Доктор Живая

Восьмого Керенский стал министром-председателем, сохранив за собой военное министерство. Двенадцатого правительство восстановило на фронте смертную казнь, отменённую в марте в числе первых декретов свободы, и учредило военно-революционные суды. Газеты печатали эти постановления рядом, на одной полосе, и между ними — объявление о продаже кровного рысака и уроки французского языка по методе Берлица.

Тринадцатого числа Лена понесла в «Сибирскую жизнь» заметку.

Заметку написали в Доме науки, о вечерних чтениях для неграмотных: сколько человек ходит, что им читают, о чём спрашивают. Отпечатала её Лена на своём «Ундервуде», и её же попросили отнести, потому что редакция была по дороге из клиник, а Лену в редакции знали: она второй месяц носила туда отчёты Дома науки. Редакция помещалась на Почтамтской, в старом каменном доме, на втором этаже, и лестница туда пахла типографской краской, мокрой бумагой и табаком так густо, что, поднимаясь, можно было, кажется, прочесть завтрашний номер.

Секретарь велел ей подождать у кабинета редактора. Дверь была приоткрыта.

Александру Васильевичу Адрианову было за шестьдесят. Лена видела его прежде мельком, в думе и на митингах: седой, бородатый, сухой, в старомодном сюртуке, с лицом сибирского учителя, каким он и был когда-то. Он прожил в Томске почти сорок лет, был археологом, исследователем Саян, и Урянхайского края, и Алтая, собирал писаницы, писал статьи о Потанине и для Потанина, сам сидел в тюрьме за статьи, а газету свою вёл так, как ведут научную экспедицию: без устали, упрямо, не обращая внимания на погоду. Сейчас он сидел за столом, заваленным гранками, и читал корректуру, держа перо в зубах.

Лена ещё раздумывала, стучать ли, когда по лестнице за её спиной загремели сапоги.

Яницкий поднимался через ступеньку, а за ним двое солдат, оба с винтовками за плечами, оба молодые, мрачные, с тем особенным выражением, какое бывает у людей, которых привели и которые ещё не решили, зачем пришли. Яницкий прошёл мимо Лены, словно не заметив её, толкнул дверь кабинета и вошёл. Солдаты остались в дверях.

Адрианов поднял голову, вынул перо изо рта и положил его на гранки.

— Слушаю вас, — сказал он.

— Прапорщик Яницкий. Член исполкома Совета солдатских депутатов, — сказал Яницкий. Он не сел, хотя стул перед столом был свободен. — Я по поводу вашей статьи в среду. О германских деньгах. О товарище Ленине.

— Это перепечатка. Из петроградских газет. С указанием источника.

— Это клевета, — сказал Яницкий. Голос у него был негромкий, ровный, но Лене за дверью стало холодно. — Клевета, которую распускает буржуазная контрразведка, чтобы задушить революцию. И которую вы, гражданин редактор, перепечатываете на всю Сибирь. Мы вас предупреждаем. Если «Сибирская жизнь» ещё раз позволит себе это, Совет примет меры.

— Какие же, позвольте узнать?

Яницкий помолчал.

— Не судебные, — сказал он.

Солдаты в дверях переступили с ноги на ногу. Секретарь редакции, стоявший у стены, побледнел. Лена держала в руке свою заметку о чтениях для неграмотных и чувствовала, что пальцы смяли её край.

Адрианов посмотрел на Яницкого поверх очков долгим, внимательным, ничуть не испуганным взглядом, каким, наверное, смотрел когда-то на каменные писаницы на скалах Енисея, — на что-то древнее и интересное, требующее точного описания.

— Молодой человек, — сказал он, — мне шестьдесят три года. Я печатался при Победоносцеве. Меня закрывали при Плеве. Меня сажали при Столыпине. Меня цензура не пугала, а она была, поверьте, учреждение серьёзное, с образованием. Вы мне угрожаете — что ж, это ваше право, у нас теперь свобода. А печатать я буду то, что сочту нужным. Если товарищ Ленин не брал немецких денег, пусть он придёт в суд и это докажет. Я первый это напечатаю. На первой полосе. — Он снова взял перо. — А теперь извините. У меня номер.

Яницкий постоял ещё мгновение, потом коротко усмехнулся, повернулся и вышел. Солдаты, помедлив, пошли за ним.

На лестнице Яницкий увидел Лену. Остановился, будто только что её заметил, хотя она знала, что он видел её, проходя наверх. Солдатам он кивнул: «Ступайте, догоню», — и они, гремя сапогами, ушли вниз, а он встал на ступеньку ниже Лены, так что их глаза оказались вровень.

— Подслушиваете, мадемуазель Трофимова?

— Я принесла заметку.

— Вижу. — Он посмотрел на смятый край листа. — Дом науки. Просвещение народа. Похвально. — Он помолчал. — А ваш батюшка, между прочим, сегодня искал денег на бумагу для нашей газеты. По всему городу. Нашёл, говорят, тридцать рублей. Не богаты профессора нынче.

Лена ничего не ответила. Она смотрела на его шинель с оторванными погонами, на лоснящиеся обшлага, на руки, сунутые в карманы, и думала, что надо пройти мимо, просто пройти, и не проходила.

— А вот матушка ваша, — продолжал Яницкий, и в голосе его появилась та ленивая, почти добродушная интонация, которую Лена помнила по ужину в конце июня, — матушка ваша, говорят, не бедствовала. В девяностых-то годах. Вы спросите при случае у батюшки, на какие деньги она кружок держала. Он ведь тогда студентом был, без копейки, чахоточный. Квартиры, типография, беглые, — это всё денег стоит, мадемуазель. А на Болоте до сих пор помнят, что деньги у неё водились. Откуда — разное говорят. — Он улыбнулся. — Старики врут, конечно. Старики всегда врут.

— Это деньги партии, — сказала Лена. Она сказала это раньше, чем подумала, и тут же поняла, что сказала лишнее.

— Какой партии? — с интересом спросил Яницкий.

Лена молчала. Он подождал, потом пожал плечами.

— Ну, партии так партии, — сказал он. — Вам виднее. Вы дочь.

— Вы, прапорщик, сейчас угрожали старику, который вас втрое старше, — сказала Лена, и голос её зазвенел на всю лестницу, так что внизу, у типографии, кто-то поднял голову. — Сначала старику. Потом женщинам на кладбище? Вы ведь за этим и вернулись с фронта? Сражаться с редакторами и сплетничать о мёртвых? Там, под Тарнополем, сейчас бегут наши солдаты. Вам бы туда.

Яницкий перестал улыбаться. Несколько секунд он смотрел на неё молча, и Лена подумала, что он сейчас ударит её, — так изменилось у него лицо. Потом он отступил на ступеньку вниз, медленно, будто давая ей пройти.

— Горячая, — сказал он. — Это мы уже знаем.

И сбежал по лестнице, не оборачиваясь.

Лена отдала заметку секретарю, который смотрел на неё круглыми глазами, и спустилась на улицу. Шёл дождь. По Почтамтской, мимо гостиницы «Метрополь», вели под руки пьяного, а у самого подъезда «Метрополя», на ступенях, распоряжался Очумелов. Вчера, в объявленные Комитетом «дни трезвости», в гостинице нашли спрятанный в подвале коньяк, и теперь Очумелов в фуражке с красной кокардой лично выносил ящики к подводе и громко объяснял собравшимся, что коньяк конфискован в пользу революции и отправляется на экспертизу. «На какую экспертизу, Елисей Петрович?» — спросил кто-то из толпы. «На химическую, — сказал Очумелов строго. — Может, это и не коньяк вовсе. Может, это яд. Контрреволюционный». Елдырин, придерживая ящик, задумчиво кивал.

Лена прошла мимо, не засмеявшись, хотя в другой день засмеялась бы.

Дома она, не раздеваясь, поднялась в мезонин, заперла дверь на крючок и отодвинула «Утро в сосновом лесу». Ниша была на месте. Свёртки лежали так, как она их сложила: червонцы в холсте, кредитки в клеёнке, бархатная коробочка, синяя думка с надписью «Ленке на приданое». Всё было на месте. Ничего не могло пропасть, потому что никто, кроме неё, не знал. Она это понимала. Она пересчитала свёртки, потом развернула один и пересчитала червонцы, потом завернула обратно, — медленно, тщательно, как опытный провизор пересчитывает сильнодействующее.

Деньги партии, сказала она Яницкому. Марья Павловна сказала: касса. Марья Павловна не спрашивала, а мама не говорила.

А думку зашила не мама. И подписала не мама. Мама писала крупно и твёрдо.

Лена закрыла дверцу, повесила медведей на место и спустилась ужинать. Отец пришёл поздно, усталый, и за ужином рассказывал о Тарнополе, а она слушала и ни о чём его не спросила.

5.4. Билет

Губернский комитет партии социалистов-революционеров занимал две комнаты над бакалейной лавкой на Магистратской, и, поднимаясь по узкой деревянной лестнице, Лена вдыхала поочерёдно то запах корицы и мыла снизу, то запах махорки и сургуча сверху, и ей казалось, что так и должна пахнуть революция в губернском городе: пополам.

В первой комнате было тесно, шумно и накурено. Вдоль стен лежали кипы газеты «Путь народа», перевязанные бечёвкой, на подоконнике стоял остывший самовар, на столе — три чернильницы, из них одна без крышки, и гора брошюр с одинаковыми серыми обложками. Над столом висел большой фотографический портрет Брешко-Брешковской: старушка в чёрном, в шали, с внимательными добрыми глазами, — и Лена, увидев его, вспомнила перрон на станции Тайга, тот, мартовский, и гиацинты в своей руке, которые никому не понадобились. Под портретом двое молодых людей в косоворотках, перебивая друг друга, составляли воззвание к крестьянам Мариинского уезда и спорили, писать ли «граждане» или «братья». Третий, постарше, с бородой и в пенсне, стучал одним пальцем по старому «Ремингтону» и время от времени говорил: «Чёрт», — так, будто это было техническое указание.

— Вот, — сказала Марья Павловна, подведя Лену к столу. — Это Трофимова. Елена Петровна. Дочь Катерины Михайловны.

Человек в пенсне перестал стучать и посмотрел на Лену. Молодые люди перестали спорить. Лена поняла, что имя её матери здесь знают, и знают по-особому, как в иных семьях знают имя святого, которого поминают на именинах. Человек в пенсне встал, вытер руку о брюки и протянул ей.

— Очень рад, — сказал он. — Очень. Мы ждали, что вы придёте. Марья Павловна говорила.

Лена хотела сказать, что ещё не решила, что пришла только посмотреть, — и не сказала. Она решила давно. Ещё у калитки, в июне, когда сказала Марье Павловне «подумаю». Нет, раньше: в Тайге. Нет, позже: позавчера, на лестнице в редакции, когда Яницкий спросил, какой партии. Она не знала точно когда. Она знала, что причин было много и что не все они были хороши, и что, кроме мамы, и легенды, и Марьи Павловны, там был ещё отец, сидящий над телеграммами о немецких деньгах, и его «рублей двести», и её «у меня нет», и Яницкий на лестнице. Ей хотелось быть по другую сторону от всего этого. Вот здесь. Где портрет бабушки и пахнет корицей.

Её записали в толстую конторскую книгу: фамилия, имя, отчество, год рождения, род занятий — «студентка медицинского факультета». Выдали членский билет — четвертушку плотного картона с напечатанным текстом, куда от руки вписали её фамилию и номер, а внизу поставили лиловый штемпель губернского комитета. Номер был четыреста двенадцатый.

— Взнос — рубль в месяц, — сказал человек в пенсне. — Для учащихся можно пятьдесят копеек.

Лена открыла сумочку и положила на стол десятирублёвую бумажку.

Она сделала это не думая и, только положив, поняла, что сделала. Молодые люди в косоворотках переглянулись. Человек в пенсне смущённо закашлялся и начал выписывать квитанцию. А Марья Павловна, стоявшая рядом, посмотрела на бумажку, потом на Лену, и лицо её, тёмное, сухое, неподвижное, вдруг потеплело.

— Катерина Михайловна отдавала последнее, — сказала она негромко. — Всегда. Я на Мальцевской не помню, чтобы у неё оставалось что-нибудь до вечера. Хлеб, сахар, бумагу, нитки — всё раздавала. Вы в неё.

Лена покраснела так, что почувствовала это ушами. Последнее у неё лежало за медведями в нише, и десять рублей от него было то же, что напёрсток от ведра. Она сказала «спасибо», — неизвестно за что, — и отвернулась к портрету бабушки, чтобы не смотреть Марье Павловне в глаза.

Человек в пенсне, выписав квитанцию, оглядел её с новым интересом.

— Елена Петровна, — сказал он осторожно. — Вы ведь, Марья Павловна говорила, на машинке… Вы бы не могли… Вот это воззвание. И ещё протокол. И резолюцию. Я, видите, одним пальцем, а их у меня к вечеру надо в Мариинск…

Через пять минут Лена сидела за «Ремингтоном», а человек в пенсне стоял за её спиной и смотрел, как её пальцы бегают по клавишам, с таким благоговением, с каким, наверное, крестьяне Мариинского уезда смотрели бы на паровую молотилку. Молодые люди в косоворотках диктовали ей воззвание наперебой, и она печатала «граждане», и, когда они спорили, перепечатывала «братья», и снова «граждане», и наконец сама решила: «граждане и братья», — и оба остались довольны.

Тут, в разгар воззвания, в комнату ворвался ещё один молодой человек, в студенческой тужурке, с газетой, и закричал с порога, размахивая ею:

— Читали? Смертная казнь! На фронте! Керенский! Наконец-то! Наконец-то твёрдая власть! Теперь они узнают! Теперь дезертиров — к стенке, и фронт встанет! Это наш министр, товарищи! Наш!

Он был радостен, как гимназист, получивший пятёрку. Молодые люди в косоворотках закричали «браво». Человек в пенсне сказал, что это, конечно, мера временная и вынужденная, но в создавшемся положении… И все повернулись к Марье Павловне, как поворачиваются к старшей.

Марья Павловна стояла у окна, спиной к ним. Она взяла у студента газету, развернула её и долго читала, держа на вытянутой руке, потому что была дальнозорка и стеснялась очков.

— Временно, — сказала она наконец. — Для спасения фронта. Да. Пока не кончится развал. Иначе…

Она не договорила. Лена подняла руки от клавиш и ждала.

— Иначе немцы будут в Киеве, — сказала Марья Павловна. — Да. Иначе…

И опять не договорила.

Она опустила газету и стояла, глядя в окно, на мокрую Магистратскую, на лавки, на извозчика под рогожей, на баб с корзинами. Лена видела её профиль: сухой, тёмный, с впалой щекой, с плотно сжатыми губами. Губы шевельнулись, будто Марья Павловна продолжала говорить про себя, споря с кем-то, и смолкли.

— Я видела, как вешают, — сказала она вдруг, не оборачиваясь. — В девятьсот седьмом. В Иркутске, во дворе. Двоих. Одному было девятнадцать. Они висели сутки, их не снимали, для острастки. Мы смотрели из окна камеры. Нас нарочно водили к этому окну. — Она помолчала. — Мы сорок лет писали в программе: отмена смертной казни. Первым пунктом после свободы слова. Мы за это… — Она снова замолчала.

Студент с газетой переминался у двери. Человек в пенсне снял пенсне и стал протирать его, как протирал очки отец, когда не знал, что сказать.

— Временно, — повторила Марья Павловна совсем тихо. — Для спасения фронта.

Потом свернула газету, положила её на подоконник, повернулась к столу и сказала обычным, сухим, деловым голосом:

— Лена, допечатайте воззвание. Его ждут в Мариинске.

И больше в тот день о казни не говорили.

Но Лена, печатая «граждане и братья», думала о другом. Она думала, что впервые видит, как Марья Павловна не знает, что сказать. Что у Марьи Павловны, у которой всё было ясно, как в Новом Завете, где одни — праведники, другие — мучители, а между ними лишь вера, — у неё тоже есть место, куда она боится смотреть. И что это место, может быть, не одно.

Домой она вернулась поздно. Отец был на заседании. Фёкла дремала у печки.

Лена поднялась в мезонин, зажгла свечу и достала с полки кафтанскую тетрадь в чёрной клеёнчатой обложке. Она открыла её не на первой странице и не на последней, а там, в середине, где была неровная бахрома от вырванных листов, — несколько страниц, вырванных давно, ещё до неё, торопливой рукой, у самого корешка. Лена не знала, что на них было. Она часто трогала эту бахрому пальцами, как трогают шрам.

Она положила членский билет номер четыреста двенадцать туда, между бахромой и следующей уцелевшей страницей, и закрыла тетрадь.

5.5. Равноправие

Двадцатого июля Временное правительство утвердило Положение о выборах в Учредительное собрание, и в нём, в первых же статьях, было сказано то, о чём в Томске говорили с марта, а в России — полвека: право голоса принадлежит российским гражданам обоего пола.

Обоего пола. Газеты набрали эти слова вразрядку. Петроградская «Речь» назвала их историческими. «Сибирская жизнь» напечатала передовую о том, что Россия, ещё вчера отсталая, обогнала Англию и Францию, где суфражистки били витрины и сидели в тюрьмах, а русская женщина получила своё право без битья витрин, — и это была, кажется, первая передовая за всё лето, которую Адрианов написал с удовольствием.

Зинаида Павловна Кошеварова отметила событие чаепитием.

Она объявила его «внеочередным вторником», хотя было двадцать второе, суббота, и разослала приглашения дамам комитета, нескольким курсисткам, жене губернского комиссара, вдове генерала Перфильева, двум учительницам из Мариинской гимназии и Лене. Пригласила и мужчин, «для порядку», — своего племянника, прапорщика из тридцать второго полка, и старого юриста из казённой палаты, который пришёл, по его собственным словам, «посмотреть, как это будет».

В гостиной Зинаиды Павловны за двадцать лет почти ничего не переменилось, и Лена, которая была здесь впервые, всё время ловила себя на мысли, что за этим столом, под этой самой люстрой с хрустальными подвесками, на этих стульях с гнутыми ножками когда-то сидела мама. Двадцать лет назад, на тех самых вторниках. Слушала, как спорят про Дрейфуса, пила тот же чай из тех же синих чашек с золотым ободком. Лена посмотрела на свою чашку и подумала, что, может быть, именно из неё. Ни у кого спросить было нельзя. Зинаида Павловна, когда Лена попробовала завести разговор о маме, тотчас вспомнила про варенье и ушла в буфетную.

Говорили о выборах.

— Я не понимаю одного, — сказала вдова генерала Перфильева, большая, белая, в лиловом шёлке, с бриллиантовой брошью в виде подковы. — Голосовать, хорошо. Но где голосовать? Неужели надо будет идти самой? На участок? Пешком? Где эти участки будут? В участках?

— В школах, Аглая Петровна, — сказала учительница. — В городских училищах. В управе.

— В училищах! — Генеральша приложила руку к груди. — В ноябре! В мороз! Мимо этих… солдат!

— Можно взять извозчика.

— Где вы видели извозчика в ноябре в день, когда все поедут голосовать?

Этот довод оказался неотразим, и минут десять обсуждали, можно ли будет голосовать на дому или хотя бы по почте, и юрист из казённой палаты, кашляя в кулак, объяснял, что по почте нельзя, а на дому тем более, и что сие есть сущность тайного голосования, и что, господа, давайте не будем.

Потом молоденькая жена губернского комиссара, краснея, спросила, обязательно ли голосовать так, как голосует муж.

— А как же иначе? — удивилась генеральша.

— Ни в коем случае! — вскричала одна из курсисток. — Это ваше личное право! Ваше, а не мужа!

— Но если муж за кадетов, а я за социалистов, — растерянно сказала комиссарша, — то наши голоса просто отменят друг друга. И выйдет, будто никто из нас не голосовал. И зачем тогда идти по морозу?

Юрист из казённой палаты кашлянул так, что пришлось подать ему воды.

Зинаида Павловна, раскрасневшаяся, с лорнетом, предложила послать приветственную телеграмму министру-председателю Керенскому от имени «женщин свободного Томска», и следующие три четверти часа сочиняли телеграмму. Писали «восторженное», потом «глубокое», потом «восторженное и глубокое». Спорили, упомянуть ли Бочкарёву, томичку, батальон смерти, — одни говорили, что это прекрасно, что это пример, другие — что неуместно, при чём тут батальон, речь о выборах. Упомянули. Потом вычеркнули. Потом снова вписали. Прапорщик-племянник, который сидел в углу и смотрел на всех круглыми глазами, предложил написать короче, потому что телеграф берёт за слово. На него посмотрели так, что он больше не открывал рта.

— А теперь, дамы, — сказала Зинаида Павловна, когда телеграмма наконец была переписана набело и положена на поднос рядом с вареньем, — нам надо подумать о будущем. Наш комитет должен обновиться. Нам нужна молодёжь. Свежие силы. Я предлагаю избрать в бюро комитета Елену Петровну Трофимову. Вы все её видели седьмого числа. Она — новая женщина. Студентка. Агитатор займа. И к тому же — член партии социалистов-революционеров, как мне говорили. — Она навела на Лену лорнет. — Ведь так, душенька? Вам ведь уже двадцать?

— Девятнадцать, — сказала Лена.

В гостиной стало тихо.

— Как девятнадцать? — спросила Зинаида Павловна.

— Мне двадцать будет в феврале.

— Но ведь… — Зинаида Павловна опустила лорнет и растерянно посмотрела на юриста. — Ведь голосуют с двадцати?

— С двадцати, — подтвердил юрист. — Статья вторая. Коим ко дню выборов исполнилось двадцать лет.

— Значит, Елена Петровна…

— Не голосует, — сказал юрист. — Ни за кадетов, ни за социалистов. Ни за кого.

Лена сидела с синей чашкой в руке и смотрела в чашку. Она знала это. Она знала с самого утра, когда прочла Положение в газете, ещё до чаепития, и тогда же, за завтраком, сосчитала по пальцам и поняла. Но одно дело — знать за завтраком, одной, и совсем другое — слышать, как это говорят вслух, при генеральше, при курсистках, при комиссарше, которая не может решить, отменит ли её голос голос мужа. Студентка медицинского факультета, полноправная с марта. Агитатор займа, собравшая в своей тетради за один день четыре с лишним тысячи рублей. Член партии социалистов-революционеров, билет номер четыреста двенадцать. Не голосует.

— Это ничего, это пустяки, — заторопилась Зинаида Павловна. — Это же совсем скоро, душенька. Семь месяцев. Семь месяцев — и вы гражданка!

— Выборы в ноябре, — сказал юрист.

— Ну, к следующим выборам.

— А солдаты? — спросила вдруг одна из курсисток. — Солдаты тоже с двадцати?

— Военнослужащие, — сказал юрист, — с восемнадцати. Особое примечание. Носящий оружие за отечество — признан гражданином досрочно.

Курсистка ахнула. Прапорщик-племянник в углу, которому, как выяснилось потом, было девятнадцать, приосанился. А Лена вспомнила Ботанический сад, дождь, раздавленный прострел и конопатого мальчишку с гармонью, который спросил у неё: «А ты кто такая, чтоб мне указывать?» Ему было восемнадцать, не больше. Может, и меньше. Он будет голосовать. Он придёт в ноябре в городское училище, в мокрых обмотках, и опустит в урну бюллетень, — за кого ему скажут, или за того, у кого красивее номер, или за того, кто обещает землю. А она будет стоять на улице, у входа, с листовками. Раздавать их таким, как он.

Она поставила чашку на блюдце. Тихо, аккуратно, без звука.

— Я буду агитировать, — сказала она. — Это ведь можно, Зинаида Павловна? Агитировать можно и в девятнадцать?

— Можно, душенька, можно, — горячо сказала Зинаида Павловна. — Агитировать — всем можно.

И снова взялась за лорнет, и заговорила о бюро, но Лену в бюро так и не избрали: юрист сказал, что по уставу, может, и можно, но неловко.

Отец, когда она вечером рассказала ему за ужином, засмеялся.

Он засмеялся впервые за много недель, по-старому, громко, запрокинув голову, так что очки сползли на кончик носа, и Лена в первую секунду обрадовалась этому смеху, а во вторую поняла, над чем он смеётся.

— Ах, Леночка, — сказал он, вытирая глаза. — Ах, какая прелесть. Это же хрестоматия. Это же можно в учебник. Революция признала тебя студенткой, но не признала гражданкой. Учиться — пожалуйста. Резать трупы — пожалуйста. Давать деньги на войну — пожалуйста, сколько угодно. А решать — нет. Решать будут восемнадцатилетние мужики с винтовками и генеральши, которые боятся идти пешком. — Он снова засмеялся. — Вот она и есть, твоя буржуазная демократия. Вся. В одном параграфе.

— А при вашей, — сказала Лена, — при вашей демократии будут голосовать с колыбели? Или вообще не будут?

Отец перестал смеяться.

Он хотел пошутить. Она видела, что он хотел пошутить, что он смеялся не над ней, а над параграфом, над генеральшей, над Временным правительством, и что ему было весело оттого, что хоть что-то в это лето оказалось смешным. А вышло так, что он посмеялся над ней, и она ответила тем, чем больнее, и попала. Они сидели над остывшим ужином, и обоим было плохо, и никто не знал, как это поправить.

— Я не то хотел сказать, — сказал наконец отец.

— Я знаю, папа.

Она поднялась к себе раньше обычного.

На столе в мезонине стояла коробка. Плоская, обтянутая белой бумагой, перевязанная узкой лиловой лентой. Фёкла, поднимаясь следом с кувшином воды для умывания, объяснила, что принёс мальчик-рассыльный из «Европы» ещё днём, сказал — барышне Трофимовой лично в руки, а барышни не было, так она взяла и поставила. И денег мальчишке дала пятак, а он, бесстыжий, сказал, что ему уже уплочено и пятак ему без надобности, и всё равно взял.

Лена развязала ленту.

В коробке, в шелестящей папиросной бумаге, лежала пара перчаток. Длинных, до локтя, из тончайшей лайки, светло-лиловых, того бледного, дымчатого оттенка, какой бывает у сирени перед самым закатом. На внутренней стороне запястья — крошечный ярлычок с французскими словами и тиснёной короной. Ни записки. Ни карточки. Только две буквы, написанные карандашом на крышке коробки, мелко, в углу: «Е. Г.».