Доктор Живая

— Вы где раньше работали? — спросила она вдруг, совсем просто, тем голосом, каким спрашивала в приёмном покое у мастеровых.

— Чугунка, — ответил Цой так же просто, не задумавшись. — Шпалы клал. Тайга, Ачинск. Потом болел, нога. Потом думал — надо деньги. — Он осёкся, понял, что сказал, и испуганно посмотрел на неё.

Отец снял пенсне. Лена держала листок с ёлкой. Все трое помолчали.

— Три рубля, — сказал наконец Цой упавшим голосом. — Корень. Хороший.

Очумелов, которого вызвали из участка, пришёл к вечеру с Елдыриным и долго составлял протокол. Составлял он его в приёмной, при пациентках, которые разделились на два лагеря: одни плакали и говорили, что это заговор медицинского факультета против восточной мудрости, другие требовали вернуть деньги. Цой сидел в углу в халате и молчал. Протокол вышел на трёх листах, и в нём значилось, что «гражданин Цой, именующий себя доктором, оказался неграмотным, что и обнаружено гражданкой Трофимовой путём предъявления ему рецепта». Что дальше делать с гражданином Цоем, Очумелов не знал: закона против тибетской медицины не было ни при царе, ни при Временном правительстве, и шарлатанство по-прежнему считалось частным делом шарлатана. Пока он думал, из соседнего номера вышел молодой человек с усиками, вежливо поздоровался, выразил горячее возмущение обманом, которым, по его словам, сам был шокирован, и попросил у Очумелова взаймы три рубля до получения перевода. Очумелов дал. Только к ночи, вернувшись в участок, он сообразил, кому дал, и послал Елдырина. Номер был пуст. Окно открыто.

Отец и Лена шли домой пешком через весь город и хохотали.

Хохотали над корнем Шамбалы за три рубля, над иероглифами вверх ногами, над ёлкой, над генеральшей, которая, уходя, сказала Цою: «Мерзавец! А печень всё равно прошла!» Отец изображал Цоя, щупающего пульс, и делал это так похоже, что встречный извозчик обернулся. Лена изображала Очумелова, пишущего протокол, и отец смеялся так, что ему пришлось остановиться и вытереть глаза. Они смеялись, как в её детстве, когда он водил её в Ботанический сад и придумывал латинские названия несуществующим растениям, а она верила.

У калитки они остановились, ещё отдуваясь от смеха.

Был тёплый вечер. Над горой висела ранняя луна. Пахло отцветающим табаком, который Фёкла сажала под окнами, и дымом из соседских труб. Отец стоял у калитки, без шляпы, взлохмаченный, с пенсне в руке, и улыбался — тою старой, круглой, доброй, немного виноватой улыбкой, которой она не видела у него с марта.

Лена хотела спросить его.

Вопрос был у неё на языке весь последний месяц. С той лестницы в редакции. Папа, на какие деньги мама держала кружок? Откуда у неё были деньги? Ты ведь был студентом, без копейки, Яницкий говорит. Сейчас, у калитки, после смеха, после Цоя, это было бы просто — спросить, как спрашивают о погоде. Он бы ответил. Он бы сказал: партийная касса, Леночка, ну конечно, что же ещё. Или сказал бы что-нибудь другое.

Она открыла рот.

— Папа…

Отец посмотрел на неё. Улыбка ещё держалась у него на лице, но в глазах, за улыбкой, что-то насторожилось, как настораживается собака, услышав шаги.

— Что, Леночка?

— Ничего, — сказала она. — Спасибо, что пошёл.

Отец помолчал. Он понял, что она хотела сказать что-то другое. Она видела это. И он тоже не спросил — что.

— Это тебе спасибо, — сказал он. — Я давно так не смеялся.

Они вошли в дом, и Фёкла поставила самовар.

6.4. Уплотнение

Во второй половине августа в Томск перевели ещё четыре тысячи военнопленных. Их пригнали с запада, из лагерей под Омском и Тюменью, австрийцев, мадьяр, немцев, чехов, в серо-голубых выцветших мундирах, и разместили в бараках на окраинах, в пустых складах, в бывших пересыльных дворах, а когда и там не хватило места — по частным домам, «в порядке трудовой повинности». Одновременно из Петрограда и Москвы ехали беженцы, люди с деньгами и без, бежавшие от голода, от солдат, от слухов, — ехали в Сибирь, где, говорили, ещё есть масло, хлеб и тишина. Ехали и студенты: к осени ждали вдвое больше обычного. Комнаты, которые весной сдавали за пятнадцать рублей, теперь стоили сорок. Объявления «сдаётся» исчезли из газет, объявления «ищу» заняли полстраницы.

Городская управа создала жилищную комиссию. Комиссия ходила по домам с рулеткой и учётной книгой, мерила комнаты, считала жильцов и записывала «излишки площади», подлежащие заселению. Обывателям оставляли по одной комнате на человека, по полторы — на семьи с детьми; остальное объявлялось излишком. Газеты называли это уплотнением. Обыватели называли это иначе.

Комиссия пришла к Трофимовым в четверг, утром, когда отец был в лаборатории, а Лена дома, над учебником фармакологии.

Их было трое: пожилой чиновник управы в форменной фуражке без кокарды, молодая барышня с учётной книгой, в пенсне и с папиросой, и солдат от Совета с рулеткой и винтовкой за плечом, должно быть, для солидности. Фёкла впустила их, крестясь, и пошла за барышней Леночкой. Лена спустилась.

Они обмерили столовую. Кабинет отца. Спальню. Кухню. Фёклину каморку за печью. Чиновник диктовал цифры, барышня записывала. Солдат разматывал рулетку и с любопытством разглядывал всё вокруг — книги, микроскоп в кабинете, банки с реактивами.

— Профессор и дочь, — сказал чиновник, заглянув в книгу. — И прислуга. Три души. Комнат четыре, не считая кухни. Положено три. Одна — излишек. А наверху что?

— Мезонин, — сказала Лена.

— Отдельная комната? С печью?

— С печью.

— Ну вот, — сказал чиновник с удовлетворением. — Вот и излишек. Отдельный вход есть? Нет? Ничего, лестница общая, жилец будет ходить мимо кухни. Барышня, запишите: мезонин, одна комната, с печью, под заселение. Пойдёмте, обмерим.

Лена стояла внизу у лестницы и чувствовала, как холодеют у неё руки.

Мезонин. Её комната. Мамина комната. С «Утром в сосновом лесу» над столом, а за ним — ниша, а в нише — всё. Если сюда вселят чужого, — беженца, студента, пленного австрийца, кого угодно, — то через неделю, через две он полезет за картину. Вытереть пыль. Повесить своё. Просто из любопытства. Люди, живущие в чужих комнатах, всегда лезут за картины, она это знала, она сама в двенадцать лет полезла.

— Я там живу, — сказала она. — Это моя комната.

— Вы будете жить внизу, — терпеливо объяснил чиновник. — Вон там. В спальне. Или в кабинете. С отцом договоритесь.

— Пойдёмте, обмерим, — сказала барышня в пенсне и шагнула к лестнице.

И тут Фёкла, которая всё это время стояла у печки, сложив руки на животе, вдруг охнула, перекрестилась широко, три раза, и загородила лестницу собой.

— Ой, не ходите, батюшки, — сказала она тихим, страшным, певучим шёпотом, каким в деревнях рассказывают про покойников. — Не ходите туда. Нехорошо там.

— Что нехорошо? — спросил чиновник.

— Барыня там жила. — Фёкла снова перекрестилась. — Чахоточная. Кровью кашляла, прости Господи. Все подушки, бывало, в крови. И от этой самой чахотки потом в остроге и померла, царствие небесное. Двадцать лет как съехала, а комнату с тех пор никто не белил. Профессор не велит. Память, говорит. Там и плевательница её стоит. — Фёкла понизила голос до совсем уж загробного. — Я туда одна не хожу. Боязно. Палочка эта, как её, — она там живёт. Барышня знает. Барышня медичка.

Солдат с рулеткой попятился от лестницы на шаг. Потом ещё на шаг. Барышня в пенсне остановилась.

Лена посмотрела на Фёклу. Фёкла смотрела на неё строго и чуть-чуть, одним глазом, подмигивала.

Никакой плевательницы в мезонине не было. Мама там не кашляла кровью: мама уехала отсюда в девятьсот пятом, здоровая, а заболела потом, через десять лет, на каторге. И комнату белили каждую весну, — Фёкла и белила. Лена знала это так же твёрдо, как таблицу умножения.

— Да, — сказала Лена спокойно, тем голосом, каким на клиническом разборе называла диагноз. — Это правда. Mycobacterium tuberculosis, палочка Коха. Открыта в восемьдесят втором году. В высохшей мокроте, в пыли, на стенах сохраняет вирулентность месяцами, при отсутствии солнечного света — годами. Мезонин тёмный, окна на север. Дезинфекцию сулемой и формалином мы не проводили. Я, признаться, сама там сплю с опаской. Но я врач, у меня, видите ли, профессиональная привычка. А для постороннего человека, особенно ослабленного, особенно из лагеря военнопленных… — Она пожала плечами. — Я бы не взяла на себя ответственность. Но если управа возьмёт — пожалуйста. Только распишитесь, что вас предупредили. Мне потом в клинике его принимать.

В кухне стало очень тихо.

Чиновник посмотрел на лестницу так, как смотрят на дверь заразного барака. Барышня в пенсне вынула изо рта папиросу и сунула в рот снова, не затянувшись. Солдат уже стоял у порога.

— Запишите, — сказал наконец чиновник, откашлявшись. — Мезонин. Санитарно неблагополучен. До дезинфекции заселению не подлежит. — Он подумал. — Дезинфекцию произвести силами владельца. — Он ещё подумал. — Без срока.

Барышня записала.

Когда за ними закрылась калитка, Лена и Фёкла, не сговариваясь, посмотрели друг на друга, и Лена расхохоталась, а Фёкла, держась за печку, мелко затряслась и закрестилась сквозь смех.

— Плевательница! — простонала Лена. — Фёкла! Какая плевательница?

— А чего они, — сказала Фёкла, вытирая глаза фартуком. — Ходят, меряют. Ироды. Ещё чего — в барынину комнату пленного пустить. Немца. Она б меня с того света прокляла. — И вдруг перестала смеяться и сказала совсем другим голосом, тихо: — Она там правда хорошая жила, барыня. Весёлая. Пела. Ты на неё, барышня, похожа, когда смеёшься. Как две капли.

— А когда не смеюсь?

Фёкла не ответила. Махнула рукой и пошла ставить самовар.

Ночью Лена долго не могла уснуть.

Она лежала в мезонине, в темноте, и смотрела на «Утро в сосновом лесу», которого не было видно, и думала о том, как всё оказалось просто. Пришли трое с рулеткой. Если бы не Фёкла, если бы не палочка Коха, если бы чиновник не боялся заразы, — завтра здесь жил бы кто-то другой. И всё, что лежит за медведями, — золото, коробочка, синяя думка, облигации, — всё это держалось на одной картине и одной петле. Её тайна была не крепче, чем фанерная дверца в стене.

Она встала, зажгла свечу, отодвинула медведей и открыла нишу.

Половину червонцев она оставила на месте, вместе с коробочкой и думкой. Другую половину завернула в холст, обвязала тесёмкой и, стараясь не скрипеть ступенями, спустилась в чулан, где стоял мамин сундук. В сундуке лежала мамина шуба, старая, лисья, вытертая, которую никто не носил двадцать лет и которую Фёкла каждую весну пересыпала нафталином и не давала выбросить. Лена распорола подкладку у подола, вложила туда свёрток, расправила, чтобы не было видно, и зашила подкладку обратно — частыми, ровными хирургическими стежками, узловым швом, каким её учили на практических занятиях зашивать кожу.

Потом закрыла сундук и вернулась наверх.

Впервые клад был не в одном месте. Это было разумно. Это было правильно. Так ей казалось. Но, засыпая, она подумала о синей думке, туго набитой, зашитой неумелыми крестьянскими стежками, и о том, что кто-то другой когда-то так же, ночью, при свече, зашивал в ситец золото, — для неё, для Ленки, на приданое, — и что этот кто-то тоже, наверное, боялся.

В те же дни весь город смеялся над Зинаидой Павловной. В «Европе» две недели жила дама в трауре, которая через объявление в газете скупала у обывателей золото — кольца, серьги, брошки, — потому что выдаёт дочь за офицера и хочет сделать ей приданое «из золота старинных сибирских семей, на счастье». Платила щедро, кредитками. Зинаида Павловна отнесла ей бабушкины серьги с изумрудами и рассказывала об этом всем как о вкладе в чужое счастье. Через две недели дама в трауре исчезла, не заплатив за номер. Никакой дочери у неё не было. Кредитки, которыми она платила, оказались настоящими, — но к тому времени, как выяснилось, их стало можно купить на золото втрое больше, чем в день сделки.

Лена слушала эту историю за обедом и молчала. Она подумала о меняле у Базарного моста, который каждый месяц давал ей за червонец больше, чем в прошлый.

6.5. Корниловщина

Телеграмма пришла вечером двадцать седьмого, в субботу, и сначала в неё никто не поверил.

Верховный главнокомандующий генерал Корнилов, писалось в ней, отказался подчиниться распоряжению Временного правительства о сдаче должности и двинул войска на Петроград. Министр-председатель Керенский объявлял генерала изменником и призывал всех граждан к защите революции. Следом пришла вторая телеграмма — от самого Корнилова, переданная через железнодорожный телеграф неизвестно кем: генерал заявлял, что правительство действует под давлением большевиков и германского штаба, что он, сын казака-крестьянина, не желает ничего, кроме спасения Великой России, и клянётся довести народ до Учредительного собрания.

К утру в городе не осталось ни одного человека, который бы не знал. Кинематографы закрыли — по распоряжению Комитета, «во избежание скопления публики». Скопление публики немедленно образовалось на Почтамтской, у редакции, у Совета, у думы, на Базарной площади, — летучие митинги вспыхивали на каждом углу, гасли и вспыхивали снова, и ораторы, взобравшись на тумбу, на бочку, на подножку пролётки, кричали одно и то же разными словами: генерал идёт душить революцию.

Совет создал комитет спасения революции. Эсеры, меньшевики, большевики — все вместе, впервые с марта, за одним столом. Рабочим железнодорожных мастерских и типографий раздали винтовки из того самого жандармского арсенала, найденного в марте, — девяносто шесть ящиков наконец пригодились. Создавали дружины. Ставили посты у вокзала, у телеграфа, у казначейства. Говорили, что офицеры в полках сочувствуют Корнилову, и в казармах солдатские комитеты отбирали у офицеров оружие.

Отцу тоже дали винтовку.

Лена увидела его с ней вечером двадцать восьмого и не сразу поверила глазам. Он стоял на крыльце Совета, у губернаторского дома, в своей старой шляпе, в пальто, в очках, сутулый, и держал трёхлинейку так, как держат лопату, которую неизвестно куда поставить. Штык был примкнут. Винтовка была длиннее, чем отцовская рука от плеча до пола. На рукаве пальто белела повязка с надписью химическим карандашом: «Комитет спасения».

— Папа, — сказала Лена. — Ты стрелять-то умеешь?

— В девятьсот пятом умел, — сказал отец. — Кажется. Нас учили в лесу за Басандайкой. Один раз. — Он посмотрел на винтовку с сомнением. — Тут, говорят, затвор. Его надо… дёргать.

Лена принесла ему ужин: пирог с груздями, завёрнутый в полотенце, и бутылку горячего чая, обмотанную шерстяным носком, чтобы не остыл. Он поставил винтовку к стене и ел, стоя на крыльце, и угощал пирогом соседа по посту — молодого наборщика из типографии Макушина, того самого, прыщавого, который в июне сказал Лене «штрейкбрехер». Наборщик ел пирог и смущённо не смотрел на неё.

Марья Павловна была там же. Она сидела в комитете с самого утра и не уходила, и Лена видела её через открытое окно: прямую, тёмную, в енотовой шубе, за столом, заваленным телеграммами, рядом с Яницким. Они читали телеграммы вместе, передавая друг другу. Однажды Яницкий что-то сказал, и Марья Павловна кивнула. Лена смотрела на это с изумлением. Эсерка и большевик. Июльский Яницкий, угрожавший Адрианову, и Марья Павловна, назвавшая Ленина фанатиком. Сидят рядом, плечом к плечу, и кивают.

— Генерал всех помирил, — сказал отец, проследив её взгляд. Он доел пирог и стряхнул крошки с пальто. — Это всегда так. Пока есть общий враг — все братья. Потом враг уходит, и братья вспоминают, кто кому что должен.

Но он сказал это без горечи. Лена видела, что он счастлив. Он стоял на крыльце Совета, с нелепой винтовкой, с белой повязкой, рядом с прыщавым наборщиком, с Марьей Павловной в окне, с дочерью, которая принесла ему пирог, — и был счастлив так, как, наверное, был счастлив в девяносто пятом году, студентом, в кружке, когда все были вместе и все верили в одно. Он смотрел на неё поверх очков, и лицо у него было молодое.

— Ты останешься? — спросил он. — Ночь будет длинная. Нам тут нужны люди. Ты пишешь быстро. Телеграммы переписывать.

— Я не могу, папа, — сказала Лена. — У меня работа. Срочная. Перепечатка для конференции. До утра.

Это была правда. Почти правда. Отец кивнул и не спросил, для кого.

В тот же вечер в офицерском собрании тридцать девятого полка, в бывшем особняке купца Королёва на Монастырской, прапорщик Грушницкий встал из-за стола с бокалом и громко, на весь зал, провозгласил тост за генерала Корнилова.

Свидетели потом рассказывали разное. Одни говорили, что он был пьян. Другие — что не очень. Третьи — что он, напротив, был трезв, как стекло, и именно поэтому всё и вышло так глупо. Он стоял посреди зала, в портупее, с бокалом, бледный, с белым шрамом на щеке, и говорил о том, что Россия гибнет, что армию разложили болтуны и агитаторы, что нужна твёрдая рука, что генерал Корнилов — это честь, это долг, это последняя надежда, и что он, прапорщик Грушницкий, готов первым встать под его знамёна. Офицеры за столом молчали и смотрели в тарелки. Командир полка, старый подполковник, медленно багровел.

А у дверей стояли двое солдат из полкового комитета, пришедших отбирать у офицеров револьверы.

Через полчаса весь полк знал, что прапорщик Грушницкий — корниловец. Через час у офицерского собрания стояла толпа в двести человек и требовала выдать «корниловскую сволочь». Через два часа командир полка, спасая положение, объявил, что прапорщик Грушницкий за появление в нетрезвом виде в общественном месте и неподобающее поведение подвергается домашнему аресту на десять суток, и лично отвёл его на квартиру под конвоем двух унтеров. Толпа, пошумев, разошлась. Грушницкого было слишком трудно принимать всерьёз. Даже его корниловщина казалась ещё одной перевязью для красоты.

Но один солдат, немолодой, рябой, с расстёгнутым воротом, — тот самый, из Лагерного сада, которому Гомаровский тогда назвал его фамилию, — сказал, глядя вслед конвою:

— Этого мы запомним.

Лена узнала об этом только утром, от Шульца. А в тот вечер, отдав отцу пирог и чай, она пошла не домой, а в университетскую рощу, к новому зданию библиотеки, где у бокового входа, под фонарём, который не горел, её уже ждали.

Гомаровский курил, прислонившись к колонне. Он был в тёмном костюме, без шляпы, и в темноте был виден только огонёк его сигары.

— Республика в опасности, мадемуазель, — сказал он, увидев её. — Это прекрасно. В такие ночи никто не спрашивает, где вы были.

— Вы на чьей стороне? — спросила Лена.

— На своей. — Он бросил сигару и затоптал её. — Генерал или матрос — какая разница? Кто бы ни победил, ему через месяц понадобятся законы. А законы пишут после. Всегда после. — Он распахнул перед ней дверь. — Пойдёмте. Сторож получил трёшку и оставил нам лампу. У нас сорок страниц до утра.

6.6. Ночь в библиотеке

Проект положения об областной думе Гомаровский должен был сдать кооператорам к первому сентября: его собирались напечатать и разослать делегатам будущего Сибирского съезда, назначенного на осень. Работа была срочная. В гостинице «Европа» свет гасили в одиннадцать, свечи были дороги, а в библиотеке, в читальном зале, сторож, старый отставной унтер, державший ключи ещё при Грамматикати, за три рубля оставил им керосиновую лампу и позволение сидеть до утра. «Только не курите, господа, — сказал он, — тут бумага. Сгорит — меня повесят. Теперь, говорят, опять вешают». И ушёл к себе в каморку, и заперся.

Читальный зал ночью был огромен. Днём, во время конференции, он был полон людей, голосов, дыма, движения, и Лена не замечала его размеров. Теперь он лежал вокруг них тёмный, гулкий, пустой, как собор после службы. Высокие окна стояли чёрными прямоугольниками, и в них отражалась лампа. Дубовые шкафы уходили вверх, в темноту, и где-то там, под потолком, поблёскивали бронзовые люстры, незажжённые. Пахло воском, пылью, клеем, бумагой. Длинные столы, за которыми днём сидели делегаты, теперь стояли пустые, и только на одном, в самом конце зала, горела лампа.

Лампа была под зелёным абажуром.

Лена заметила это, когда села, и на мгновение у неё перехватило дыхание. Такая же лампа стояла у неё в мезонине — мамина, купленная в девяносто шестом году. Тот же зелёный стеклянный колпак, тот же круг света на столе, тёплый и замкнутый, за пределами которого всё остальное переставало существовать. Она положила руки в этот круг, на клавиши «Ундервуда», который сторож помог ей принести из технической комиссии, и подумала, что мама, наверное, тоже сидела вот так, по ночам, при такой лампе, над своими бумагами. Над листовками. Над кассой.

Она была одета так, как решила одеться ещё днём, нарочно, — строго. Серый деловой костюм, английский, с длинным приталенным жакетом и прямой юбкой. Белая блузка с высоким воротничком. Галстук — узкий, тёмно-синий, мужской, завязанный простым узлом. Волосы гладко подняты и заколоты на затылке, без единой выбившейся пряди. Она хотела выглядеть так, как выглядит стенографистка, секретарь, деловая женщина новой России, — так, чтобы это была работа и ничего, кроме работы. Чтобы не было никакого сиреневого платья, никаких шишек, никакого ветра на обрыве. Так она себе сказала.

Гомаровский снял пиджак, повесил его на спинку соседнего стула, остался в жилете и в белой рубашке с засученными рукавами, взял свою сафьяновую тетрадь и начал диктовать.

Он диктовал, расхаживая у неё за спиной, медленно, ровно, отчётливо, тем сухим петербургским голосом, каким, наверное, произносил речи в окружном суде. Статья первая: Сибирь в пределах губерний Тобольской, Томской, Енисейской, Иркутской и областей… составляет автономную область Российской федеративной республики. Статья вторая. Статья третья. Областная дума избирается всеобщим, равным, прямым и тайным голосованием. Он говорил, она печатала, и «Ундервуд» стучал в пустом зале, как стучит по крыше дождь, — дробно, громко, гулко, и эхо уходило под потолок и возвращалось.

— Без различия пола, — диктовал Гомаровский. — Национальности. Вероисповедания. — Он помолчал за её спиной. — Гражданами обоего пола, достигшими… — Пауза. — Двадцати лет.

Лена перестала печатать.

— Вы нарочно.

— Это из Положения о выборах в Учредительное собрание, мадемуазель. Я ничего не придумываю. Я юрист. Я только переписываю. — Он обошёл стол и посмотрел на неё через круг света, и в его глазах была усмешка. — Хотите, напишем «девятнадцати»? Ради вас? Кооператоры не заметят. Они читают только статьи о налогах.

— Пишите как есть.

— Как есть, — согласился он и вернулся к себе за спину.

Где-то далеко, за рощей, за Почтамтской, стреляли — коротко, раз, другой, в воздух, должно быть, на посту. Потом по Новособорной площади, грохоча, проехал грузовик, и в окнах зала на мгновение мелькнул свет его фонарей. Потом стало тихо. Корнилов шёл на Петроград. Где-то в эту ночь на станциях стояли эшелоны с казаками, и железнодорожники разбирали пути, и агитаторы залезали в теплушки. Отец стоял на крыльце Совета с винтовкой, которую не умел заряжать. А здесь, в пустом зале, при зелёной лампе, диктовали законы для Сибири, которой ещё не было.

Она печатала. Статья за статьёй. Часы на стене пробили час, потом два. Гомаровский диктовал, не уставая, не сбиваясь, не заглядывая в тетрадь чаще, чем раз в несколько минут, — он, кажется, помнил всё наизусть. Лена печатала. Пальцы у неё начинали ныть.

В лампе было жарко. Зелёный колпак собирал тепло и отдавал его в круг на столе, и в этом круге было душно, как в маленькой комнате с натопленной печью. Около двух Лена почувствовала, что ей жарко в жакете, в высоком воротничке, в галстуке. Она остановилась, сняла жакет и повесила его на спинку своего стула. Потом, подумав, ослабила галстук и расстегнула верхнюю пуговку блузки. Потом вторую.

Она сделала это машинально. Почти машинально. Она знала, что он стоит у неё за спиной. Она знала, что он смотрит.

Гомаровский замолчал на полуслове.

Пауза длилась несколько секунд — дольше, чем нужно, чтобы найти место в тетради. Лена сидела неподвижно, держа пальцы над клавишами, и слушала эту паузу, как слушают на обходе дыхание больного: внимательно, профессионально, с интересом. Потом он кашлянул и продолжил, тем же ровным голосом: статья семнадцатая. О неприкосновенности личности.

И тогда она решила проверить.

Это решение пришло к ней так же спокойно и отчётливо, как приходит в анатомичке решение, где резать. Она медичка. Она знала про мужчин всё — по атласу, по лекциям, по клинике, по вскрытиям. Она знала, как это устроено: что при возбуждении артериальная кровь заполняет пещеристые тела, что гладкая мускулатура в их стенках расслабляется, что венозный отток пережимается, и орган увеличивается в объёме и твердеет, и что мужчина не может этим управлять, как не может управлять сердцебиением или румянцем. Corpora cavernosa. Она сдала это на четыре с плюсом, у профессора, который краснел, читая лекцию. Это было знание. Сухое, латинское, точное. И сейчас, в два часа ночи, в пустом зале, при зелёной лампе, это знание вдруг стало инструментом.