Доктор Живая

Он не обещал. Но он встал сразу.

Они пошли в бор. Вдоль обрыва, по тропинке, между сосен. Костёр, голоса, гитара — остались позади, всё тише, тише, пока не стали совсем не слышны. Стало тихо. Только ветер в верхушках сосен — далёкий, ровный шум, как море. Только кукушка где-то. Только их шаги по мху.

На краю обрыва лежала сосна. Старая, поваленная бурей, с вывороченным корнем — огромным, в рост человека, в земле и камнях. Ствол лежал над обрывом, и с него было видно всю реку — внизу, далеко, широкую, сверкающую, с белым катером на ней, крошечным, как игрушка. И заречье — луга, леса, синюю даль до горизонта.

Лена встала у сосны. Положила руку на ствол — тёплый, шершавый, пахнущий смолой.

— Красиво, — сказала она.

Грушницкий не ответил. Он стоял сзади. Близко. Она чувствовала его дыхание на шее, под шляпой.

Потом он взял её за плечи. Повернул к себе.

И поцеловал.

Не спросив. Не помедлив. Не так, как Великопольский — вопросом, неловко, с паузой у самых губ. Сразу. По-офицерски. Как берут крепость. Его губы были твёрдые, горячие, жадные. Его усы кололись. От него пахло табаком, одеколоном и чем-то ещё — мужским, тёплым, звериным.

Лена замерла. На секунду.

А потом — ответила.

Она не решала этого. Это случилось само. Её губы раскрылись. Её руки, которые сначала упёрлись ему в грудь, — разжались и легли ему на плечи. На шинель. Шинель соскользнула с его плеч и упала в мох. Под ней была гимнастёрка, тёплая, и под гимнастёркой — твёрдое, мускулистое плечо.

Шляпа слетела с её головы и повисла на ленте за спиной.

Он целовал её. Губы. Уголок рта. Подбородок. Потом — шею. Под ухом. Там, где бьётся пульс. Она запрокинула голову — сама, не думая, — открывая ему горло. Его губы шли вниз по шее, к ключице, к синему воротнику матроски. Его усы щекотали кожу, и от этой щекотки по всему телу, от затылка до пяток, побежали мурашки.

Его рука — та, что была на перевязи, вдруг оказалась вовсе не больной — легла ей на талию. Потом на спину. Потом скользнула вниз, под матроску, под край белой полотняной блузы — к коже. К голой коже. На пояснице. Тёплая, сильная, шершавая ладонь. И медленно пошла вверх. По позвоночнику. Позвонок за позвонком. До лопаток. До застёжки.

Лена задохнулась.

Внутри неё было то же, что на Пасху, у церковного костра, — но сильнее. Во сто раз. Тяжёлый жар внизу живота, разливающийся вниз, в бёдра, и вверх, в грудь. Колени — ватные; если бы он отпустил её, она бы упала. Дыхание — частое, рваное, через рот. Кожа под его ладонью горела. Грудь под шёлком — налилась, отяжелела, и соски стали твёрдыми, и она чувствовала их под розовым шёлком, под полотном, — и знала, что если он…

Он знал тоже.

Его другая рука — здоровая — легла ей на грудь. Поверх матроски. Накрыла ладонью. Сжала. Медленно, уверенно, по-хозяйски.

И тогда Лена остановила его.

Она сама не знала, откуда это взялось. Это было — как на операции, когда профессор Мыш вдруг говорил «стоп» и все замирали. Холодно. Ясно. Изнутри.

Она взяла его руку — ту, что была на груди, — за запястье. Отвела. Спокойно. Вторую — ту, что была на спине, — тоже. Отступила на шаг. К сосне. Спиной к стволу.

Поправила матроску. Поправила галстук-бант. Подняла с плеч шляпу, надела, завязала ленту под подбородком.

Грушницкий стоял перед ней. Красный. Растерянный. С расстегнувшимся воротом гимнастёрки. С тяжёлым дыханием. С глазами, в которых больше не было ни грусти, ни насмешки, ни Байрона. Только — голод. И недоумение.

— Это рефлекс, прапорщик, — сказала Лена. Ровным голосом. Голосом, которым говорила в анатомичке: «вот лучевой нерв». — Безусловный. Спинальный. Он проходит.

И пошла назад, к костру, по тропинке, между сосен. Не оборачиваясь. Поправляя на ходу волосы.

Она шла, и колени у неё ещё дрожали, и сердце ещё колотилось, и кожа на спине, там, где была его ладонь, ещё горела. Но она шла прямо. И ей было — хорошо. Не от поцелуя. От другого.

Она остановила его. Сама. Когда захотела.

Она могла его не останавливать. Она знала это. Её тело хотело, чтобы она не останавливала. Её тело кричало. Но решила — она. Не он. Не тело. Она.

Это была власть. Не та, что от денег — над вдовой, над приказчицей. Другая. Своя. Из неё самой. Из её тела. Из того, что её тело хотят — а она решает, давать или нет.

Она не знала тогда, что точно так же, двадцать семь лет назад, другая женщина, в другом лесу, над другой рекой, вышла из воды под черёмухой, не прикрываясь, на глазах у мальчишки в кустах, и не позвала его, и пошла прочь, и думала: тело — оружие. Голод не надо утолять. Голод надо беречь.

Она этого не знала. Это было не в тетради. Это было в другой книге, которую никто не прочтёт.

У костра Великопольский поднял голову и посмотрел на неё. На её лицо. На шляпу, завязанную криво. На помятый воротник матроски. На губы.

Потом посмотрел на тропинку — откуда минуту спустя вышел Грушницкий. В шинели, накинутой кое-как. С пустой перевязью на шее — руку он забыл в неё вдеть.

Великопольский всё понял. Он закрыл книжку Блока и положил её в карман. И больше не открывал.

Обратно ехали на последнем катере. Великопольский сидел на корме один, на бухте каната, спиной ко всем, и смотрел на кильватерную струю. Зина и Муся пели. Корнилов играл. Шульц спал, обняв аптечку.

Грушницкий стоял у борта рядом с Леной. Не на носу — рядом. Молчал.

На пристани, в Томске, уже в сумерках, когда все выходили, толкаясь, на сходни, — он подал ей руку. И она взяла его под руку. При всех. Под фонарём. И пошла с ним по пристани, по набережной, мимо Великопольского, который стоял у сходней с пустыми корзинами и смотрел им вслед.

Она не знала, зачем это сделала. Назло? Нет. Ей было не назло. Ей было — интересно. Что будет, если.

Ночью, в мезонине, она раскрыла рабочую тетрадь. Ту, где был записан пульс 96 после первого поцелуя у милицейского костра.

Подумала. Записала:

«Басандайка. Пульс не мерила. Не до того было».

И не подчеркнула.

Потом положила в мамину синюю папку, к прострелам, сорванную в бору медуницу. Синюю, лиловую и розовую на одном стебле. Цветок, который меняет цвет.

3.6. Письмо вернулось

Тридцать первого мая в «Сибирской жизни» была статья профессора Аносова.

Называлась она «Дома новы, но предрассудки стары». Профессор, юрист, человек язвительный, писал, что на томской почтово-телеграфной конторе по-прежнему вскрывают письма. Что в марте объявили свободу переписки, разогнали «чёрный кабинет», — а цензоры остались. Те же самые люди. За теми же столами. С теми же паяльными лампами для сургуча. Только теперь вскрывают письма не по приказу жандармского управления, а «по привычке» и «на всякий случай». И что если спросить их, зачем, они отвечают: «а как же иначе? А вдруг там что?»

Отец прочёл статью вслух и смеялся.

— Вот она, надстройка! — говорил он. — Вот! Базис поменялся — царя нет. А надстройка — сидит. Чиновник сидит за тем же столом и делает то же самое. Он не может иначе. Он не умеет иначе. Ему надо кого-нибудь вскрывать. Маркс писал…

Лена не слушала. Она смотрела в окно.

В окно было видно, как по улице идёт почтальон. Старый, в форменной фуражке, с кожаной сумкой через плечо. Он шёл медленно, хромая, и остановился у их калитки.

Фёкла принесла письмо через минуту.

— Барышне, — сказала она. — Вам. Странное какое-то. Всё в штемпелях.

Лена взяла конверт.

И узнала.

Свой. Свой почерк. Свой конверт — серый, дешёвый, из пачки, что купила в феврале в писчебумажной лавке у Макушина. Свой адрес, своим аккуратным, мелким, медицинским почерком: «Забайкальская область, Нерчинская каторга, Мальцевская женская тюрьма. Политической каторжанке Трофимовой Екатерине Михайловне».

А на конверте — штемпели. Много. Наползающие друг на друга, разноцветные, разномастные. «Томск. 24.II.17». «Иркутск». «Чита». «Нерчинск». «Акатуй». Фиолетовый, расплывшийся: «Вскрыто военной цензурой». Синий, прямоугольный: «Просмотрено». И поперёк всего — фиолетовым химическим карандашом, чужим, канцелярским, торопливым почерком:

«Адресат выбыл за смертью».

И ниже — совсем свежий, чёткий, красный штемпель, новый, мартовский, с аккуратно, ножом, вырезанной из клише короной над двуглавым орлом:

«Возвратить отправителю».

Лена стояла в столовой с конвертом в руках.

Отец замолчал. Он увидел её лицо — и замолчал.

— Леночка…

Она не ответила. Она поднялась в мезонин. Закрыла дверь. Села к столу. Положила конверт перед собой, на клеёнку, рядом с «Ундервудом».

Конверт был вскрыт. Аккуратно, по краю, ножом, — и заклеен снова, полоской казённой бумаги с надписью «Вскрыто». Кто-то читал. Где-то — в Чите? в Акатуе? — какой-то цензор, за каким-то столом, при какой-то лампе, вскрыл её письмо к мёртвой матери. И прочёл. «Мама. Мне сегодня девятнадцать. Я здорова. Режу». И проверил, нет ли там чего. И заклеил. И отправил дальше. И письмо ехало дальше — к матери, которой не было уже восемь месяцев.

Лена разорвала полоску «Вскрыто».

Внутри было её письмо. Её строчки. Февральские, ровные, спокойные.

«Мама. Мне сегодня девятнадцать. Я здорова. Режу. Сегодня был локтевой сустав, и я нашла лучевой нерв лучше всех на курсе. Папа подарил свой “Анти-Дюринг”. Фёкла испекла пирог. Мадамка доится. Учусь. Жду. Твоя Лена».

Жду.

Она перечитала это слово несколько раз.

А в конверте, на дне, лежал прострел.

Сухой. Сиреневый. Мохнатый. Сплющенный. Сорванный прошлой весной в Университетской роще. Он проехал в этом конверте до Забайкалья — пять тысяч вёрст, через Иркутск, через Байкал, через Читу, в почтовых вагонах, в сумках, в мешках, через руки цензоров, — и обратно. Десять тысяч вёрст. Три месяца. И не рассыпался.

Лена взяла его на ладонь. Осторожно, кончиками пальцев.

«Его нельзя трогать руками, рассыплется. Смотри через стекло».

Она встала, сняла с верхней полки мамину синюю папку. Ту, на которой крупным, твёрдым маминым почерком было написано: «Pulsatilla». Развязала тесёмки. Раскрыла.

Там, на пожелтевшем листе, под тонкой папиросной бумагой, лежал другой прострел. Мамин. Совсем тёмный, почти бурый, ломкий, как старая бумага, с облетевшими почти лепестками, — но всё ещё прострел. Под ним — карандашом, неровно, тем почерком, каким были написаны первые страницы кафтанской тетради:

«Сон трава. Кафтан. Апр. 1889. Первый».

Лена положила рядом свой. На соседний лист. Подложила папиросную бумагу. Подписала — своим почерком, мелко, аккуратно:

«Pulsatilla patens. Томск, Университетская роща. Апр. 1916. Был в Мальцевской. Вернулся».

Два прострела. Мамин и её. Двадцать семь лет между ними. Один — сорванный в ссылке, у болота, девятнадцатилетней поселенкой, которая едва умела писать. Другой — сорванный в университетской роще девятнадцатилетней студенткой, которая писала лучше всех на курсе. Один — пролежал в папке двадцать восемь лет. Другой — съездил к той, первой, и не застал.

Она закрыла папку. Завязала тесёмки. Поставила на полку.

Потом села за «Ундервуд».

Было уже поздно. Отец внизу не ходил — спал, или делал вид, что спит. Фёкла молилась. За окном, в сиреневой майской ночи, пахло черёмухой, и где-то на Болоте пели под гармошку.

Лена достала из ниши за медведями сложенный вчетверо лист. Тот, что спрятала туда в начале мая, после первого вечера в Доме науки. Развернула.

На нём была одна строка, отпечатанная одним пальцем, криво, с пропуском и с опечаткой — «бойся» было набрано через «я» и «а», и одна буква съехала вверх:

«Не верь, не бойсяа, отомсти».

Она посмотрела на неё. Потом заправила в каретку чистый лист. Положила пальцы на клавиши. Все десять. Как учила Анна Григорьевна. Не глядя на буквы.

И напечатала.

Быстро. Ровно. Без ошибки.

«Не верь, не бойся, отомсти».

Колокольчик звякнул. Каретка вернулась.

«Не верь, не бойся, отомсти».

И снова. И снова. Строка за строкой. Пока не кончился лист.

Буквы были чёрные, чёткие, ровные, одинаковые. Каждая «т» — как все «т». Каждая «м» — как все «м». Совсем не похожие на те, бурые, рваные, огромные, наползающие одна на другую, — последние мамины буквы, написанные в темноте, на нарах, кровью или чем-то бурым, из последних сил. Машинка делала любые слова одинаково красивыми. Любые. И «не бойся», и «отомсти». И «Жду», и «Адресат выбыл за смертью».

Лена вынула лист из каретки. Сложила. Положила в нишу. К золоту. К тетради. К венчику.

И долго сидела в темноте.

В мае семнадцатого года вся Россия знала, как надо жить.

Знал Керенский: воевать до победы. Знал Ленин: всю власть Советам. Знал Чернов: землю — крестьянам, но через Учредительное собрание. Знал йог Гольцшмидт: сбросить одежду и питаться солнцем. Знала Бочкарёва: остричься и взять винтовку. Знал профессор Трофимов: жизнь есть способ существования белковых тел, а история сделает сама. Знала Марья Павловна: земля и воля. Знали солдаты, сталкивающие старух с тротуаров: пусть уступают. Знали цензоры на почте: а вдруг там что.

Все знали, как надо жить. Никто не знал, что делать.

А Лена Трофимова, девятнадцати лет, студентка второго курса медицинского факультета, знала только одно: что у неё есть тело, которое хотят, и есть сила, чтобы не дать. И есть золото в стене. И есть приказ, отпечатанный на машинке. И нет матери.

Ей казалось, что этого достаточно.

Где-то на Болоте под гармошку пели «Марсельезу». Черёмуха цвела. Ночь была светлая, сиреневая, короткая. Через три часа должно было взойти солнце.

Конец третьей главы.

Глава 4. Облава

— Надень-ка, брат Елдырин, на меня пальто… Что-то ветром подуло… Знобит…

А. П. Чехов, «Хамелеон»

Не могу молчать!

Л. Н. Толстой

4.1. Облава

Военное положение объявили в два часа ночи на третье июня. Никто в городе об этом не знал, кроме тех, кто его объявлял.

Лена дежурила в госпитальной хирургической клинике. Дежурства студентам давали по очереди — ночные, тягучие, скучные: обход в полночь, обход в четыре, градусники, судна, стоны в палатах, сонная сестра милосердия за столиком в коридоре, тиканье часов. Летом ночи были короткие и светлые; в два часа ещё не стемнело до конца, а в три уже начинало светать, и за окнами клиники, над Университетской рощей, небо было зелёное, бледное, как стекло аптечной склянки.

В начале третьего она услышала выстрелы.

Сначала далеко — где-то за Ушайкой, на Болоте. Хлопок. Ещё один. Потом — серия, частая, сухая, как треск сучьев в костре. Потом — тишина. Потом — снова, уже в другой стороне, ближе к казармам, к Солдатской улице. И там уже стреляли по-настоящему: долго, густо, с перерывами, — и в перерывах кто-то кричал.

Сестра милосердия за столиком проснулась и перекрестилась.

— Опять, — сказала она. — Опять, Господи. Как в пятом году.

Лена не знала, как было в пятом году. Ей было семь. Она помнила только, что отец не приходил домой двое суток и вернулся с руками, пахнущими горелым.

В три часа во двор клиники въехала первая телега.

Город, как потом писала «Сибирская жизнь», решил одним ударом очистить себя от амнистированных уголовников, которые с марта хозяйничали в Томске: грабили лавки, резали лавочников, вымогали деньги у обывателей, держали притоны на Болоте и на Обрубе. Многие из них, выйдя из тюрем, записались в полки гарнизона — получили шинель, паёк, винтовку и казарму, где их никто не искал. Облаву готовили втайне. Ночью, в три часа, войска и милиция одновременно ударили по притонам и по казармам.

Притонами занималась милиция. Начальник районной милиции, Елисей Петрович Очумелов, лично возглавлял операцию на Болоте.

Он ворвался в номера «Нижний Новгород» на Обрубе — с револьвером в руке, в фуражке с красной кокардой, в сопровождении десятка милиционеров и неизменного Елдырина, — и закричал с порога: «Руки вверх! Именем революции!» Из номеров полезли люди в исподнем, бабы, пьяные, полуголые. Один — толстый, лысый, в одной рубахе — увидел Очумелова и вдруг обрадовался:

— Елисей Петрович! Голубчик! Да ты ли это? А помнишь, ты у меня в Великий пост осетринку брал? Свежую, с икрой! Для супруги!

Очумелов побагровел.

— Не знаю я тебя! — закричал он. — Не знаю и знать не хочу! Взять его! Елдырин, в кандалы!

— Кандалов, Елисей Петрович, нету, — сказал Елдырин, почесав затылок. — Отменили кандалы. Ещё в марте. Свобода.

— Ну так… так верёвкой его! Верёвкой! Революционной!

И толстого увели, связав ему руки бельевой верёвкой, снятой тут же, во дворе, с рогулек.

Но это было на Болоте. А в казармах было хуже.

В казармах тридцать восьмого Сибирского запасного полка, в четырнадцатой роте, уголовные встретили облаву огнём. У них было оружие — винтовки, которые им выдал полк, и револьверы, которые они принесли с собой. Перестрелка шла сорок минут. Потом казарму взяли штурмом. Восемнадцать убитых. В шестой роте двадцать пятого полка — ещё трое. Раненых — никто не считал.

Их везли в клиники до утра.

Лена работала, не замечая времени.

Она потом не могла вспомнить эту ночь по порядку. Только куски. Как вспышки магния — так, говорил отец, фотографировали в девяностых годах: вспышка, и всё замирает, белое, резкое, и потом темнота.

Вспышка: солдат на носилках, совсем молодой, с огромными испуганными глазами, — держится обеими руками за живот, и между пальцами течёт тёмное.

Вспышка: другой, бородатый, без сознания, — у него снесена половина челюсти, и в ране видны зубы, белые, как в анатомическом атласе.

Вспышка: Шульц, сын аптекаря, в коридоре, прислонившись лбом к стене, — его рвёт, долго, мучительно, на пол.

Вспышка: профессор Мыш в окровавленном фартуке, с засученными рукавами, кричит: «Трофимова! Крючки! Быстро!»

Вспышка: она держит крючки. Раскрытая брюшная полость. Пуля прошла насквозь — через тонкий кишечник, в нескольких местах, и через брыжейку. Кровь. Много крови. Тёмная, густая, она заливает операционное поле быстрее, чем Мыш успевает тампонировать.

Вспышка: студент-милиционер с белой повязкой на рукаве — той самой, мартовской, — с пулей в бедре, улыбается бледными губами и говорит: «Ничего, сестрица. Ничего. Зато мы их взяли».

Её первый — тот, которого ей дали самой, без профессора, потому что профессор был занят, а раненых было больше, чем рук, — был солдат. Молодой. С пулей в животе. Тот самый, первый, с испуганными глазами. Она промыла рану, наложила повязку, ввела морфий, — шприц дрожал в руке, и она приказала руке не дрожать, и рука послушалась. Хирурга ему не досталось. Хирурги были все заняты. «Перитонит, — сказал Мыш, мельком, проходя. — Безнадёжен. Обезболь и не трать время».

Она не послушалась. Она сидела с ним. Держала за руку. Он не говорил ничего — только смотрел на неё испуганными глазами и иногда шевелил губами, будто хотел что-то сказать и не мог. Руки у него были большие, шершавые, тёмные, с въевшейся в трещины землёй.

Он умер в шестом часу утра. Тихо. Просто перестал смотреть.

Она не знала, как его зовут.

Документов при нём не было. Шинель — полковая. Был ли он уголовный, записавшийся в полк, чтобы прятаться, — или солдат, честный, который просто оказался в той казарме, в той роте, в ту ночь? Никто не знал. Никто не спрашивал. Его унесли в покойницкую вместе с другими.

В седьмом часу пришёл Грушницкий.

Он участвовал в облаве — командовал взводом тридцать девятого полка, который брал казармы тридцать восьмого. Пришёл в клинику, как он сказал сестре милосердия, «показать рану». Рана была на щеке: длинная царапина, неглубокая, от виска к скуле, — задел, видно, гвоздь или щепу, когда лез через забор.

Лена промыла её. Йодом. Он морщился — красиво, сдержанно, мужественно, как на картинке.

— Мы брали их штурмом, мадемуазель Трофимова, — говорил он, пока она мазала. — Как германские окопы. Ползком. Под огнём. Они стреляли из окон. Я первым вошёл в казарму. С револьвером. Один из них — огромный, бородатый, с ножом — бросился на меня…

Он рассказывал. Сёстры милосердия, санитары, легкораненые в коридоре — слушали. Он видел, что слушают. Он рассказывал для них.

Лена смотрела на царапину и думала: гвоздь. Это гвоздь. Не нож.

И думала: а может, и нож. Может, правда. Откуда мне знать.

И не могла решить, презирает она его или нет. Он был смешон. Он был красив. Он был жив. А тот — с шершавыми руками — нет.

На рассвете она вышла на крыльцо клиники.

В халате, в крови — на подоле, на рукавах, на груди. Руки она отмыла, а халат — нет. Солнце вставало над Университетской рощей, розовое, огромное, и в роще пели птицы, будто ничего не случилось. Пахло черёмухой — последней, отцветающей. И карболкой. И кровью.

Она достала из кармана халата рабочую тетрадь. Записала, стоя, на колене:

«3 июня. Ночь. Огнестрельных — 31. Умерли — 7. Мой — один. Мужчина, ~22 л. Перитонит. Узнать имя».

Подчеркнула: «Узнать имя».

Она так и не узнала.

4.2. Салют

Похороны были седьмого июня.

Город хоронил солдат, погибших при облаве, — тех, кого признали солдатами. Их отпевали в гарнизонной церкви, а потом везли на кладбище через весь город, на лафетах, под красными флагами, с оркестром. За гробами шёл гарнизон — несколько тысяч человек, — и милиция, и студенты с белыми повязками, и Комитет, и Совет, и просто горожане. На Новособорной площади, той самой, что в марте стала площадью Революции, остановились. На той самой трибуне, где десятого марта стояли политические и где Марья Павловна плакала от счастья, теперь стояли ораторы и говорили речи.

Лена стояла в толпе и слушала.

Говорили о «героях, павших за порядок и свободу». О «гидре контрреволюции», которая «воспользовалась амнистией». О том, что «революция должна уметь защищаться». О «последних язвах старого режима». Говорил представитель Комитета — сдержанно, с цифрами. Говорил представитель Совета солдатских депутатов — горячо, со слезой. Говорил Очумелов — от милиции, — громко, раскатисто, размахивая фуражкой: «Мы, граждане, мы — милиция свободного народа — не допустим!..»

Хор пел «Вы жертвою пали».

Тот же хор, та же песня, что на гражданской панихиде десятого марта. Тогда — по жертвам царизма. Теперь — по жертвам облавы. По солдатам, убитым уголовными. И по уголовным, убитым солдатами, — потому что, как шептали в толпе, в гробах лежали не только солдаты. Кого признали солдатами, а кого нет, — решали наспех, в покойницкой, по шинели. У кого шинель — тот солдат. У кого шинели нет — того в общую яму, без музыки. А шинели были у всех.

Различить было нельзя. Хоронили всех вместе. Под одну музыку.

Лена смотрела на гробы — простые, сосновые, некрашеные, на лафетах, под кумачом, — и думала: в котором из них — мой? С шершавыми руками. Может быть, в этом. Может быть, его не признали солдатом, и он в яме. Без музыки.

Потом был салют. Взвод солдат поднял винтовки и дал залп в воздух. Потом второй. Потом третий. Голуби взлетели с собора. Лошади дёрнулись. Какая-то баба в толпе закричала.

В тот же день, вечером, отменили военное положение.

А на следующее утро в «Сибирской жизни» появилось объявление: «Фотографическое ателье "Модерн". Продаются снимки похорон жертв 3 июня. Виды процессии, гробов, трибуны, салюта. Цена — 50 коп. за кабинетный формат. Почтамтская, 12».

Отец прочёл объявление вслух за завтраком и долго молчал.

— Пятьдесят копеек, — сказал он наконец. — Кабинетный формат. На память. Повесить над диваном.

Лена молчала тоже.

Профессор Аносов на той же неделе напечатал в газете статью о преступности. Он писал, что главная причина — разгром тюрем в первые дни революции и амнистия, которая выпустила на волю «несколько десятков тысяч» преступников по всей России. Что милиция — студенческая, солдатская, наспех сколоченная — с ними не справляется. Что городу нужна самоохрана. Что обыватели должны сами охранять свои дома.

Обыватели прочли и наняли сторожей.

В Заисточье — жители скинулись и наняли ночных караульных. Старики, инвалиды, отставные солдаты — с колотушками, как в старину, и со свистками, как у городовых. Ходили от темноты до шести утра. Колотушкой стучали, когда пожар. В свисток свистели, когда воры. По ночам теперь над Заисточьем стучало и свистело, и Фёкла говорила, что это как при царе Горохе, только хуже.

А в Шумихинском переулке, в ночь на тридцать первое мая, патруль поймал двух конокрадов. Одного солдат застрелил на месте. Другого избили до полусмерти — прикладами, сапогами, кольями, всем переулком, — и он умер в клинике через два дня. Лена видела его. У него не осталось ни одной целой кости в лице.

Самосуд, писала газета. Самосуд — позор свободной России.

На следующую ночь в Шумихинском переулке поймали ещё одного. С ним поступили так же.