Доктор Живая

Она взяла одну перчатку. Лайка была мягкая и прохладная, как кожа ребёнка, и пахла чем-то неуловимым, не духами, а дорогим магазином, витриной, Петербургом. Лена надела её. Перчатка вошла на руку, как вода входит в стакан, — ни складки, ни морщины, ни лишнего миллиметра в пальцах. Как будто с неё сняли мерку.

Он видел её руку один раз. Мокрую, в купальне. Целовал её.

Лена надела вторую перчатку и подошла к маминому зеркалу. Свеча стояла на комоде, рядом со шляпой с вишнями. Лена подняла руки, повернула их ладонями к себе, потом от себя, медленно согнула пальцы, разогнула, — и смотрела, как лиловая лайка обтягивает каждый сустав, каждую косточку, как в свете свечи по ней бегут тёплые блики. Потом взглянула выше, в зеркало, на своё лицо.

Глаза у неё блестели. Она это видела и не могла с этим ничего поделать. Блестели так, как не блестели ни в день, когда её объявили полноправной студенткой, ни в день, когда она купила микроскоп. Она стояла перед зеркалом в лиловых перчатках, после того как её не признали гражданкой, после того как она поссорилась с отцом, — и ей было весело, легко, горячо в груди, и она понимала, что это стыдно, и что вернуть перчатки надо, и что их следовало вернуть, не развязывая ленты.

И знала, что не вернёт.

5.6. Лагерный сад

В последнее воскресенье июля, тридцатого числа, дождь наконец перестал, но тепло не вернулось. Небо над Томском стояло высокое, бледное, промытое, с быстрыми облаками, и с Томи дул сильный ровный ветер, от которого у прохожих краснели уши. Было одиннадцать градусов. Фёкла сказала, что в июле такого холода не помнит с девяносто первого года, когда был неурожай, и что это к худу.

Лагерный сад открыли после зимы только в середине июля, с опозданием на месяц, потому что сначала не было рабочих, потом не было досок, потом шли дожди. Сад был не сад, а сосновый бор на высоком правом берегу Томи, за южной окраиной города, на месте старых военных лагерей, откуда и пошло его название. Над рекой там стояли вековые сосны, медно-рыжие, прямые, с тёмными кронами где-то высоко над головой, и ветер шумел в них ровно и глухо, как шумит далёкое море. Между соснами шли песчаные аллеи, усыпанные хвоей, стояли скамейки, а у самого обрыва, откуда открывался вид на реку, на заречные луга, на острова и на синюю гряду тайги у горизонта, была деревянная площадка с перилами. В глубине сада помещался павильон с буфетом и раковина для оркестра. По воскресеньям играла музыка тридцать девятого полка, — хотя играла теперь, как говорили, не каждое воскресенье, а когда музыканты были трезвы и не на митинге.

Грушницкий прислал записку в четверг. Записка была написана на листке, вырванном из полевой книжки, крупным, наклонным, щегольским почерком, и состояла из четырёх строк, в которых дважды встречалось слово «честь» и один раз слово «объясниться». Лена прочла её, засмеялась и ответила одной строкой: «В воскресенье, в пять, у входа в Лагерный сад».

Она знала, что он хочет объясниться за калитку. Она знала, что объясняться не станет. Ей было любопытно, как он будет себя вести, — так же, как любопытно бывает на практических занятиях, когда больному впервые вводят новое лекарство и смотрят, что будет.

Она надела сиреневое платье. Лёгкое, летнее, с открытой шеей, с узким лифом и короткими, по локоть, рукавами, совсем не по погоде, — она сшила его в июне, в жару, у портнихи на Акимовской, и ни разу ещё не надевала. Надела шляпу с вишнями. Надела лиловые перчатки до локтя, и они сошлись с рукавами так, будто платье, перчатки и шляпа задуманы одним человеком. Фёкла, увидев её на лестнице, перекрестилась и сказала: «Простынешь, барышня. Насмерть простынешь. Хоть кофту возьми», — и Лена не взяла кофту.

По дороге, на Базарной площади, у самого моста, извозчик застрял за возом с сеном, и, пока он ругался с возчиком, Лена смотрела на мальчика с попугаем. Мальчик был лет десяти, босой, в рваном пиджаке на голое тело, а попугай — зелёный, облезлый, с красным хвостом и злым глазом — сидел на жёрдочке над ящичком с билетиками. Мальчик кричал: «Судьбу! Судьбу! Пять копеек — судьба!» Лена бросила ему пятак. Попугай, подумав, наклонился и с отвращением вытащил клювом сложенную бумажку. На бумажке, отпечатанной на ротаторе, с ошибками, было написано: «Ждёт вас богатство и перемена жительства. Опасайтесь трефового короля. Не верьте блондину».

Лена засмеялась и спрятала билетик за край перчатки.

Грушницкий ждал у ворот сада в новой гимнастёрке, в портупее, с шашкой и с букетом из поздних садовых пионов, уже чуть подвядших. Он отдал ей пионы, поцеловал руку в перчатке, — перчатку он не заметил, — и начал говорить. Он говорил о полке, о командире, который его не отпустил, о ране, которая открылась, о долге, о том, что офицер в тылу — ничто, о том, что он всё равно уедет, при первой возможности, и о том, что он, Лена, должен ей сказать, что тогда, у калитки… Что он понимает… Что он офицер и человек чести…

— О чём вы, прапорщик? — спросила Лена, глядя на него ясными глазами. — У какой калитки?

Грушницкий осёкся. Он смотрел на неё, моргая, и на его красивом лице, с той самой царапиной от виска к скуле, которая теперь побледнела и стала тонким белым шрамом, сменилось несколько выражений, одно за другим, как картинки в волшебном фонаре: недоумение, обида, облегчение, снова обида. Он был готов к упрёкам, к слезам, к холодности, к гордому молчанию — ко всему, что описано в романах. К этому он готов не был.

— Пойдёмте же, — сказала Лена. — Холодно стоять. Я хочу посмотреть на реку.

Они пошли по главной аллее к павильону. Гуляющих было мало: холод разогнал всех, кроме самых упрямых, — несколько семейств с детьми, гимназисты, офицеры с барышнями, солдаты, компаниями по трое и по четверо, с семечками. Оркестр играл, но вяло, вполсилы, — то ли от холода, то ли оттого, что дирижёр был один, а музыкантов осталось мало.

У павильона, за столиком под навесом, сидел Гомаровский.

Он сидел один, в пальто, с поднятым воротником, перед стаканом чая с лимоном, и читал «Сибирскую жизнь». Увидев их, он не встал сразу, а дочитал абзац, аккуратно сложил газету и только тогда поднялся и снял шляпу. Он не выказал удивления. Он поклонился Лене и, чуть короче, Грушницкому, и сказал:

— Холодный вечер для такого платья, мадемуазель. Но, пожалуй, единственно верное решение. Садитесь, прошу вас. Здесь не дует.

Грушницкий хотел было возразить, но Лена уже сидела. Он сел тоже, через силу, с прямой спиной, придерживая шашку.

Гомаровский сделал знак официанту. Он не спросил, чего они хотят: заказал чаю, пирожных, — пирожные в буфете были, бисквитные, с кремом, по полтора рубля штука, и он заказал всё блюдо, — и бутылку лимонада для Лены. Грушницкий заказал себе папирос. Когда официант принёс счёт, Гомаровский, не взглянув на него, положил на поднос бумажку и сказал: «Сдачи не надо». Грушницкий вспыхнул.

— Позвольте, — сказал он. — Позвольте, господин… Я привёл даму. Это мой долг.

Он полез в карман гимнастёрки, достал бумажник, раскрыл его, стал считать — и лицо его медленно наливалось краской, потому что бумажник был тощ. Он считал, пересчитывал, доставал мелочь из другого кармана. Гомаровский смотрел на него с вежливым, терпеливым, почти сочувственным выражением, и от этого выражения Грушницкому, кажется, было хуже, чем от прямой насмешки.

— Не трудитесь, прапорщик, — сказал Гомаровский. — Вы на службе отечеству. Я на службе только самому себе. Мне это дешевле.

Лена смотрела на них обоих и чувствовала, как в ней поднимается что-то весёлое, острое, озорное, как пузырьки в лимонаде. Она отпила глоток, поставила стакан и сказала:

— Господа, я хочу к реке. Проводите меня оба.

Они пошли по боковой аллее, где не было никого, и сосны сомкнулись над ними, и шум оркестра стих, остался позади, и остался только ветер наверху, в кронах, и хруст хвои под ногами. Лена шла посередине. Слева шагал Грушницкий, звякая шашкой и не зная, куда девать руки. Справа шёл Гомаровский, заложив руки за спину, неторопливо, глядя больше на сосны, чем на неё.

Она уже знала, что будет делать, хотя ещё не решила, как.

На повороте аллеи, на песке, лежала сосновая шишка. Большая, рыжая, раскрывшаяся, из тех, что дети собирают в лесу, чтобы потом выставить на подоконник. Лена остановилась.

— Какая красивая, — сказала она.

И наклонилась за ней.

Она наклонилась не так, как наклоняется барышня, приседая и подбирая юбку, а так, как наклоняются на огороде, — сразу, в поясе, не сгибая колен, — и сделала это медленно, гораздо медленнее, чем было нужно, чтобы поднять шишку. Сиреневое платье натянулось на бёдрах и обрисовало их, как обрисовывает мокрая ткань. Узкий лиф натянулся на спине. Ветер сзади прижал лёгкий подол к её ногам, и под тонкой материей на мгновение обозначилась вся длинная линия от талии до колена. Она чувствовала, как они оба смотрят. Она чувствовала это кожей спины, кожей бёдер, затылком под полями шляпы, — так же ясно, как чувствовала в купальне взгляд с мостков, но теперь это были два взгляда, и они были близко, в двух шагах, и она слышала, как у Грушницкого перехватило дыхание.

Она подняла шишку, выпрямилась, — тоже медленно, по позвонку, как поднимаются после поклона балерины на сцене, — и повернулась к ним, держа шишку на раскрытой ладони в лиловой перчатке.

— Посмотрите, — сказала она невинно. — Какая правильная. Чистая спираль Фибоначчи. Нам на ботанике показывали.

Грушницкий смотрел не на шишку. Он стоял багровый, с остановившимися глазами, и рука его, лежавшая на эфесе шашки, сжалась так, что побелели пальцы.

Гомаровский взял шишку с её ладони, повертел в пальцах, рассматривая с серьёзным видом, и вернул.

— Да, — сказал он. — Природа не терпит небрежности. Всё, что красиво, устроено по закону. — Он поднял на Лену спокойные глаза. — И, разумеется, всё, что устроено по закону, рано или поздно раскрывается.

Он сказал это совершенно ровно, как сказал бы о погоде. Грушницкий ничего не понял. Лена поняла всё, и от того, что он понял её, а она поняла его, а Грушницкий не понял никого, ей стало так весело, что она засмеялась вслух, звонко, на весь бор, и пошла дальше, к обрыву, неся шишку, как трофей.

У обрыва, на деревянной площадке, ветер был сильнее. Внизу, под откосом, широко лежала Томь — серая, вздувшаяся от дождей, с жёлтыми бурунами у песчаной косы, с плотом, который медленно плыл вниз по течению, с одинокой лодкой. За рекой расстилались заливные луга, ярко-зелёные, мокрые, с копнами гниющего сена. Дальше темнела тайга. Над всем этим неслись облака, и тени от них бежали по лугам, как стада.

Лена встала у перил, лицом к ветру. Ветер ударил в неё, прижал платье к телу спереди, от груди до колен, так что оно облепило её, как облепляет статую мокрая простыня, когда скульптор кладёт её на глину. Она не отвернулась. Она подняла руки, будто поправляя шляпу, хотя шляпа сидела крепко, и держала их поднятыми, и чувствовала, как ветер ощупывает её всю, — и это было похоже на то, как отжимают волосы в воде, но совсем не похоже, потому что тогда она была одна в реке, а теперь двое мужчин стояли у неё за спиной и видели её в профиль, на фоне серого неба, как видят носовую фигуру на корабле.

Потом она глубоко, всей грудью, вдохнула и сказала, повернувшись к Грушницкому:

— Какой воздух, прапорщик! Вдохните! Сосной пахнет. И рекой. Неужели вы не чувствуете?

Она говорила это и дышала, — глубоко, медленно, нарочно, и лиф поднимался и опускался перед самыми его глазами, в полуаршине от его гимнастёрки, а он стоял и смотрел, и не дышал вовсе, и, кажется, забыл, что надо дышать. Она видела, как дёрнулся у него кадык. Как он сглотнул. Как отвёл наконец глаза, мучительно, с усилием, будто отрывал их от раскалённого. Это было так забавно и так приятно, что у неё самой закружилась голова, и она подумала, медичка, что это от кислорода, от гипервентиляции, — и тут же сама себе не поверила.

Гомаровский стоял в двух шагах, у столба перил, курил сигару и смотрел на реку. На неё он почти не глядел, и это было хуже и лучше всякого взгляда, потому что она знала, что он видит всё, — видит не её, а всю игру целиком, со стороны, как видит шахматист доску, на которой молодой игрок, торопясь, делает один эффектный ход за другим.

Потом они сидели на скамейке над обрывом.

Это была длинная, старая, тёмная от дождей скамья под самой большой сосной, и Лена села посередине и снова, как в аллее, ничего не решая заранее, сделала так, как ей захотелось. Она откинулась на спинку, положила одну руку в лиловой перчатке на спинку скамьи за плечами Грушницкого, другую — себе на колено. Медленно, как бы машинально, перекинула ногу на ногу, — так, как никогда не позволила бы себе в гостиной Кошеваровой, — и подол сиреневого платья скользнул вверх, открыв лодыжку и полвершка тонкого чулка над ботинком. Потом, поёжившись от ветра, повела плечами — и шея, и ключицы в открытом вырезе платья, и тень между ними на мгновение оказались под самым взглядом Грушницкого, который сидел к ней боком и, кажется, уже не мог смотреть никуда, кроме как на неё.

Она болтала. Она рассказывала о попугае, о билетике, о трефовом короле и блондине, которому нельзя верить, — и Грушницкий, который был блондин, краснел и смеялся невпопад, а Гомаровский, который был сед, улыбался краем рта. Она рассказывала о «внеочередном вторнике», о генеральше, которая боится идти голосовать пешком, о комиссарше с её отменяющимися голосами, и рассказывала так смешно, что даже Грушницкий хохотал, забыв обиду. И, рассказывая, она всё время двигалась: поправляла перчатку, подтягивая её на локте долгим скользящим движением; снимала шляпу, встряхивала волосами, надевала шляпу снова; поворачивалась то к одному, то к другому так, что колено её касалось то шашки Грушницкого, то полы пальто Гомаровского; откидывала голову, подставляя шею ветру; клала руку на эфес шашки, будто играя, и тут же убирала, когда Грушницкий вздрагивал. Она чувствовала себя так, как, наверное, чувствует себя скрипач, которому наконец дали в руки настоящую скрипку: всё звучало, всё отвечало, всё было послушно. Ей казалось, что она могла бы заставить Грушницкого сейчас прыгнуть с обрыва в Томь, — стоило бы только попросить особым голосом.

Один раз, когда Грушницкий отвернулся, чтобы закурить, прикрывая спичку от ветра, она повернулась к Гомаровскому. Тот смотрел на неё. Смотрел спокойно, внимательно, не отводя глаз, тем же самым взглядом, каким смотрел в купальне, — взглядом, который она тогда назвала про себя взглядом покупателя. Но теперь в этом взгляде было что-то ещё. Одобрение, может быть. Или то удовольствие, с каким знаток следит за хорошей игрой, которую сам же и затеял.

— Не торопитесь, — сказал он ей совсем тихо, так, что слышала только она. — Я никуда не тороплюсь.

Грушницкий обернулся с горящей спичкой, и она уже смеялась ему, будто ничего не было сказано.

В глубине сада закричали.

Кричала женщина — пронзительно, с визгом, — потом засмеялись несколько мужских голосов, потом опять крик. Они поднялись. На аллее у пруда, за павильоном, стояла кучка солдат, пятеро или шестеро, и обступили двух девушек, судя по виду, горничных или швеек, в платочках, — одна вырывалась и визжала, другая плакала. Солдаты не били их и даже, кажется, не очень держали, а просто не давали пройти, хватали за руки, за плечи, отпускали и снова хватали, хохоча, — и это было, пожалуй, страшнее, чем если бы били. Гуляющие поблизости, двое пожилых мужчин и дама с ребёнком, торопливо уходили по другой аллее.

Грушницкий выхватил револьвер.

Вернее, попытался выхватить. Кобура была новая, тугая, клапан никак не отстёгивался, и он дёргал его, побагровев, а потом всё-таки выдернул наган и пошёл на солдат, держа его перед собой.

— Прекратить! — закричал он высоким, сорвавшимся голосом. — Я офицер! Смирно! Прекратить немедленно!

Солдаты обернулись. Секунду они смотрели на него с изумлением. Потом один, рябой, здоровый, с расстёгнутым воротом, расхохотался.

— Гляди, ребята! — сказал он. — Их благородие! С левольвертом! Ой, боюсь! Ой, сейчас приказ номер один отменит! — Он шагнул к Грушницкому, раскинув руки. — Ну, стреляй, ваше благородие. Стреляй в свободного гражданина. А мы поглядим, сколько ты потом проживёшь.

Грушницкий стоял с наганом и не стрелял. Он не мог стрелять, и все это понимали — и солдаты, и девушки, и Лена. Рябой подошёл ближе. Остальные, ухмыляясь, двинулись за ним.

Тогда мимо Грушницкого, не торопясь, прошёл Гомаровский.

Он шёл с сигарой в зубах, в расстёгнутом пальто, руки в карманах, будто прогуливался. Подошёл к рябому вплотную, так близко, что тот невольно отступил, вынул сигару изо рта, наклонился к его уху и что-то сказал. Негромко. Лена стояла шагах в десяти и не услышала ни слова. Она видела только, как изменилось лицо рябого. Сначала на нём была ухмылка, потом недоумение, потом ухмылка сползла, как сползает с лица мыльная пена, и под ней проступило что-то серое, испуганное, детское. Рябой посмотрел на Гомаровского. Гомаровский смотрел на него спокойно и ждал.

— Пошли, ребята, — сказал рябой хрипло. — Пошли отсюда. Ну их.

И солдаты ушли, оглядываясь. Девушки в платочках, всхлипывая, побежали в другую сторону, даже не поблагодарив.

Грушницкий стоял с револьвером в руке. Потом медленно, неловко, со второго раза засунул его в кобуру.

— Что вы ему сказали? — спросила Лена, когда Гомаровский вернулся.

Он пожал плечами.

— Я назвал ему его фамилию. Имя, отчество, номер роты и деревню, откуда он родом. И сказал, что в этой деревне у него жена. Больше ничего.

— Откуда вы знаете?

— Я не знаю. Я угадал, мадемуазель. У таких всегда есть деревня и жена. А фамилию я прочёл на ремне, у них там написано химическим карандашом. — Он затянулся сигарой. — Человек, который вдруг слышит свою фамилию от незнакомого, всегда думает, что о нём знают больше. Это и есть власть. Закон тут ни при чём.

Он сказал это так просто, что Лене стало холодно. Или это был ветер. Она поёжилась, обхватила себя руками за голые плечи, и тут только поняла, что замёрзла насквозь, до костей, что зубы у неё начинают постукивать и что Фёкла была права.

Гомаровский заметил. Он огляделся, сделал Грушницкому знак подождать и ушёл к воротам сада, где, Лена видела, весь вечер сидел под зонтом китаец-разносчик с тюком. Вернулся он минут через пять, неся что-то перекинутое через руку. Остановился перед Леной, встряхнул, расправил — и это была шаль. Большая, китайская, шёлковая, цвета слоновой кости, с длинными кистями и с вышитыми по краю птицами и ветками цветущей сливы, тёмно-лиловыми, почти чёрными, — такими, будто их вышивали нарочно к её платью.

— Китаец просил сорок, — сказал Гомаровский. — Я дал пятьдесят, чтобы не торговаться. У них нынче всё впятеро дороже. Война.

Он накинул шаль ей на плечи. Не коснулся ни плеч, ни шеи. Только руки его на мгновение задержались над ней, расправляя кисти, и она почувствовала их тепло сквозь шёлк, не прикосновение, а близость прикосновения, и от этого по спине у неё побежали мурашки, совсем не от холода.

Шёлк был лёгкий и тёплый, как живой. Лена завернулась в него, провела ладонью в лиловой перчатке по вышитым птицам, по тяжёлым кистям, — и почувствовала, что глаза у неё снова блестят, и что она снова ничего не может с этим сделать. Она подняла голову и посмотрела на Гомаровского, и в эту минуту ей было совершенно всё равно, видит ли это Грушницкий. Он видел.

— Благодарю вас, — сказала она. — Она… она прелесть.

— Она ваша, — сказал Гомаровский. — Вернуть её вам будет некому. Китаец уже ушёл.

Темнело. Оркестр давно замолчал. Фонари в саду так и не зажгли — керосин берегли. Гомаровский посмотрел на часы.

— Мне пора, — сказал он. — У меня дела в городе. — Он повернулся к Грушницкому и поклонился. — Прапорщик, вы ведь, кажется, в ту сторону? Проводите мадемуазель. Ночью в городе неспокойно. А вы при оружии.

Он сказал это без тени насмешки, совершенно серьёзно. Грушницкий открыл рот, закрыл, покраснел и сказал: «Почту за честь». Гомаровский приподнял шляпу, поцеловал Лене руку в лиловой перчатке, — едва коснувшись лайки губами, — и ушёл по тёмной аллее к выходу. Не обернулся.

Лена смотрела ему вслед. Она понимала, зачем он это сделал. Он отдал её Грушницкому на целый час, — на дорогу через весь тёмный город, с ревностью, с обидой, с глупостями, — чтобы она могла сравнить. Чтобы целый час слушала этого и думала о том. Это было рассчитано так же точно, как визитная карточка в сумочке, как перчатки по мерке. Она понимала это и не сердилась. Ей нравилось, что её так точно рассчитывают.

По дороге домой Грушницкий молчал до самого Базарного моста, а у моста не выдержал.

— Кто он такой? — спросил он с отчаянием. — Откуда вы его знаете? Что ему от вас нужно? Он же старик. Он же… он же штатский! Он вас покупает, Лена! Пирожными! Тряпками! Вы не видите? Он… он на вас смотрел так…

— Как? — спросила Лена с интересом.

Грушницкий не нашёл слова.

— А вы, прапорщик, — сказала она ласково, — вы на меня как смотрели?

Он замолчал и больше уже не говорил до самой калитки. У калитки он остановился, будто чего-то ждал, — она знала чего, — и она протянула ему руку в перчатке, тыльной стороной вверх, для поцелуя. Он поцеловал её с видом человека, получившего пощёчину. Она засмеялась и ушла в дом, кутаясь в китайскую шаль.

Свет давно погасили. Фёкла спала. Отец, судя по полоске под дверью кабинета, сидел с керосиновой лампой и писал.

В мезонине Лена зажгла свечу, сняла шляпу с вишнями, сняла лиловые перчатки, палец за пальцем, и положила их на шаль, а шаль — на спинку стула. Потом отодвинула «Утро в сосновом лесу» и открыла нишу.

Облигации прислали из банка накануне, в субботу: две плотные, цветные, большого формата бумаги, с водяными знаками, с номерами, с купонами по краю, с гравированным изображением Таврического дворца и надписью «Государственный 5 % заём свободы 1917 года. Облигация во сто рублей». Одна на её имя. Другая — на её имя тоже: Гомаровский, как выяснилось, велел банку выписать её на предъявителя, и в банке её отдали Лене вместе с её собственной.

Лена держала их в руках, обе, сравнивая. Они были совершенно одинаковые. Различить их было нельзя.

Она положила их в нишу. Сверху. На холщовые свёртки, на клеёнку, на бархатную коробочку, на синюю ситцевую думку, туго набитую, зашитую крестьянскими стежками. Две разноцветные бумаги с Таврическим дворцом легли поверх николаевского золота, как кладут свежие газеты на старый сундук.

Она закрыла дверцу и повесила медведей на место.

Сосновая шишка из Лагерного сада лежала на столе возле микроскопа, раскрытая, рыжая, и пахла смолой.

Конец пятой главы.

Глава 6. Последний ссыльный

…последний ссыльный для Сибири.

А. В. Адрианов, «Таинственные пассажиры», «Сибирская жизнь», август 1917

Белый цвет — снега Сибири, зелёный — её тайга.

Из постановления Сибирской областной конференции, 5 августа 1917

6.1. Таинственные пассажиры

Август пришёл тёплый, тихий, ясный, будто извиняясь за июль. По утрам над Томью стоял туман, к полудню расходился, и тогда над городом открывалось высокое светлое небо, какое бывает в Сибири только в конце лета, когда воздух уже чуть пахнет первыми утренниками, а днём ещё можно ходить без кофты. Сено, сгнившее в июле, никто уже не спасал; мужики косили отаву. На Базарной площади появились первые грузди и брусника, и Фёкла приносила их в корзине, ворча на цены, но приносила.

Слух о царе пришёл в Томск в первых числах месяца, как приходили теперь все слухи — сразу со всех сторон. Будто бы бывшего государя с семьёй ночью, тайно, увезли из Царского Села. Будто бы на восток. Будто бы в Сибирь. Говорили — в Тобольск. Говорили — в Иркутск, в Нерчинск, на Сахалин. Говорили — в Томск, и ему уже готовят губернаторский дом, и какая-то дама на Миллионной уверяла, что видела, как туда вносят ящики с серебром. Губернаторский дом на Почтамтской был занят Комитетом и Советом, и никаких ящиков в него не вносили, но дама стояла на своём ещё неделю.

Потом пришли телеграммы. Бывшего царя с женой, детьми и небольшой свитой первого августа отправили поездом из Царского Села в Тюмень, оттуда на пароходе «Русь» вниз по Туре и Тоболу, и шестого числа они прибыли в Тобольск. Губернаторский дом там не был готов, и семья ещё неделю жила на пароходе у пристани, пока дом скоблили, белили и обставляли мебелью, свезённой со всего города.

Город обсуждал это так, как не обсуждал ни Тарнополь, ни Июльские дни. В очередях, на извозчиках, на мостках у редакции, в аудиториях, в клиниках, в бане. Обсуждали, сколько при нём слуг и сколько поваров. Обсуждали, правда ли, что императрица привезла с собой сорок сундуков. Обсуждали, сбежит ли он в Японию через Иркутск или его отобьют монархисты. Старухи на паперти Воскресенской церкви крестились и плакали: «Батюшку-то, батюшку — в Сибирь, как каторжного». Солдаты на Базарной хохотали: «Пущай теперь сам мерзлоту поковыряет».