Доктор Живая

— Вы хотите, чтобы её взяли силой?

— Я хочу, чтобы её дали. Сейчас.

— Это одно и то же, Пётр Сергеевич. «Дать сейчас» — без закона, без собрания, без согласия всего народа, — это и есть «бери». Это и есть матрос с маузером.

Отец помолчал.

— Вы говорите «согласие всего народа». А народ — это кто? Девяносто процентов — крестьяне. Мелкие собственники. Мелкая буржуазия, если по Марксу. Они проголосуют за вас, за эсеров, — я знаю. Конечно, проголосуют. Вы обещаете им землю. Каждому — надел. Уравнительно. По трудовой норме. Социализация. — Он постучал пальцем по программе. — А дальше? Сто миллионов мелких хозяев, каждый на своём клочке, с сохой. Это не социализм, Марья Павловна. Это — пугачёвщина с бухгалтерией. Это — регресс. Это — назад, в семнадцатый век. Крупное хозяйство разрушат, машин нет, агрономов нет. Через десять лет — голод. Через двадцать — новые помещики, кулаки. И всё сначала.

— А вы что предлагаете? — Марья Павловна подалась вперёд. — Национализацию? Землю — государству? То есть — у помещика отнять и отдать не мужику, а чиновнику? Казне? И мужик будет батрачить на казну вместо барина? Это ваш социализм? Государственная барщина? — Она засмеялась — сухо, неприятно. — Мы, Пётр Сергеевич, сорок лет боролись за то, чтобы земля была — общая. Божья. Народная. «Земля и воля». Не казённая — общая. Чтобы община решала. Чтобы трудящийся решал. А вы хотите поставить над мужиком нового барина — в кожанке. С мандатом. С маузером.

— Мы хотим поставить над мужиком науку! — Отец встал. Он всегда вставал, когда говорил важное. — Агрономию! Машины! Крупное хозяйство! Образцовые имения! Электричество! А не соху!

— Науку — маузером? — Марья Павловна тоже встала. Она была выше отца на полголовы, прямая, как палка. — Вы, Пётр Сергеевич, двадцать лет говорили — я помню, Катерина Михайловна мне рассказывала, — что история сделает сама. Законы развития. Вода течёт вниз. Буржуазная революция — потом социалистическая. Фазы. Нельзя перепрыгнуть. Помните? Вы это говорили. А теперь ваш Ленин хочет перепрыгнуть. Через фазу. Сейчас. Сразу. Меньшинством. Без большинства. Без собрания. Без согласия. Захватом. Это — что, Пётр Сергеевич? Это — Маркс? Или это — Бланки? Нечаев? Ткачёв? Вы мне скажите. Вы — марксист. Вы мне скажите, что из Маркса следует захват власти меньшинством в крестьянской стране.

Отец стоял, держась за спинку стула. Молчал.

— Я это сам говорил, — сказал он наконец. Тихо. — В апреле. Яницкому. Слово в слово.

— Вот.

— А он мне ответил: история — это мы. Что сделаем, то и будет. — Отец сел. — И знаете, Марья Павловна… Я двадцать лет ждал, что история сделает сама. Я ждал — и она сделала. В феврале. Царя нет. А дальше она — встала. Как станция без угля. Четыре месяца — ничего не движется. Война идёт. Земля — у помещиков. Хлеба — нет. Угля — нет. Свет — до одиннадцати. Ваш Керенский говорит речи. Ваш Чернов заседает. А люди… — он махнул рукой в сторону окна, — люди на Болоте самосудом убивают конокрадов. Потому что не верят ни в суд, ни в милицию, ни в вас, ни в нас. Ни во что. И если никто не возьмёт власть — её возьмёт улица. Или генерал. Или матрос.

— Лучше — матрос?

— Лучше — тот, кто знает, что делать.

— А Ленин знает?

Отец долго молчал.

— Он думает, что знает, — сказал он. — Это уже больше, чем у всех остальных.

И тут вмешалась Лена.

Она сидела всё это время молча, в углу, у самовара, и слушала, и чем дальше, тем больше у неё горели щёки. Она не понимала половины — Гильфердинг, социализация, трудовая норма, — но она понимала главное. Отец — с ними. С матросом с маузером. С Яницким, который смотрит на неё, как на лошадь. Против Марьи Павловны. Против мамы.

— Папа, — сказала она громко. — Папа, но ведь Ленин — немецкий шпион!

Тишина.

— Все знают! — Лена встала. Голос у неё срывался. — Все газеты пишут! Он приехал через Германию! В запломбированном вагоне! Немцы его пропустили! Немцы ему платят! Он хочет, чтобы мы проиграли войну! Он — предатель! А ты… ты за него!

Отец посмотрел на неё — устало, грустно, поверх очков.

— Леночка…

Но ответила Марья Павловна.

— Не надо, Лена, — сказала она. Тихо, твёрдо. — Это не аргумент.

Лена обернулась к ней, изумлённая.

— Ленин не шпион, — сказала Марья Павловна. — Я в это не верю. Он ехал через Германию, потому что другой дороги не было. Мы все ехали бы, если б могли. Мартов ехал — тоже через Германию, вторым вагоном. Он — меньшевик. Он тоже шпион? — Она помолчала. — Нет, Лена. Ленин — не шпион. Он хуже. Он — фанатик. Он верит, что знает. Он верит, что знает, как надо жить — за всех. За сто миллионов. И что если сто миллионов не согласны — значит, сто миллионов ошибаются. А он прав. И что можно их заставить. Ради их же блага. — Она посмотрела на отца. — Шпиона можно поймать, Лена. Шпиона можно расстрелять. А с тем, кто верит, — ничего нельзя сделать. Только остановить. Или — пойти за ним.

Она взяла со стола программу. Протянула отцу.

— Прочтите, Пётр Сергеевич. Пожалуйста. Не ради меня. Ради Катерины Михайловны. Она бы прочла.

Отец взял книжку. Подержал.

— Катя, — сказал он медленно, — Катя не читала программ, Марья Павловна. Ни ваших, ни наших. Она читала Апокалипсис.

И Марья Павловна не нашлась, что ответить.

Она ушла около полуночи. В темноте — свет уже погас. Лена проводила её до калитки со свечой. У калитки Марья Павловна остановилась.

— Лена, — сказала она. — Вступайте в партию. Нам нужны молодые. Нам нужны… такие, как вы. Умные. Смелые. С образованием. — Она помолчала. — Таких, как ваша мама, у нас больше нет. Все умерли. Или — как Маруся, — сидят и ругаются. Вступайте.

— Я подумаю, — сказала Лена.

— Подумайте. — Марья Павловна взяла её за руку. Рука у неё была сухая, горячая, в шрамах. — Только недолго. Время уходит.

И пошла в темноту — прямая, как палка, в своей енотовой шубе, хотя была ночь, июнь и тридцать градусов.

4.6. Наступление

Восемнадцатого июня армия перешла в наступление.

Юго-Западный фронт. Галиция. Керенский сам ездил по окопам, выступал перед солдатами, уговаривал, клялся, плакал. Его называли «главноуговаривающим». Наступали два дня — и первые сводки были победные. Прорыв. Тысячи пленных. Взяты высоты. Взяты деревни. Немцы бегут. «Свобода победит!» — писали газеты. «Революционная армия доказала…»

В Томск известия дошли двадцатого.

Город ликовал. На Почтамтской — митинги. В соборе — благодарственный молебен. В «Сибирской жизни» — передовая, которую Адрианов, по слухам, писал всю ночь и плакал. Студенты ходили с флагами. Гимназистки бросали цветы солдатам — тем, что сидели в тылу, в гарнизоне, и никуда наступать не собирались.

Грушницкий пришёл к Лене двадцать второго.

Вечером, когда отец был на заседании Совета. Пришёл в новой гимнастёрке, в портупее, при шашке, с револьвером в кобуре. Без перевязи. Перевязь он, видно, решил, что больше не нужна.

— Мадемуазель Трофимова, — сказал он у калитки. Торжественно. — Я пришёл проститься.

— Проститься?

— Я еду на фронт. В наступление. — Он выпрямился. — Тыл — позор. Тыл — грязь. Йоги, босоножки, самосуды, фармацевты, Совет. Я больше не могу. Там — армия. Там — наступление. Там решается судьба России. Я должен быть там. Искупать кровью позор тыла.

Он сказал это — и смотрел, как она смотрит. Проверял впечатление.

Лена смотрела.

Было уже темно. Свет погас — одиннадцать. Над улицей висели звёзды. Пахло пылью и тополиным пухом. Фёкла в доме молилась. Грушницкий стоял у калитки, тёмный, стройный, в портупее, — и Лена вдруг подумала: а вдруг его убьют?

Она не верила, что он уедет. Она помнила перевязь, которая была для красоты. Помнила гвоздь, который был ножом. Помнила Байрона на носу катера.

Но — а вдруг?

Вдруг — уедет. Вдруг — наступление. Вдруг — газы, штыковая, воронка, мёртвый немец, который смотрит. Вдруг — всё правда, и он сейчас уйдёт по тёмной улице, и она больше никогда…

Она шагнула к нему.

Сама.

Он не ожидал. На секунду растерялся — она увидела это в темноте, по тому, как он замер, — а потом обнял её. Шашка стукнула о калитку. Портупея скрипнула.

Это было не как в лесу.

В лесу он брал — по-офицерски, как берут крепость, — а она отвечала. Теперь брала она. Она сама нашла его губы. Сама обняла его за шею — обеими руками, крепко, — сама прижалась к нему всем телом, грудью, животом, бёдрами, сквозь лёгкую летнюю блузку, сквозь юбку, — к его гимнастёрке, к ремням, к пряжке портупеи, которая врезалась ей в живот и которой она не замечала.

Он задохнулся. Он не знал, что делать с такой — с этой, которая сама.

Потом — знал.

Его руки. По спине — вниз, по талии, по бёдрам. Крепко. Жадно. Потом — вверх. Под блузку. На голую кожу. На поясницу. Выше. По позвоночнику. До лопаток. Её кожа — горячая, влажная от жары, от ночи, от него.

Его губы — на её шее. Под ухом. На ключице. В вырезе блузки.

Его рука — на груди. Как в лесу.

И в лесу она остановила его. А теперь — нет.

Она не остановила.

Она стояла у калитки, прижатая спиной к шершавым доскам забора, в темноте, — и позволяла. Его руке на груди — сквозь блузку, сквозь шёлк. Потом — под шёлком. Его пальцам. Его ладони. Она слышала своё дыхание — частое, рваное, громкое, — и не узнавала его. Она слышала его дыхание — тоже. Где-то далеко, в Заисточье, стучала колотушка караульного. Где-то лаяла собака. Где-то пели.

Тело её было — не её. Тело её горело. Тело её выгибалось ему навстречу. Тело её хотело — она знала, чего оно хочет, она медичка, она знала всё, по-латыни, — и это знание ничуть не помогало. Её колени подгибались. Её руки — сами, не спрашивая её — стянули фуражку с его головы и вцепились в волосы. Короткие, жёсткие, мокрые от пота.

Ещё немного. Ещё минута. Ещё секунда — и…

В доме хлопнула дверь.

Сени. Громко, гулко. И голос Фёклы — в темноту, через двор:

— Барышня! Барышня Леночка! Вы где? Ночь на дворе! Отец не велел!

Лена вздрогнула. Отпрянула.

Грушницкий отступил на шаг. В темноте она видела его лицо — белое, растерянное, с открытым ртом. Фуражка валялась у его ног, в пыли. Портупея съехала. Гимнастёрка расстёгнута.

— Я… — сказал он. — Лена…

— Иду, Фёкла! — крикнула Лена в сторону дома. Голос был чужой, хриплый, срывающийся.

Она поправила блузку. Руки не слушались — не попадали в пуговицы.

— Езжайте, прапорщик, — сказала она тихо, не глядя на него. — Езжайте на фронт. Искупайте.

И ушла в дом.

Остановила её не гордость. Не она сама. Остановила её Фёкла. Хлопнувшая дверь в сенях.

Лена это знала. И от этого знания ей было страшно.

На фронт Грушницкий не поехал.

Она узнала это через неделю, от Шульца, который узнал от кого-то из тридцать девятого полка. Полк не отпустил, сказал Шульц. Командир полка сказал, что прапорщики нужны в тылу — гарнизон разлагается, офицеров не хватает. А ещё, говорят, у него рана открылась. На руке. Та самая.

Лена засмеялась. Громко, на весь коридор клиники.

Над ним. И над собой.

В Доме науки, в пятницу, она читала солдатам газету о наступлении.

Сводки. Прорыв. Пленные. Высоты. Читала — и солдаты слушали мрачно. Никто не хлопал. Никто не кричал «ура». Сидели, курили, смотрели в пол.

Рыжий усатый в первом ряду — тот самый, что плакал над Кузминым, — сказал, когда она дочитала:

— Наступление. — Помолчал. — Ну, наступили. А землю когда, барышня?

Зал молчал. Потом кто-то сзади сказал: «Во-во». Потом другой: «Землю — когда?» Потом загудели.

Лена сложила газету. Она не знала, что ответить. Она не знала, когда землю.

Рыжий усатый смотрел на неё. Не как в мае — не на губы, не на шею. В глаза. Тяжело, устало, по-крестьянски.

— Вы не знаете, — сказал он. — И они не знают. Никто не знает. — Он встал, надел папаху. — Пойду я, барышня. Спасибо за подснежники.

И ушёл. И за ним — половина зала.

В конце июня, вечером, у них снова был Яницкий.

Он пришёл к отцу — по делам Совета, — и Лена спустилась к ужину. Яницкий сидел за столом в своей шинели с оторванными погонами — он её не снимал никогда, ни в жару, ни в доме, будто без шинели переставал быть собой, — и говорил отцу:

— Наступление, Пётр Сергеевич, захлебнётся через неделю. Я фронт знаю. Я там два года. Солдаты не хотят. Они пошли — потому что Керенский плакал. А как немцы ударят — побегут. И тогда — всё. Временное правительство сгниёт к осени. Как падаль. Само. Нам и делать ничего не придётся. Только подобрать.

— Вы говорите о русской армии, — сказала Лена. — О русских солдатах. Которые умирают. Как о падали.

Яницкий повернулся к ней.

Он посмотрел на неё — так, как смотрел в апреле, при первой встрече: быстро, цепко, сверху вниз. Как на лошадь. Задержал взгляд на шее. На груди. На губах.

— С вами, мадемуазель, спорить приятно, — сказал он. И усмехнулся. — Вы горячая. Как ваша мать, говорят.

Лена замерла.

— Вы… знали маму?

— Нет, — сказал Яницкий. — Где мне. Я томский, мадемуазель, но мне тридцать. Я её не застал. — Он отхлебнул чаю. — Но в Томске о ней помнят. Старики. На Болоте. Я вырос на Болоте, мадемуазель. У Ушайки. — Он поставил стакан. — Про неё такое рассказывают… Легенды.

— Какие легенды?

Яницкий посмотрел на отца. Отец сидел неподвижно. Очень неподвижно.

— Разные, — сказал Яницкий. И усмехнулся снова. — Спросите при случае у кого-нибудь из стариков. На Болоте. Или у князя Нехлюдова. Он, говорят, многое помнит.

— Хватит, — сказал отец.

Тихо. Но так, что Яницкий замолчал.

Больше о матери за ужином не говорили.

4.7. Улица Льва Толстого

Двадцать третьего июня исполнительный комитет обсуждал переименование улиц.

Это было в зале городской думы, вечером, при свечах — электричество по случаю кризиса было отключено, — и публики набилось много: переименования волновали город больше, чем наступление. Предлагалось: Бочановскую улицу — в Петропавловскую. Нечаевскую — в Потанинскую, в честь Григория Николаевича, который был ещё жив и, говорили, смущён. Соляной переулок — в Макушинский. И — главное — Почтамтскую. Главную улицу Томска. Ту, по которой шли манифестации, похороны, Первомай. Ту, на которой стояли гостиницы, банки, редакции, магазин Второва.

Почтамтскую предлагали переименовать в улицу Льва Толстого.

Лена узнала об этом утром из газеты — и бросила газету на пол.

— Толстого! — сказала она. — Папа! Толстого!

Отец пожал плечами.

— Ну что ж. Великий писатель. Мировая величина. Почему бы и нет.

— Почему бы и нет?! — Лена задохнулась. — Улица, по которой маму гнали в кандалах! По которой её водили в полицию! На которой жил этот… этот князь! Улица — имени человека, который оклеветал её на весь мир! Который написал, что она… что она — глупая, тупая, покорная! Падшая! Что её надо было спасать! Улица имени клеветника!

Отец смотрел на неё долго.

— Толстой не знал её, Леночка, — сказал он наконец. — Он писал со слов князя.

— Тем хуже!

Она пошла на заседание.

Она села в третьем ряду, с тетрадью, — будто для протокола, хотя её никто не просил. Слушала. Говорили долго. Член исполкома от эсеров — за: «Толстой — совесть России». Член от меньшевиков — за, с оговорками: «Толстой — великий художник, но реакционный мыслитель». Член от большевиков — Яницкий — против: «Толстой — помещик и проповедник непротивления злу. Зачем нам улица имени непротивления? Мы и так достаточно не противились». В зале засмеялись.

А потом из публики встал старик.

Высокий. Очень высокий — выше всех в зале, хотя сутулился. Худой, костистый, с длинным, бледным, промытым лицом, с седой бородой, подстриженной коротко, по-английски. В толстовской блузе — серой, холщовой, подпоясанной ремешком, — но блуза была новая, хорошо скроенная, и ремешок — лакированный. Сапоги — мягкие, высокие, дорогие. В кармане блузы — книжечка в чёрном переплёте. Евангелие, догадалась Лена. Или «Круг чтения».

И руки.

Он поднял руку, прося слова, — и Лена увидела его руки. Белые. Длинные. Холёные. С отполированными ногтями. Руки, которые никогда в жизни не держали ни топора, ни плуга, ни скальпеля. Руки человека, который «опростился» двадцать лет назад и с тех пор каждое утро умывается холодной водой и полирует ногти.

«Руки белые. Оставил платок. Отдам бабам».

Лена узнала его раньше, чем председатель сказал:

— Слово имеет гражданин Нехлюдов. От партии народной свободы.

Кадет. Старый князь Нехлюдов, толстовец, отдавший землю мужикам, был членом конституционно-демократической партии. Лена чуть не засмеялась вслух.

Нехлюдов говорил долго. Голос у него был мягкий, красивый, проникновенный, с той особенной интонацией, с какой говорят люди, давно привыкшие, что их слушают со слезами. Он говорил о Толстом. О том, что знал его лично. Что был у него в Хамовниках, в девяносто девятом, и в Ясной Поляне, в девятьсот девятом, за год до смерти. Что Толстой — совесть России, и что новая, свободная Россия должна строиться на заветах Толстого: любви, непротивлении, опрощении, покаянии. Что улица имени Толстого — это не просто улица, это — знак. Знак того, что Россия избрала путь любви, а не насилия.

— Я сам, — сказал он, и голос его дрогнул, — я сам когда-то… Великий грех был на мне. Великий. И Лев Николаевич… его книга… она открыла мне глаза. Она меня — воскресила. Если бы не он…

Он не договорил. Утёр глаза.

В зале зааплодировали. Дамы в первых рядах достали платки.

Лена сидела в третьем ряду и смотрела на него. На его белые руки. На его промытое лицо. На его слёзы.

«Говорил о своих страданиях. Руки белые».

Вот он. Тот самый. Живой. Старый. Плачущий. Через двадцать восемь лет — всё тот же. Всё так же говорит о своих страданиях. Всё так же плачет на людях. Всё так же — воскрес.

Голосование отложили. Как потом выяснилось — навсегда. Почтамтская так и осталась Почтамтской.

После заседания Лена подошла к нему.

Он стоял в вестибюле думы, у колонны, окружённый дамами, которые благодарили его за речь. Он кланялся, улыбался, пожимал руки. Белые руки. Лена встала перед ним. Дамы расступились — что-то было в её лице.

— Князь Нехлюдов, — сказала она.

Он обернулся. С улыбкой. Вежливой, светской, благостной.

И увидел её лицо.

Улыбка застыла. Потом сползла. Лицо побелело — не постепенно, а сразу, как бумага. Он смотрел на неё — на глаза, на левый глаз, тот, что чуть косил, — и губы у него задрожали.

— Катюша? — сказал он шёпотом. — Катюша?..

— Её дочь, — сказала Лена.

Он схватился рукой за колонну.

Дамы зашептались. Кто-то спросил: «Князю дурно?» Кто-то побежал за водой.

— Дочь… — повторил он. — Дочь. Боже мой. Боже мой. Я знал… я слышал… что у неё… что она вышла… за студента… Трофимов… Я не знал, что… — Он смотрел на неё и не мог оторвать глаз. Слёзы текли по его лицу, по седой бороде. — Вы так похожи. Боже мой. Вы так похожи. Глаза. Глаз. Это её глаз. Катюша… Как она? Где она? Она жива?

— Она умерла, — сказала Лена. — В прошлом году. На каторге. От чахотки.

Он закрыл глаза.

— Господи, — сказал он. — Господи, помилуй. Господи… Я не знал. Я не знал. Если бы я знал… Я бы… я бы поехал… Я бы…

— Вы бы послали доктора, — сказала Лена. — Лучшего. Сами — не смогли бы. Вам было бы тягостно.

Он открыл глаза. Посмотрел на неё — непонимающе.

Она сама не знала, откуда взяла эти слова. Они пришли сами. Из тетради? Нет, в тетради такого не было. Откуда-то ещё. Из легенды. Из отцовского молчания. Из воздуха.

— Дитя, — сказал Нехлюдов. Он протянул к ней руку — белую, дрожащую. — Дитя моё. Я… я так виноват перед ней. Я погубил её. Я знаю. Я всю жизнь… всю жизнь каялся. Каждый день. Каждую ночь. Я молился за неё. Лев Николаевич… он написал… он написал, чтобы мир знал, как я… Она бы простила. Я знаю. Она простила. Она мне сказала тогда, в Томске, в остроге… Она бы простила, если бы…

Лена отступила на шаг. Его рука повисла в воздухе.

— Его нельзя простить, — сказала Лена, — потому что ему нечего прощать. Он не виноват. Он такой. Таких можно только судить.

Нехлюдов замер с протянутой рукой.

Он не узнал этих слов. Он не мог их узнать. Они были написаны в декабре девяностого года, при лампе, в избе у болота, неровным почерком, после того, как он уехал в своих санях с медвежьей полостью. Он их никогда не читал.

Но он понял.

— Вы… — сказал он. — Вы так меня ненавидите?

— Я вас презираю, — сказала Лена. — Вы оклеветали её. Вы рассказали графу, что она была… — Она запнулась. — Что она была тупая. Покорная. Падшая. Что вы её — спасали. Что вы — светлый, а она — в грязи. Вы положили её в грязь, чтобы самому стоять в белом. Чтобы плакать. Вот как сейчас.

Нехлюдов смотрел на неё. Долго. И в его промытых, светлых, мокрых глазах было что-то, чего Лена не понимала. Не обида. Не стыд. Растерянность. Глубокая, старческая, жалкая растерянность.

— Оклеветал? — сказал он тихо. — Дитя моё… Я… Она… Это было не… Она была…

Он не договорил.

И тут сзади, из толпы, раздался смешок.

Яницкий. В своей шинели с оторванными погонами. Он стоял у дверей, прислонившись к косяку, и смотрел на них с той самой усмешкой, с какой смотрел в апреле на отца.

— Что ж вы, князь, — сказал он громко, на весь вестибюль. — Расскажите барышне. Где вы её мамашу нашли. В девяностом-то году. На Болоте. Расскажите. Она хочет знать.

Нехлюдов побелел ещё больше. Хотя это казалось невозможным.

— Я… — сказал он. — Это… Она… Она была невинна! Невинна! Её осудили невинно! Это была ошибка! Присяжные забыли… Это я… я… я виноват, что… А потом — потом она… — Он задыхался. — Я хотел жениться! Я предлагал! Она отказала! Она ушла к Симонсону! А потом, когда Симонсон… когда она… в городе… Я приходил! Я был там! Я пытался… Я…

Он замолчал. Схватился за грудь.

Дамы подхватили его под руки. Кто-то нёс воду. Кто-то кричал: «Доктора!»

Лена стояла и смотрела.

Она не верила ему. Ни одному слову. «Я хотел жениться» — это было в романе. «Она отказала» — это было в романе. «Она ушла к Симонсону» — это было в романе. Он повторял роман. Свой роман. Графский. Ту самую сказку, которую он когда-то рассказал Толстому, — и теперь, через двадцать восемь лет, сам в неё верил. А «в городе», «я приходил», «я был там» — это он путался. Старик. Сбивался. Не мог вспомнить, что выдумал, а что было.

А Яницкий — Яницкий просто хотел позлить. Отца. Её. Князя. Всех. Он был такой.

Она так и подумала.

И пошла к выходу. Мимо Яницкого, который поклонился ей с усмешкой. Мимо дам. Мимо колонн. Не оборачиваясь.

Как мама — подумала она. Как мама шла от него через тюремный двор.

Она не знала, откуда это знает. Этого не было в тетради.

Через три дня служащие книжного магазина Макушина объявили забастовку.

Пётр Иванович Макушин — восьмидесятилетний, седой, крепкий, — основал в Томске первый книжный магазин в семьдесят третьем году, первую публичную библиотеку, первую типографию, Общество попечения о народном образовании, Дом науки. Тридцать пять лет — под надзором полиции. За «вредное направление». За книги, которые продавал. За газету, которую печатал. За ссыльных, которым помогал. Его знала вся Сибирь. Мать Лены, говорил отец, покупала у него книги ещё в девяностых.

Теперь его приказчики требовали шестичасового рабочего дня. Оклада не менее сорока рублей для новых сотрудников. Половины жалованья — семьям призванных на войну.

Макушин отказал. Почти во всём.

— Я тридцать пять лет — под надзором! — говорил он, стоя на крыльце магазина, перед пикетом из шести молодых приказчиков с плакатом «Долой эксплуататора!». — Тридцать пять лет за народ! Меня жандармы обыскивали! Меня в Иркутск высылали! А теперь — народ мне бойкот?! Это — я эксплуататор?! Я?!

Приказчики молчали. Один, молоденький, с прыщами, сказал:

— Вы, Пётр Иванович, тридцать пять лет за народ. А мы — по двенадцать часов за прилавком. За двадцать пять рублей.

Макушин побагровел и ушёл в магазин.

Приказчики принесли в «Сибирскую жизнь» призыв к бойкоту. Адрианов — редактор, старый друг Макушина, областник, — отказался печатать.

Отец был на стороне приказчиков.

— Это классовый конфликт, — сказал он. — Чистый. Хрестоматийный. Макушин — прогрессивный буржуа, просветитель, благодетель, — но он хозяин. А они — наёмные работники. И когда дело доходит до прибавочной стоимости — просветитель становится эксплуататором. Это закон.

Лена пошла к Макушину в тот же день. Через пикет.

Ей нужны были книги — новый атлас Тестю, учебник фармакологии Кравкова, — и она прошла мимо шестерых приказчиков с плакатом, не глядя на них, и вошла в магазин, и купила, и заплатила, — много, золотом, обменянным на кредитки. И вышла. И прыщавый приказчик у дверей сказал ей вслед: «Барышня — штрейкбрехер», — так же, как рыжий провизор у аптеки. Лена не обернулась.