Урал, в цепях и под конвоем, за слово и за мысль.

— Последний ссыльный, — сказал отец, взяв у неё газету. — Красиво. Старик умеет.

Он прочёл, сложил газету и больше ничего не сказал.

Вечером пришла Марья Павловна, и пришла с той же газетой, свёрнутой в трубку и стиснутой в кулаке так, будто ею собирались кого-то бить.

— Вы читали? — спросила она с порога, не здороваясь. — Читали, что пишет ваш Адрианов?

— Он не наш, — сказал отец.

— Все они наши, пока не напишут такое. — Марья Павловна села, положила газету на стол и разгладила её ладонью, тёмной, в шрамах. — «Последний ссыльный». Ссыльный! В губернаторском доме. С поварами. С камердинерами. С фрейлинами, с горничными, с учителем-англичанином, с собачками. Пароход ему подали. «Русь». — Она произнесла название парохода так, как произносят ругательство. — А нас, Пётр Сергеевич, гнали пешком. От Нижнего до Перми — баржей, в трюме, на соломе, с уголовными. От Перми — по тракту. Пешком. С бритыми полуголовами. В кандалах — мужчин, а женщин, если считали опасными, тоже. Семь тысяч вёрст. Полгода. Мы хоронили по дороге детей тех, кто шёл с семьёй. Я сама несла чужую девочку на руках от Ачинска, она умерла у меня на руках под Красноярском, ей было три года. Это — ссылка. А там — что? Дача за казённый счёт.

— Его везут не на дачу, Марья Павловна, — сказал отец мягко. — Его везут подальше от Петрограда, чтобы не отбили. Керенский боится и монархистов, и наших.

— Пусть боится. — Марья Павловна посмотрела на него, потом на Лену. — Я бы его провела. Одну версту. Нашим этапом. Только одну. Чтобы он увидел, какую землю подписывал. — Она помолчала. — Катерина Михайловна прошла этот путь дважды, Лена. В восемьдесят девятом и в девятьсот седьмом. Дважды. И ни разу не попросила ни о чём. Ни конвой, ни начальство.

Лена смотрела на неё, и в груди у неё поднималось то, что поднималось всякий раз, когда Марья Павловна говорила о маме: горячее, гордое, почти больное. Мама шла по этому тракту в кандалах, а этот человек едет по нему на пароходе. Мама была ссыльной за правду, а он — за то, что правды боялся. Мама умерла в Мальцевской, на нарах, полгода не дожив, а он жив и, говорят, пилит в Тобольске дрова для моциона. Ей хотелось сказать всё это вслух, при отце, при Фёкле, при всём городе.

— Мама победила, — сказала она. — Правда? Он теперь ссыльный, а она… а мы… Это ведь и есть победа, Марья Павловна. Он теперь — там, где была она.

— Да, — сказала Марья Павловна, и сухое лицо её дрогнуло. — Да, Лена. Это и есть.

Отец поднялся из-за стола.

— Простите, — сказал он. — Мне нужно в лабораторию. Там гидролиз. Я обещал Усову.

— Ночью? — удивилась Лена.

— Гидролиз не спрашивает, ночь или день.

Он ушёл. Лена слышала, как хлопнула калитка, и подумала, что отец в последнее время всё чаще уходит, когда говорят о маме. Подумала — и решила, что ему больно. Что он до сих пор не может слушать. Что он любит её так сильно, что не может говорить. Она давно привыкла так думать.

Через три дня она купила «Кодак».

Его продавал фотограф Ланге с Почтамтской, немец, который с войны боялся каждого стука в дверь, а теперь окончательно решил уехать в Харбин и распродавал всё. Аппарат был складной, в чёрной коже, с гармошкой красного меха, с никелированным объективом, который выдвигался на салазках, и с крошечным видоискателем, в котором мир отражался перевёрнутым и смешным. К нему прилагались шесть катушек плёнки, руководство на английском языке и кожаный футляр на ремне. Ланге запросил девяносто рублей, потом, увидев, что барышня не торгуется, пожалел, что запросил мало, но было поздно.

Лена сказала ему, что будет снимать революцию.

Первым кадром она сняла Марью Павловну. Та пришла в воскресенье и, увидев аппарат, отказалась наотрез: она не любила фотографов, фотографировали её только в охранке, анфас и в профиль, с номером на груди. Лена упросила. Марья Павловна вышла на крыльцо, встала у перил, в енотовой шубе, хотя было восемнадцать градусов тепла, с газетой в руке, и смотрела в объектив так, как смотрела, наверное, на жандармского фотографа в девятьсот седьмом году: не мигая, исподлобья, сжав губы, будто её сейчас поведут на допрос. Лена нажала спуск. Затвор щёлкнул сухо и коротко, как курок.

Снимок, когда его проявили, вышел резкий и страшный: худая старуха с газетой, похожая на сибирскую икону, написанную старообрядцем. Лена повесила его над столом в мезонине, рядом с «Утром в сосновом лесу».

6.2. Флаг

Сибирская областная конференция открылась второго августа в новом здании университетской библиотеки, которое построили перед самой войной и которым Томск гордился так, как гордятся провинциальные города единственной своей настоящей вещью. Здание было светлое, с высокими окнами, с колоннами у входа, с читальным залом, где под потолком висели бронзовые люстры, а вдоль стен стояли дубовые шкафы до самого карниза, и пахло там воском, пылью, клеем и бумагой — всем тем, чем пахнет наука, когда она ещё не стала наукой, а только собирается.

Съехалось около ста делегатов. Были областники — седые, бородатые, в сюртуках, знавшие друг друга по сорок лет. Были эсеры, кооператоры от «Закупсбыта» и маслодельных артелей, представители земств и городских дум, профессора, два бурята в шёлковых халатах, один алтаец, несколько кадетов, присланных, как говорили, следить, чтобы Сибирь не отделилась слишком далеко, и горстка социал-демократов, которые пришли, чтобы голосовать против. Председательствовать должен был молодой эсер, а почётным председателем избрали Григория Николаевича Потанина.

Лену взяли стенографисткой технической комиссии. Это устроила Марья Павловна: комиссии нужен был человек, умеющий писать быстрее, чем говорят, и печатать быстрее, чем пишут, и Марья Павловна сказала в губкоме, что такой человек есть, член партии, номер четыреста двенадцать. Платили по три рубля за заседание и отдельно — за перепечатку. Лена впервые в жизни получала деньги за работу. Не за то, что держала крючки у Мыша, не за дежурства в клинике, не за чтения в Доме науки, — а настоящие деньги, по ведомости, под расписку. Она расписывалась в ведомости своим ровным медицинским почерком и чувствовала себя так, как, вероятно, чувствует себя солдат, впервые получивший жалованье: не богаче, а взрослее.

На открытии Потанина вывели под руки.

Ему было восемьдесят два года. Он был почти слеп и туговат на ухо, ходил медленно, шаркая, и двое молодых людей — один эсер, другой областник — вели его к председательскому месту так бережно и торжественно, как в соборе выносят чудотворную икону. Зал встал. Хлопали долго, минут пять, и Потанин стоял, держась обеими руками за край стола, маленький, сухой, белобородый, в старом чёрном сюртуке, и плакал. Слёзы текли у него по щекам в бороду, и он их не вытирал, потому что, наверное, не замечал.

Потом он говорил. Говорил тихо, и задние ряды не слышали, и передние передавали назад. Он говорил о Сибири, которую ждал всю жизнь. О том, что в шестидесятых годах, молодыми, они с Ядринцевым мечтали о сибирском университете, о сибирской газете, о сибирской думе, и что за мечту о думе его судили как сепаратиста, привязали к позорному столбу на площади в Омске, отправили в Свеаборг и на каторгу. Что университет есть. Газета есть. И вот теперь — дума. Будет дума. Он дожил. Он перепутал год своего суда, назвав семьдесят восьмой вместо шестьдесят восьмого, и молодой эсер наклонился к нему и шёпотом поправил, и Потанин кивнул, и сказал «да, да, шестьдесят восьмой», и снова заплакал.

Лена стенографировала его речь, и ей было трудно, потому что слова расплывались. Потом она перестала стенографировать и просто слушала.

Она родилась здесь. В Томске, на Болоте, в доме, которого не помнила. Отец был петербургский, мама — откуда-то из-под Москвы, из «Воскресения», но она, Лена, была отсюда. Её крестили в Воскресенской церкви. Её первым словом про цветы было «тита» — про прострел из Университетской рощи. Она переплывала Томь в шестнадцать лет. Она знала, как пахнет тайга в сентябре и как скрипит снег в тридцать градусов. Она была сибирячка, старожилка, своя. Не переселенка, не ссыльная, не командированная, а своя, и всё, о чём говорил этот плачущий старик, было про неё — про её землю, про её снег, про её реку. Сибирь, триста лет бывшая каторгой России, сама станет свободной. Сама будет решать. Сама будет судить — живых, а может быть, и мёртвых.

Делами конференции, впрочем, занимался вовсе не Потанин. Потанина после речи посадили в председательское кресло под портретом Ермака, и он просидел там всё заседание, кивая и время от времени задрёмывая, а дела решались в комиссиях, в коридорах, в курилке у лестницы, где эсеры спорили с областниками о том, сколько автономии можно потребовать, не поссорившись с Петроградом. И каждую резолюцию, каждый пункт, каждую поправку начинали одинаково: «По завету Григория Николаевича…» Лена вписывала эти слова в стенограмму столько раз, что к концу первого дня завела для них отдельный знак — завиток, похожий на бороду.

На второй день, в коридоре, у дверей технической комиссии, она увидела Гомаровского.

Он стоял у окна с двумя кооператорами в косоворотках и что-то объяснял им, держа в руке сигару и тетрадь в сафьяновом переплёте. Кооператоры слушали, кивая, с тем почтительным напряжением, с каким крестьяне слушают агронома. Увидев Лену, он извинился перед ними и подошёл.

— Мадемуазель Трофимова, — сказал он и поклонился. — Вы, я слышал, стенографируете историю.

— А вы? — спросила Лена. — Вы тоже в истории?

— Я при ней. Как адвокат при подсудимом. — Он чуть улыбнулся. — «Закупсбыт» нанял меня составить проект положения об областной думе. Кооператоры люди практичные. Они понимают, что автономия — это прежде всего юрисдикция, а юрисдикция — это прежде всего юристы. Мечтают у вас старики. Пишут законы такие, как я.

— Вы не верите в автономию?

— Я верю в гонорар, мадемуазель. — Он посмотрел на неё внимательно. — А вы, я вижу, верите. У вас глаза мокрые. Потанин?

Лена не ответила. Он не настаивал.

Через день, когда заседание комиссии кончилось и все разошлись, а Лена ещё сидела над стенограммой, расшифровывая свои крючки в обычный текст, на столе перед ней появилась продолговатая коробочка, обтянутая чёрной кожей. Она подняла голову. Гомаровский стоял по другую сторону стола.

— Это вам, — сказал он. — Для работы. Стенографистке, которая пишет быстрее, чем они думают, нельзя писать казённым пером, которое царапает и брызгает. Это неуважение к профессии.

В коробочке, на чёрном бархате, лежало самопишущее перо. Чёрное, гладкое, с золотым ободком на колпачке и с золотым пером, на котором было мелко выгравировано английское имя. «Ватерман». Лена видела такие только в витрине у Михайлова на Почтамтской, за стеклом, с ценником, на который нельзя было смотреть без смеха.

Отказаться было не от чего. Это был не подарок, а инструмент. Деловая вещь. Он дарил его стенографистке, а не барышне. Лена знала, что это не так, и знала, что он знает, что она знает. Она взяла перо, сняла колпачок, повертела в пальцах. Перо было тяжёлое, тёплое, удобное, как будто сделанное под её руку — как перчатки.

Она подняла на него глаза. Глаза у неё блестели, и она видела это по его лицу, по короткой, довольной складке у его рта, — и видела, что то же самое видит Марья Павловна, которая в эту минуту входила в комнату за протоколом и остановилась в дверях.

— Благодарю вас, — сказала Лена.

— Пустое, — сказал Гомаровский и, поклонившись Марье Павловне, вышел.

Марья Павловна посмотрела ему вслед. Потом на перо. Потом на Лену.

— Кто это? — спросила она.

— Юрист «Закупсбыта». Он мне… для работы.

— А, — сказала Марья Павловна. И больше ничего не сказала, но смотрела ещё долго.

Пятого августа конференция голосовала флаг.

Лена стенографировала заседание в большом зале и потому видела всё. Комиссия предложила два цвета: белый и зелёный. Белый — снега Сибири. Зелёный — её тайга. Докладчик, седой областник из Барнаула, говорил о флаге так, как, наверное, говорили когда-то о хоругви, и в зале было тихо. Социал-демократы попросили слова и заявили, что голосуют против: у трудящихся Сибири нет иного знамени, кроме красного, и областной флаг раскалывает единство революционной демократии. Среди них Лена увидела инженера Гольдберга, отцовского товарища по Совету, который бывал у них дома и однажды, когда ей было десять, подарил ей калейдоскоп. Он сидел, не поднимая глаз от бумаг.

Флаг приняли подавляющим большинством.

И тогда кто-то из областников, старик в очках, встал и, с трудом развернув, поднял над головой полотнище — два куска материи, белый и зелёный, сшитые накануне вечером на женских курсах. Зал встал. Хлопали, кричали, кто-то запел, сбился, и запели снова, — запели «Славное море, священный Байкал», потому что никакого сибирского гимна ещё не было, а эту песню знали все. Потанин, которого подвели к полотнищу, трогал белое и зелёное слепыми пальцами и что-то говорил, и никто не слышал что.

Лена стояла у стенографического столика и пела вместе со всеми, и плакала. Белое и зелёное. Снег и тайга. Снег, по которому она шла в марте на Вознесенское кладбище, к чайке, и тайга, сквозь которую ехала на станцию Тайга встречать маму. Белое — как прострел зимой, под снегом, и зелёное — как прострел весной, когда он только выходит из земли, мохнатый, живучий. Ей казалось, что этот флаг сшит для неё, про неё и из неё, — и что мама, глядя на него, тоже плакала бы.

Перо «Ватерман» лежало у неё в руке. Она так и не дописала стенограмму голосования: на листке остался завиток, похожий на бороду, и под ним пятно, похожее на слезу.

Нехлюдова она заметила в перерыве, в вестибюле, у подножия лестницы.

Он был среди кадетских делегатов — высокий, сутулый, в своей новенькой толстовской блузе с лакированным ремешком, — и на груди у него, на холсте блузы, уже красовалась бело-зелёная розетка, приколотая криво, должно быть, дамой из комитета. Он плакал. Он плакал, видимо, с того самого момента, как подняли флаг, и всё не мог остановиться, и промокал глаза платком, и платок был мокрый насквозь. Вокруг него стояли дамы и утешали.

Увидев Лену, он перестал плакать. Вздрогнул, побледнел — Лена уже знала, как он бледнеет, сразу, как бумага, — и, забыв дам, шагнул к ней.

— Дитя, — сказал он. — Дитя моё. Елена Петровна. Я вас искал. Я хотел… после того… в думе… Я не спал. Я не сплю с тех пор.

Лена хотела пройти мимо. Не прошла. Он стоял у неё на дороге, огромный, нелепый, в мокрой бороде, с розеткой, и было в нём что-то такое, что не давало ей пройти, — не жалость, а изумление: как может человек быть настолько смешон и настолько несчастен одновременно.

— Что вам нужно, князь?

— Ничего. Ничего, дитя моё. Только… — Он полез в карман блузы, вытащил оттуда книжечку в чёрном переплёте, потом сложенный платок, потом другой платок, сухой, потом, наконец, конверт. Толстый, плотный, белый. — Вот. Я хотел… Я подумал… Вы учитесь. Медицинский. Это дорого. Книги, инструменты. Время такое. Ваш отец, я слышал, человек небогатый, профессорское жалованье, а цены… Позвольте мне… В память о ней. Как долг. Я ей должен, дитя моё. Я всю жизнь ей должен.

Он протягивал ей конверт обеими руками, белыми, холёными, дрожащими, и Лена поняла, что в конверте деньги. И что денег там много.

Она смотрела на конверт. В эту самую минуту в кармане её жакета лежал «Ватерман», который стоил, наверное, не меньше. И за медведями в нише лежали две облигации займа свободы, и одна из них была не её. И шаль. И перчатки.

— Нет, — сказала она. — Спасибо, князь. Нет.

— Но почему? — Он искренне не понимал. — Это же… от чистого сердца… Лев Николаевич учил: отдай. Всё отдай. Я отдал землю мужикам, дитя моё, ещё в девяностом году, всю, до последней десятины. Они её, правда, потом… — он махнул рукой, — продали купцу. Но я отдал. А это — это же не мне, это ей. Ей!

— Маме ничего не нужно, — сказала Лена. — Ей уже ничего не нужно. А мне — от вас — тем более.

Нехлюдов опустил конверт. Постоял. Потом спрятал его обратно в карман, долго не попадая, и вместе с ним — платки и книжечку, всё вперемешку.

— Вы так на неё похожи, — сказал он тихо. — Она тоже… тогда… в остроге… не взяла. Я принёс ей деньги, а она… бросила мне их… Нет. Не бросила. Сказала… — Он нахмурился, вспоминая. — Не помню, что сказала. Помню, как смотрела. Вот так. Как вы сейчас. — Он помолчал. — А потом, в девяносто третьем… здесь… в Томске… Я ведь встречал её. Она была… у неё был… большой дом. Много людей. Музыка. Она была… хозяйкой… Я пришёл, хотел… а она…

Он осёкся. Посмотрел на Лену растерянно, будто сам не понимал, что сказал. Потом лицо его прояснилось, светло, по-стариковски.

— Нет, нет, — сказал он. — Это я путаю. Это была другая. Я старый, дитя моё. Мне скоро семьдесят. Я всё путаю. Вчера я пришёл на конференцию, сел, а это было заседание кооператоров по маслу. Я час слушал о сепараторах и думал, что это об автономии. — Он засмеялся мелким, всхлипывающим смехом. — Простите старика. Простите.

Лена смотрела на него. Большой дом. Музыка. Хозяйка. Это было похоже на правду, как бывает похож на правду бред: всё по отдельности узнаваемо, а вместе — нелепица. Мама держала кружок, прятала беглых. Квартиры, сказал Яницкий. Типография. Может быть, у мамы была большая квартира, где собирались, где пели. Может быть, он видел сходку и принял её за бал. Он путал масло с автономией.

— Прощайте, князь, — сказала она.

— Вы не возьмёте? — спросил он с последней надеждой, тронув карман.

— Нет.

Он поклонился ей, низко, по-старинному, и, когда выпрямился, снова плакал. Дамы, ждавшие в стороне, тут же окружили его и увели, и одна, оглянувшись на Лену, сказала другой громким шёпотом: «Бедный князь. Это какая-то нигилистка. Наверное, требовала денег».

Лена вернулась в зал, к своему столику. Достала «Ватерман», сняла колпачок и стала расшифровывать стенограмму. Перо шло по бумаге мягко, без скрипа, и почерк от него становился красивее, чем был.

Только девятого, когда конференция закрылась и Лена отдала последние листы, она подумала о том, что от одного взяла, а от другого нет. И что в конверте у князя, наверное, было больше, чем стоит перо. И что одно — подарок, а другое — милостыня, и это совсем разное. Она подумала так и успокоилась.

В последний день Гомаровский заплатил ей за перепечатку своего проекта. Сорок три страницы на машинке, по таксе, которую ему назвал секретарь конференции: тридцать копеек за страницу и рубль сверху за срочность. Двенадцать рублей девяносто копеек. Он отсчитал их при ней, до копейки, сверившись с ведомостью, и протянул, не прибавив ничего.

Лена взяла деньги с гордостью. Это были заработанные деньги. Честные. По таксе. Первые деньги, которые этот человек положил ей в руку.

Она купила на них торт у Чепурина и съела его вместе с Фёклой и отцом.

6.3. Тибетский врач

К середине августа весь Томск лечился у тибетского врача Цоя.

Он появился в городе в июле, неизвестно откуда, и снял две комнаты в номерах на Большой Подгорной. В газетах печатались объявления: «Доктор тибетской медицины Цой, ученик лам Шамбалы, излечивает все болезни травами, пульсом и тайными средствами Востока. Ревматизм, нервы, женские недуги, бессилие, чахотка. Приём ежедневно». Ниже, мелким шрифтом: «Отзывы благодарных пациентов в приёмной».

Первыми к нему пошли купчихи. За купчихами — чиновницы. За чиновницами — дамский комитет Зинаиды Павловны Кошеваровой, весь, в полном составе, во главе с самой Зинаидой Павловной, у которой был ревматизм коленей и бессонница. Генеральша Перфильева лечила у Цоя печень. Комиссарша — мигрени. Учительница из Мариинской гимназии — «нервы», про которые все знали, что это не нервы, а помощник директора. В приёмной Цоя по утрам сидели так, как когда-то сидели по вторникам у Зинаиды Павловны, и говорили о том же.

Рядом с Цоем, в тех же номерах, проживал молодой человек с усиками и в клетчатом пиджаке, представлявшийся двоюродным племянником Керенского. Он рассказывал дамам о детстве Александра Фёдоровича в Ташкенте, о его привычках («Саша пьёт только кипячёную воду и спит четыре часа»), показывал фотографическую карточку с дарственной надписью, разобрать которую никто не мог, и в конце каждого визита занимал у дам деньги «до получения перевода из Петрограда, который задерживают эти несчастные железные дороги». Перевода ждали уже месяц. Молодой человек занял у Зинаиды Павловны сорок рублей, у генеральши — сто, у комиссарши — двадцать пять и серебряную пудреницу, которую обещал показать ювелиру.

— Вы медичка, душенька, — сказала Зинаида Павловна Лене, встретив её на Почтамтской. — Вы оцените. Это поразительно. Он берёт тебя за руку — и всё знает. Мне он сказал про колени, а я ни слова ему не говорила. Ни слова! И про бессонницу! Вы непременно должны пойти. Ради науки.

— Непременно, Зинаида Павловна, — сказала Лена. — Ради науки.

И пошла домой, и рассказала отцу, и отец, впервые за всё лето отложив газету с телеграммами, заинтересовался.

— Пульсовая диагностика, — сказал он. — Тибетская. Я читал у Бадмаева. Двенадцать пульсов, по шесть на каждой руке. Бред, конечно, но любопытный бред. Систематический. Хотелось бы посмотреть, как это делается у нас, в Томске, под сенью Шамбалы.

В субботу они пошли вдвоём.

Это было в первый раз с весны, что они шли куда-то вдвоём, отец и дочь, не на заседание, не на митинг, не в клинику, а просто так, ради смеха и науки. Отец надел свой лучший сюртук и пенсне вместо очков — «для солидности». Лена надела английский костюм. По дороге они нарочно не разговаривали о политике и говорили о белковом обмене, и отец рассказывал ей о работах Эмиля Фишера по синтезу пептидов так увлечённо, что прошёл нужный дом, и пришлось возвращаться.

В приёмной Цоя пахло так, как пахнет в лавке москательщика, где торгуют одновременно кожей, ладаном и керосином. На стенах висели свитки с иероглифами, некоторые вверх ногами. На полках стояли банки с сушёными корешками, сушёными грибами, сушёными ящерицами и чем-то таким, что Лена определить не смогла, хотя второй год занималась анатомией. В углу курилась бронзовая курильница. Пациентки сидели вдоль стен на венских стульях — пять дам, все знакомые, и все, увидев профессора Трофимова с дочерью, заулыбались с тем радостным торжеством, с каким сектанты встречают нового обращённого.

Цой принял их через полчаса.

Он был невысокий, коренастый, в шёлковом халате, расшитом драконами, и в чёрной круглой шапочке. Лицо у него было широкое, тёмное, обветренное, с маленькими умными глазами, и руки — огромные, жилистые, с толстыми пальцами, с жёлтыми мозолями на ладонях, какие бывают у грузчиков и землекопов. Он поклонился им, сложив руки, и сказал по-русски, с сильным акцентом, но вполне понятно:

— Садис. Руку давай.

Отец протянул руку. Цой взял его запястье тремя пальцами, закрыл глаза и долго молчал, покачивая головой.

— Печень, — сказал он наконец. — Печень плохо. Огонь много. Желчь много. Ночь не спишь. Много думаешь. Голова болит.

— Поразительно, — сказал отец по-немецки, обращаясь к Лене. — Любой профессор в августе семнадцатого года не спит, много думает и у него болит голова. Это не диагностика, это статистика.

Цой открыл глаза и вежливо кивнул, будто понял.

— Скажите, коллега, — продолжал отец, уже по-латыни, медленно и раздельно, — какие алкалоиды содержатся в корне, который вы мне назначите? И каков их метаболизм в печени, которая, как вы говорите, плоха?

Цой улыбнулся, кивнул ещё раз, ещё вежливее, и сказал:

— Корень хороший. Шамбала корень. Три рубля.

Лена закусила губу, чтобы не засмеяться.

— А рецепт? — спросила она невинно. — Вы не напишете рецепт? Как принимать, сколько раз в день. Я запишу, я забуду.

Цой взял со стола листок бумаги и кисточку, обмакнул её в тушь и, не задумываясь, широко и красиво нарисовал на листке несколько знаков. Потом подумал и нарисовал ещё один, похожий на ёлку.

Лена взяла листок. Повертела. Знаки были крупные, уверенные и ровно такие, какими изображают китайскую грамоту на коробках с чаем у Второва. Потом она вспомнила иероглифы на стенах приёмной, висевшие вверх ногами. Посмотрела на Цоя внимательнее. На его ладони, на мозоли, на загар, который бывает не от тибетского солнца, а от работы под открытым небом. На его сапоги под шёлковым халатом — рабочие, кирзовые, со стоптанными каблуками.