Доктор Живая

Второй раз за месяц, подумала она. Штрейкбрехер. Я — штрейкбрехер. А отец — за забастовщиков. А мама?..

Мама покупала у Макушина книги. В девяностых. Мама бы — что?

Она не знала. Она ничего не знала про маму, кроме тетради, легенды и того, что Нехлюдов — лжец.

Двадцать девятого июня, в Петров день, она поехала на велосипеде к Белому озеру.

Жара не спадала. Белая пыль на дорогах. Тополиный пух — сугробами вдоль заборов. Она ехала по Заисточью, в белой блузке, в тёмной юбке, без шляпы, с развевающимися волосами, — и на площади у Белого озера наткнулась на крестный ход.

Старообрядцы. Белоозерская община. Несколько сот человек — бородатые мужики в длинных кафтанах, бабы в тёмных сарафанах и платках, повязанных под подбородком по-старому, — шли вокруг озера с иконами, с хоругвями, с пением. Пели по-старому, крюковым распевом, медленно, гулко, в унисон. Крестились двумя перстами.

Лена остановила велосипед у края дороги. Слезла. Смотрела.

Старухи в первых рядах увидели её. Барышню. Простоволосую. В юбке до щиколотки, а не до пят. С голыми руками — рукава блузки были засучены от жары. На бесовской машине о двух колёсах.

Одна — сухая, маленькая, как печёное яблоко, в чёрном, с медным восьмиконечным крестом на груди, — остановилась. Посмотрела на Лену. Долго, в упор. Потом перекрестилась двумя перстами. Широко, медленно.

И плюнула.

Не в Лену — под ноги. В пыль. Но так, чтобы Лена видела.

— Антихристова, — сказала старуха. — Простоволосая. На колёсах. Последние времена.

И пошла дальше, за иконой.

Лена стояла у велосипеда и смотрела ей вслед. И почему-то ей не было обидно. Ей было — смешно и немного жалко. И ещё что-то. Что-то вроде гордости.

Антихристова. Простоволосая. На колёсах.

Да. Пусть.

Она села на велосипед и поехала обратно, в город, через Заисточье, по пыльной дороге, — быстро, всё быстрее, — и ветер бил в лицо, и юбка хлопала по ногам, и волосы летели за спиной, и пух летел навстречу, как снег. Как снег в июне.

А далеко, за пять тысяч вёрст, в Галиции, под Тарнополем, наступление уже захлёбывалось. Немцы подтянули резервы. Солдаты отказывались идти в атаку. Полки митинговали прямо в окопах — идти или не идти. Через неделю, шестого июля, немцы ударят — и фронт побежит. Сотни тысяч в серых шинелях — назад, на восток, домой, бросая винтовки, пушки, раненых. Брать землю. Как велел матрос с маузером.

В Томске об этом ещё не знали.

В Томске была жара, пух, крестный ход, велосипед. И свет — до одиннадцати.

Конец четвёртой главы.

Глава 5. Заём свободы

И веют древними поверьями Её упругие шелка, И шляпа с траурными перьями, И в кольцах узкая рука.

А. Блок, «Незнакомка»

5.1. Сад

Холода пришли в ночь на четвёртое июля, сразу, без предупреждения, как приходит в дом дурная весть. Вечером ещё стояла духота, в мезонине нельзя было спать, и Лена лежала поверх одеяла с открытым окном, а к утру с Томи потянуло сырым ветром, по крыше застучало, и Фёкла внизу, ругаясь, искала в сундуке отцовскую фуфайку. Термометр за кухонным окном показал девять градусов. Через день — восемь. Дождь шёл не ливнем, а мелко, упрямо, по-осеннему, будто кто-то наверху решил, что лето было ошибкой, и тихо, без скандала, его отменял.

Лена пошла в Ботанический сад в первый же дождливый день, сама не зная зачем.

Сад был старый, университетский, разбитый ещё при основании, и она знала его с тех пор, как себя помнила. Отец водил её сюда по воскресеньям, когда ей было пять и шесть лет, и показывал грядки систематического отдела: здесь лютиковые, здесь розоцветные, здесь сложноцветные, — и она повторяла за ним латинские слова, не понимая их, как повторяют молитву. Здесь же, на дальних куртинах у оврага, росли растения, собранные по всей Сибири экспедициями старика Крылова, и среди них несколько, которые когда-то, в девяностых годах, принесла и отдала в сад мама. Об этом говорили отец и сам Крылов, когда Лена однажды, уже гимназисткой, пришла к нему с маминой папкой: Порфирий Никитич долго смотрел на гербарные листы, на крупный твёрдый почерк, гладил их сухими пальцами и сказал, что прострел с Кафтана у него принялся и до сих пор цветёт, вон там, на третьей грядке от сосны.

Теперь на третьей грядке от сосны стояла палатка.

В сад ещё в конце июня ввели солдат: казармы были переполнены, полки пополнялись, и кто-то в штабе гарнизона решил, что университетские постройки и роща пустуют летом без пользы. Солдаты заняли оранжерейный флигель и половину служебных помещений, а те, кому не хватило места под крышей, разбили палатки прямо на куртинах. Лена шла по главной аллее и видела то, чего не могла бы себе вообразить ещё месяц назад, хотя за весну видела многое. Систематический отдел был вытоптан до голой глины. На грядке с лютиковыми паслись три обозные лошади, и одна из них, гнедая, с белой ногой, сосредоточенно объедала куст, табличку с которого кто-то оторвал и бросил в лужу. Между двумя молодыми лиственницами, которые Крылов вырастил из семян, привезённых с Алтая, натянули верёвку, и на ней мокли портянки и рубахи. Под навесом у оранжереи горел костёр, и горели в нём оконные рамы, старые, с частыми переплётами, — Лена узнала их по белой краске: это были парниковые рамы, под которыми весной выгоняли рассаду.

Сторож, седой, в мокром брезентовом плаще, шёл за ней следом и бормотал, как бормочут люди, которым давно никто не отвечает:

— Сорок лет тут. При Крылове ещё поступил. Ни одной ветки не дали сломать. Гимназистов гонял, студентов гонял. Купеческого сына за сирень в участок свёл. А этих — кто их сгонит? Я сказал одному, этому вот, рыжему: что ж ты, говорю, делаешь, это ж наука. А он мне: была наука, дед, а теперь свобода. И винтовкой этак вот повёл. — Сторож показал, как повёл. — Свобода, барышня. Такое дело.

У оврага, на дальней аллее, раздался визг, потом смех, потом топот. Две курсистки в мокрых жакетах, придерживая юбки, бежали по дорожке, а за ними, не торопясь, вразвалку, как гонят в загон телят, шли трое солдат. Они не догоняли и, кажется, не собирались догонять: им было весело, что барышни бегут. Один, совсем мальчишка, конопатый, белобрысый, с гармонью на ремне, крикнул им вслед что-то такое, от чего курсистки побежали ещё быстрее, а двое других захохотали.

Потом конопатый увидел Лену.

Он остановился посреди грядки, расставив ноги в мокрых обмотках, и оглядел её снизу вверх, с той же весёлой бесцеремонностью, с какой, наверное, оглядывал у себя в деревне чужую скотину на ярмарке. Лена тоже остановилась. Бежать она не собиралась. Она посмотрела на его сапоги и сказала ровно, тем голосом, каким говорила на практических занятиях с самыми бестолковыми из первокурсников:

— Вы стоите на Pulsatilla patens, рядовой. Это прострел. Ему тридцать лет. Сойдите, пожалуйста.

Конопатый растерялся. Он посмотрел себе под ноги, на раздавленную бурую розетку листьев, потом на неё, потом на товарищей. Товарищи ждали, что он ответит, и он, покраснев до корней белёсых волос, ответил то, что отвечают все мальчишки, когда не знают, что ответить:

— А ты кто такая, чтоб мне указывать?

Но с грядки сошёл. И пошёл догонять своих, и через десять шагов растянул гармонь и заиграл что-то, нарочно громко, не оборачиваясь.

Лена присела над грядкой. Розетка была растоптана, листья вбиты в глину, но корень, толстый, деревянистый, уходил глубоко, и она знала, что прострел живуч: он растёт на голых склонах, на песке, на ветру, и переживает пожары. Может быть, весной поднимется. Если весной здесь будет сад.

На обратном пути, у конторы, она увидела в окне исполняющего обязанности ректора, профессора Сапожникова. Он сидел за столом в пальто, потому что в конторе не топили, и писал. Лена знала, что он пишет: в университете об этом говорили третий день. Он писал жалобу в штаб гарнизона, в Совет солдатских депутатов, в Комитет, губернскому комиссару — всем сразу, одинаковыми словами, о том, что солдаты угрожают сторожам, преследуют женщин и уничтожают научные коллекции, собранные за тридцать лет. Он писал аккуратно, разборчиво, с перечислением ущерба по пунктам, как пишут научный отчёт. Лена постояла под дождём и пошла дальше. Ей было ясно, что эту жалобу прочтут так же внимательно, как конопатый прочёл латинскую табличку.

Вечером пришли телеграммы из Петрограда.

Отец принёс их сам, из Совета, — смятые листки, переписанные от руки чьим-то торопливым почерком, — и, не снимая мокрого пальто, сел в столовой и разложил их на скатерти. В Петрограде третьего и четвёртого июля вышли на улицы полки и рабочие, требуя передать власть Советам. Кронштадтские матросы пришли с оружием. На Невском стреляли, были убитые. Правительство вызвало войска с фронта. А пятого числа в газете «Живое слово» напечатали заявление бывшего депутата Алексинского и ещё какого-то офицера контрразведки о том, что Ленин получает деньги от германского генерального штаба через стокгольмских посредников, и что у правительства есть доказательства, и что выдан ордер на его арест. Ленин скрылся. Редакцию «Правды» разгромили юнкера.

Лена читала эти листки через плечо отца и чувствовала то, чего стыдилась: торжество. Две недели назад, за самоваром, при Марье Павловне, она крикнула отцу, что Ленин немецкий шпион, и Марья Павловна её оборвала, а отец посмотрел устало и грустно, как смотрят на ребёнка, повторяющего то, что слышал на кухне. Теперь это печатали все газеты, и петроградские, и, завтра будет, томские. Она была права. Ей хотелось сказать это вслух, и она уже открыла рот, — и не сказала, потому что посмотрела на отца.

Он сидел над листками, не снимая очков, и лицо у него было такое, какого Лена у него не помнила. Не сердитое и не насмешливое. Растерянное. Он брал один листок, перечитывал, клал, брал другой. Пальцы у него, жёлтые от реактивов, мелко постукивали по скатерти.

— Алексинский, — сказал он наконец, не ей, а себе. — Алексинский. Его в Петрограде даже меньшевики не пустили в Совет за клевету. А его печатают. И верят. — Он снял очки. — Теперь будут верить. Теперь хоть Ленин сам выйди на Невский и покажи им свои карманы.

— А если правда, папа?

Отец поднял на неё глаза, близорукие, беззащитные без очков, и ничего не ответил. Лена поняла, что он и сам не знает, и что это пугает его больше любых юнкеров.

Яницкий пришёл в двенадцатом часу, без стука, мокрый насквозь, в своей шинели, от которой пахло дождём и махоркой. Он не поздоровался с Леной и сразу заговорил с отцом, быстро, вполголоса, но Лена слышала. Типография Макушина отказалась печатать «Голос свободы»: старик сказал, что немецкие деньги в его машины не пойдут. В другой типографии запросили втрое и вперёд. Бумаги нет. Кассы нет. Комитет может закрыть газету в любой день, и тогда в городе не останется ни одной большевистской строчки, — а через неделю придут солдаты и спросят, где правда, и им ответит Адрианов.

Когда Яницкий ушёл, отец долго сидел молча. Потом поднял голову и посмотрел на Лену — не прямо, а чуть мимо, куда-то в плечо, как смотрел всегда, когда ему было неловко.

— Леночка, — сказал он. — Ты, я знаю, зарабатываешь. Машинкой, перепиской. Стенографией твоей. Я не спрашиваю, сколько. Это твои деньги. Но если бы… рублей двести… На бумагу. В долг. Я верну с жалованья.

Он ни разу в жизни не просил у неё денег. Он давал: на гимназию, на книги, на платья, которые она перестала у него просить два года назад, на микроскоп, если бы она попросила, хотя она не попросила. Сейчас он сидел перед ней, сутулый, в мокром пальто, и ждал, и ему было стыдно ждать.

Наверху, за «Утром в сосновом лесу», в нише, лежало столько золота, что на него можно было купить «Голос свободы» вместе с типографией и наборщиками.

— У меня нет, папа, — сказала Лена. — Правда нет. Всё ушло. На учебники, на курсы. Я ещё за «Ундервуд» должна.

Она сказала это легко и сама удивилась, как легко. Голос не дрогнул. Отец кивнул, будто ничего другого и не ждал, сказал «ну конечно, конечно, что ты», встал и ушёл в кабинет. А Лена поднялась в мезонин и долго стояла у окна, за которым шёл дождь, и думала о том, что солгала отцу впервые в жизни, и что это оказалось совсем не трудно, и что мама сказала: «Не отдавай никому. Даже ему». Мама сказала. Значит, это не ложь. Значит, это верность.

Так она и решила. И легла, и уснула быстро.

5.2. Киоск

Седьмое июля было объявлено в Томске днём «Займа свободы», и город к нему готовился так, как готовился бы к крестному ходу и ярмарке разом.

Ещё весной Временное правительство выпустило заём: облигации по пять процентов, сроком на пятьдесят четыре года, — с тем чтобы граждане свободной России сами, из своих сбережений, оплатили войну до победного конца. В Петрограде и Москве по займу устраивали дни, шествия, концерты; дошла очередь и до Сибири. Комитет общественного порядка разослал по городу сборщиков, гимназисток с кружками, студентов с подписными листами. На Почтамтской, от Ямского переулка до Соборной площади, натянули поперёк улицы полотнища с надписями «Заём свободы — заём победы», а в окне у Второва выставили огромный плакат: солдат в шинели, с винтовкой, над окопом, и под ним — облигация, нарисованная так крупно, будто это тоже было оружие. Возле каждого банка, возле Гостиного двора, возле думы стояли киоски, обтянутые кумачом и украшенные ельником. Ельник за ночь намок, кумач полинял, и киоски к утру стали похожи на свежие могилы с венками, что заметили многие, но вслух сказал только один извозчик на Базарной площади.

Лена агитировала у киоска дамского комитета, против подъезда Сибирского торгового банка.

Дамский комитет по займу возглавляла Зинаида Павловна Кошеварова, вдова нотариуса, та самая, у которой лет двадцать назад по вторникам собиралось в Томске «мыслящее общество» и у которой когда-то подписывали адрес Эмилю Золя. Ей было под семьдесят. Она была маленькая, круглая, румяная, в белом платье с красной лентой через плечо, на которой бисером было вышито «Свобода», и смотрела на мир через лорнет на черепаховой ручке с таким выражением, будто мир ей что-то обещал и до сих пор не исполнил. Члены комитета, восемь дам и три барышни, тоже были в белом, с красными лентами, и всё утро, пока под мелким дождём не открылась подписка, спорили, допустимы ли при лентах зонтики. Одни говорили, что гражданка должна стоять под дождём, как солдат в окопе. Другие говорили, что солдат в окопе стоит в шинели, а у них маркизет. Зинаида Павловна решила спор так, как решала все споры за двадцать лет своих вторников, — повелела зонтики раскрыть, но держать их так, чтобы ленту было видно.

— Женщина свободной России, — говорила она, когда подходил народ, высоким, чуть дребезжащим голосом, отчеканивая каждое слово, будто диктовала нотариальный акт, — женщина свободной России несёт свои сбережения на алтарь Отечества. Не в сундук, не под подушку, господа, а на алтарь! Мы, женщины, ещё не получили права голоса. Но мы уже получили право давать!

Право давать пользовалось успехом. К одиннадцати часам у киоска выстроилась очередь. Подписывались чиновники казённой палаты, по пятьдесят и по сто рублей, с лицами людей, исполняющих тяжёлый долг. Подписывались лавочники, гимназические учителя, две монахини из Иоанно-Предтеченского монастыря, — эти подписались на двадцать рублей на двоих и долго считали мелочь. Подписался пароходчик, толстый, в чесучовой паре, на десять тысяч, и тут же потребовал, чтобы это напечатали в «Сибирской жизни», и чтобы напечатали с отчеством, и чтобы отчество было без ошибки, потому что в прошлый раз переврали. Зинаида Павловна заверила его через лорнет, что отчество будет без ошибки, и записала его в отдельную тетрадь, переплетённую в красный сафьян, которую завела специально для подписчиков свыше тысячи и называла «Золотой книгой».

Лена записывала в обычную тетрадь, в клеёнке, всех остальных.

У Гостиного двора, наискосок, с утра стояли двое большевиков из «Голоса свободы», и один, худой, в очках, с картузом в руке, кричал в толпу, не обращая внимания на дождь:

— Товарищи! Заём свободы — это заём войны! Это ваши копейки — на снаряды! Это ваши копейки — на то, чтобы вас же гнать в окопы! Ни копейки на империалистическую бойню!

Его слушали и не трогали. Только один купеческий приказчик, проходя, сказал ему ласково: «Поди, милый, получи свою копейку у Вильгельма», — и в толпе засмеялись, и приказчик был очень доволен, что вышло смешно, и пошёл подписываться на заём, хотя до этого не собирался.

Около полудня Лена отдала свою тетрадь соседке по киоску, румяной курсистке из Высших женских курсов, достала из сумочки кредитки, обменянные накануне за два червонца, и сама подписалась на сто рублей.

Это было не трудно и не жалко. Она давно знала, что так сделает, — с той минуты, как её позвали в комитет. Ей нравилось, что она дала не меньше чиновника казённой палаты и больше учителя гимназии. Ей нравилось расписываться в собственной тетради. Курсистка смотрела на неё с уважением: для курсистки сто рублей были месяцем жизни, комнатой, обедами и книгами. Зинаида Павловна навела на Лену лорнет и сказала: «Браво, душенька. Браво. Вот она, новая женщина», — и Лена почувствовала, что краснеет, и ей стало ещё приятнее.

Облигации тут же, у киоска, не выдавали: выдавали квитанцию, а облигации обещали прислать из банка. Квитанция была серая, на плохой бумаге, с синим штемпелем. Лена сложила её вдвое и убрала в сумочку.

Потом пошла обедать и по дороге свернула на Магистратскую.

Шляпа висела в окне у мадам Бурдо уже неделю. Соломенная, светлая, широкополая, с низкой тульёй, обвитой лиловой лентой, а на ленте, сбоку, гроздь вишен — не настоящих, конечно, а из воска и лака, тяжёлых, тёмно-красных, блестящих так, что хотелось попробовать на зуб. Шляпа была совсем не для томского лета, тем более не для этого, нынешнего, с его восемью градусами. Она была для Ялты, для Кисловодска, для набережной, для солнца. Лена увидела её неделю назад, проезжая мимо на велосипеде, и с тех пор, проезжая, смотрела. Сегодня она вошла.

Мадам Бурдо, которая на самом деле была Бурдина, Агриппина Семёновна, и говорила по-французски только «шарман» и «мерси», сняла шляпу с болвана и надела на Лену, поворачивая её голову обеими руками к зеркалу, как поворачивают на выставке бюст.

— Шарман, — сказала она. — Сто двадцать пять. Последняя. Вишни из Москвы, таких больше не будет. Москва теперь ничего не шлёт.

Лена смотрела в зеркало. Из-под широких полей на неё глядела темноволосая девушка с бледным лицом, и вишни лежали у её виска, как у тех дам на журнальных картинках, которые катаются в ландо по Булонскому лесу. Сто двадцать пять. Она подумала о серой квитанции в сумочке. Подумала, что это смешно, и что смеяться тут нечему. Достала деньги и расплатилась.

Шляпу ей завернули в круглую картонку с лентой. Выходя, она прошла мимо магазина Второва, у которого с ночи стояла очередь за мануфактурой — бабы в мокрых платках, старики, мальчишки, которых родители поставили держать место, какая-то женщина с младенцем, спавшая сидя прямо на тротуаре на мешке, — и прошла не задерживаясь, неся картонку немного на отлёте, чтобы не намокла.

После обеда дождь почти перестал, и у киоска стало людно. Лена записывала, Зинаида Павловна вещала, монахини давно ушли, пароходчик вернулся проверить, правильно ли записано отчество. Около четырёх часов курсистка толкнула Лену локтем:

— Смотрите, какой.

Он шёл по Почтамтской под большим чёрным зонтом, без спешки, огибая лужи так, как огибают их люди, никогда в жизни не наступавшие в лужу. Светлый костюм сменился серым, канотье — мягкой фетровой шляпой, но Лена узнала его раньше, чем различила лицо. По походке. По тому, как он держал зонт — чуть наклонив, будто дождь был не стихией, а неловким собеседником, от которого вежливо отворачиваются.

Гомаровский подошёл к киоску, сложил зонт, приподнял шляпу перед Зинаидой Павловной, перед дамами и, последней, перед Леной, и сказал, ни к кому в особенности не обращаясь:

— Говорят, здесь принимают пожертвования на демократию.

— На заём, сударь, — поправила Зинаида Павловна, направив на него лорнет. — Это не пожертвование. Это вложение. Пять процентов годовых, гарантия правительства.

— Тем лучше, — сказал Гомаровский. — Я присяжный поверенный, мадам. Я всю жизнь имел дело с гарантиями правительства. — Он повернулся к Лене. — Одну облигацию, мадемуазель. Сто рублей. Запишите, пожалуйста.

Лена записала. «Гомаровский Е. С., прис. пов., 100 р.». Рука не дрогнула, и она этим гордилась. Он отсчитал кредитки, она выписала квитанцию, промокнула и протянула ему.

Он не взял.

— Пусть останется у вас, — сказал он.

— Простите?

— Квитанция. А потом облигация. Пусть останется у вас. — Он чуть улыбнулся, одними складками у рта. — Видите ли, мадемуазель, я человек приезжий. Сегодня здесь, завтра в Харбине. А вы, я вижу, патриотка и, вероятно, проживёте в Томске ещё долго. Сохраните её. Через год мы с вами посмотрим, во что вы вложились.

— Мы? — переспросила Лена.

— Вы. Я уже знаю.

Дамы вокруг замолчали. Зинаида Павловна, не опуская лорнета, переводила его с Гомаровского на Лену и обратно, и в её круглом румяном лице проступало то давнее, вторничное выражение, с каким она, бывало, слушала новости о чужих браках и чужих банкротствах. Курсистка открыла рот. Лена стояла с квитанцией в руке и понимала, что вернуть её нельзя. Вернуть — значило устроить сцену у киоска займа, при дамском комитете, при «Золотой книге», при пароходчике, и объяснять, почему она, агитатор займа свободы, отказывается принять облигацию займа свободы. Он это знал. Он и это знал заранее.

Она положила квитанцию в сумочку, рядом со своей.

И тут же, к собственному удивлению, почувствовала, что ей хорошо. Не неловко, не досадно, а хорошо, тепло, как бывает, когда с мороза входишь в натопленную комнату. Она подняла на него глаза, и он, должно быть, увидел в них что-то, потому что улыбнулся уже не одними складками, а по-настоящему, коротко, с удовольствием, как улыбается знаток, когда в лавке старьёвщика под пыльным хламом находит то, за чем пришёл.

— Надеюсь, ваши вещи с тех пор не пропадали, — сказал он негромко.

— Нет. Благодарю вас.

— Это хорошо. Хотя, по правде сказать, я бы не огорчился.

Он раскрыл зонт, ещё раз приподнял шляпу и ушёл в сторону «Европы», не оборачиваясь.

Зинаида Павловна опустила лорнет.

— Кто это, душенька? — спросила она, и все дамы разом посмотрели на Лену. — Какой интересный мужчина. Петербургский, сразу видно. — Она помолчала, разглядывая Лену так, как будто впервые увидела. — Ваша матушка, помнится, тоже умела выбирать интересных. Помню, помню. Она бывала у меня. Ещё до вашего рождения.

— Мама? — Лена повернулась к ней. — Вы знали маму?

— Кто ж в Томске её не знал, — сказала Зинаида Павловна неопределённо и вдруг, словно спохватившись, захлопотала, повернулась к очереди и закричала дребезжащим голосом: — Граждане! Подходите! До закрытия час! Женщина свободной России…

Больше Лена ничего из неё не вытянула, ни в тот день, ни потом.

Вечером в Комитете подсчитали: по Томску в день займа собрано два миллиона рублей. Цифру напечатали на следующий день в «Сибирской жизни» на первой полосе, а пароходчика — на второй, с отчеством, без ошибки.

В мезонине Лена положила шляпу с вишнями на комод, перед маминым зеркалом, а две серые квитанции — на стол, рядом с микроскопом. Свою и его. Они были совершенно одинаковые. Только в одной было написано «Трофимова Е. П.», а в другой — «Гомаровский Е. С.», и почерк в обеих был её.

5.3. Редакция

Известие о Тарнополе пришло в Томск десятого июля, и пришло так, как теперь приходили все известия: сначала слухом, потом телеграммой, потом опровержением телеграммы, потом снова телеграммой, уже без опровержения.

Шестого июля, писали газеты, германские войска при поддержке австрийских нанесли удар у Тарнополя, в Галиции, в стыке армий Юго-Западного фронта. Войска, которые две недели назад, после речей Керенского, пошли в наступление, побежали. Побежали не полками — дивизиями. Бросали окопы, пушки, обозы, раненых, склады. Полки митинговали, уходить или не уходить, а пока митинговали, немцы занимали деревни. Генералы слали в Ставку телеграммы, одна страшнее другой, и одну из них, генерала Корнилова, газеты перепечатывали целиком: армия обезумевших тёмных людей, бегущих без оглядки. Тарнополь пал одиннадцатого.

Лена прочла это в клинике, в коридоре, где газета ходила по рукам от ординатора к сестре, от сестры к санитару, и каждый, дочитав, складывал её и молча отдавал следующему. Сестра милосердия, та самая, что в ночь облавы крестилась над столиком, перечитала телеграмму Корнилова дважды, шевеля губами, и сказала: «У меня там двое». Больше ничего не сказала. Лена подумала о рыжем усатом солдате из Дома науки, который спрашивал, когда землю. Где он сейчас, она не знала. Может быть, здесь, в гарнизоне. Может быть, уже там, в Галиции, бежит. Может быть, уже не бежит.