Доктор Живая

Он и сам шёл. С большевиками.

Утром он долго стоял перед зеркалом в прихожей — Лена видела из-за двери — и прикалывал к лацкану сюртука красный бант. Прикалывал, снимал, перекалывал. Бант был маленький, аккуратный, из шёлковой ленты, — Фёкла сшила, ворча и крестясь. Потом отец надел очки, посмотрел на себя в зеркало, вздохнул и пошёл. Лена поняла: он впервые идёт открыто. Двадцать лет — тайком, с пачками в чулане, с поздними гостями, с двумя обысками. А теперь — в сюртуке, с бантом, по Почтамтской.

В одиннадцать ударила пушка.

Шествие начиналось с Миллионной и шло через Базарный мост, по Почтамтской вверх, к Соборной площади — которую уже все звали площадью Революции, — потом по Садовой, на площадь старых лагерей, где был назначен митинг. Колонны выстраивались с утра. Порядок их печатали в газете: впереди — рабочие железной дороги, потом мукомолы, кожевенники, пимокаты, печатники, служащие, учащиеся, военнопленные, мусульмане, полки гарнизона.

Лена шла с медиками.

Университет был закрыт, но медики шли — под белым флагом с красным крестом, который где-то раздобыли студенты, наверное, в лазарете. Шли курсами. Первокурсники, второкурсники, старшие. Бородатый шестикурсник из Каинского уезда. Шульц — сзади, отдельно, будто его не видели. Великопольский — рядом с Леной.

На Лене было новое весеннее пальто. Цвета сливок. То самое, с восковой дамы в витрине Второва, — то есть не то самое, но такое же. Она купила его на прошлой неделе, на третий червонец. Лёгкое, светлое, приталенное, с большими пуговицами, обтянутыми той же тканью, с высоким воротником. И шляпку — маленькую, тёмно-синюю, с короткой вуалькой. И перчатки, белые, лайковые. И ботинки, на шнуровке, высокие, на маленьком каблуке.

Отец, когда увидел её утром в прихожей, только поднял брови: «Леночка, какая ты нарядная». И всё. Не спросил.

Лена видела, как на неё смотрят.

Она видела это всю дорогу. От Миллионной до Базарного моста. По Почтамтской. Она шла в колонне медиков, в своём пальто цвета сливок, единственная светлая фигура среди серых шинелей и тёмных студенческих тужурок, — и на неё смотрели. С тротуаров. Из окон. Из соседних колонн. Солдаты смотрели — открыто, весело, с присвистом. Студенты-техники смотрели — исподлобья. Офицер на коне, проезжавший вдоль колонн, задержал взгляд и чуть придержал лошадь.

Великопольский держал её за руку. Всю дорогу. Его рука была большая, горячая, влажная, в шерстяной перчатке. Лена позволяла. Ей было приятно — его рука. Но она смотрела не на него. Она смотрела на тех, кто смотрел на неё.

И это было — новое.

Месяц назад она шла по Почтамтской в курсистском, с белой повязкой, и никто на неё не смотрел, и она не замечала, что никто не смотрит. Теперь — замечала. Каждый взгляд. Каждый поворот головы. Каждый присвист. И каждый — отзывался в ней. Где-то под пальто, под муслиновой блузкой, под шёлком — тёплой волной.

Ей нравилось, когда на неё смотрят.

Она сказала себе это прямо, по-медицински, как ставят диагноз. Мне нравится, когда на меня смотрят. Это реакция. Это возбуждение — слабое, рассеянное, неспецифическое. Это, вероятно, гормональное. Отец сказал бы — внутренняя секреция.

Отец бы не сказал. Отец бы не заметил.

На Базарном мосту колонны сходились, и Лена увидела их.

Военнопленные. Австрийцы, венгры, немцы, чехи — несколько сот человек, в своих старых, выцветших, голубовато-серых шинелях, в кепи, в обмотках. Их держали в Томске с пятнадцатого года, в лагере за городом, — гоняли на работы, на разгрузку, на лесопилки. Теперь они шли в первомайском шествии. Шли строем — по-военному, в ногу, — и у каждого на груди был красный бант. И над колонной — красный флаг с надписью по-немецки, которую Лена разобрала: «Proletarier aller Länder, vereinigt euch!»

Пролетарии всех стран.

Толпа на тротуарах сначала замолчала. Потом кто-то крикнул: «Немчура!» Потом кто-то другой: «Товарищи!» И зааплодировали. Сначала неуверенно, потом громче. Пленный в первом ряду — высокий, рыжий, с усами — улыбнулся и помахал рукой.

Когда колонна пленных поравнялась с медиками, один из них — молодой, маленький, черноволосый, с тонким лицом и с огромными тёмными глазами — вдруг вышел из строя на шаг, к Лене, и сунул ей что-то в руку. Сунул и вернулся в строй. И пошёл дальше, оглядываясь.

Лена разжала ладонь.

Это был билетик. Картонный, маленький, засаленный, с печатью и номером. Лагерный. Номер военнопленного. На обороте — карандашом, по-немецки, кривыми буквами: «Für die Dame in Weiß. Josef». Для дамы в белом. Йозеф.

Она не знала, что с этим делать. Положила в карман пальто.

За мусульманами — с зелёным знаменем, с полумесяцем, в тюбетейках и в фесках, — шли эсеры.

Эсеров было много. Больше всех. Две колонны: рабочая и крестьянская, и ещё студенческая, отдельно. Знамёна — красные, с надписями белой краской: «В борьбе обретёшь ты право своё», «Земля и воля», «Да здравствует Учредительное собрание». Лена увидела Марью Павловну.

Она шла впереди колонны, в своей енотовой шубе, распахнутой, без шапки, седая, прямая, — и несла плакат. Сама. Длинное древко на плече, и на кумачовом полотнище — «Земля и воля». Шла медленно, торжественно, глядя прямо перед собой, и лицо у неё было то самое, что на станции Тайга: тёмное, иссечённое, мокрое от слёз.

Лена помахала ей. Марья Павловна не увидела.

А потом — через площадь, через головы, через знамёна — Лена увидела отца.

Он шёл в колонне большевиков. Колонна была маленькая — человек сто, может, меньше, — и шла сразу за меньшевиками, и над ней был один флаг, без надписи, просто красный. Отец шёл в третьем ряду, сутулый, высокий, в сюртуке с красным бантом, в очках, — и рядом с ним шёл Яницкий, в шинели с оторванными погонами, и что-то ему говорил, и отец кивал.

На площади Революции колонны остановились. Перед митингом. И тогда отец увидел её.

Он поднял руку. Помахал. Неловко, высоко, как машут дети.

Лена помахала в ответ. Из колонны медиков. В своём пальто цвета сливок, в белых перчатках.

И увидела, как Марья Павловна — из эсеровской колонны — заметила их обоих. И тоже подняла руку. Свободную, без плаката.

Три колонны. Три флага. Медики, эсеры, большевики. Отец, дочь и подруга матери. Машут друг другу через площадь, через толпу, через головы, — в первый свободный Первомай.

Лене стало так хорошо, что заболело горло.

Митинг на площади старых лагерей длился три часа. Ораторы — с четырёх трибун, сразу, перекрикивая друг друга. Лена не слышала почти ничего. Она стояла в толпе, в пальто, рядом с Великопольским, который так и не выпустил её руки, — и смотрела на небо. Небо было синее, высокое, весеннее, первое по-настоящему весеннее небо за эту зиму. Снег на площади почернел, осел, и в лужах отражались облака и красные флаги.

Вечером, дома, отец пришёл поздно, пьяный от митинга — не от вина, вина не было, — и рассказывал Фёкле, как говорил Яницкий, и как говорил он сам, и как ему хлопали. Фёкла слушала, подперев щёку рукой, и кивала, не понимая ни слова.

А потом, около десяти, в дверь постучал студент-юрист — тот, что читал тезисы, — с газетой в руке.

Телеграмма из Петрограда. Нота министра иностранных дел Милюкова союзникам. Россия будет воевать до победы. До полной победы. Все обязательства царского правительства остаются в силе. Проливы. Константинополь.

— А в Петрограде, — сказал студент, задыхаясь, — в Петрограде демонстрации. Солдаты вышли. «Долой Милюкова!» Говорят — стреляли. Говорят — убитые.

Отец сидел и смотрел на газету.

— В тот же день, — сказал он тихо. — Мы тут под красными флагами. «Пролетарии всех стран». А он в тот же день — союзникам. Проливы. До победы.

Лена вышла на крыльцо.

Было темно, тепло, сыро. Пахло талым снегом и дымом. С крыши капало. Над воротами соседнего дома висел красный флаг, мокрый, тяжёлый, обвисший. Где-то внизу, на Болоте, пьяные голоса пели «Марсельезу», сбиваясь и начиная сначала.

Она сунула руку в карман пальто и нащупала там картонный билетик. Лагерный. «Für die Dame in Weiß».

Для дамы в белом.

Она стояла на крыльце, в своём пальто цвета сливок, и держала в пальцах этот билетик, и думала о том, что сегодня на неё смотрели сотни людей. И ей это нравилось. И о том, что утром все были вместе — медики, эсеры, большевики, пленные, мусульмане, — и махали друг другу через площадь. А к вечеру — Милюков, Проливы, стреляли, убитые.

Двадцатого числа в Томске открылось губернское народное собрание. Через неделю «Сибирская жизнь» написала, что за неделю оно решило мало.

Где-то в Заисточье, рано, не ко времени, закричал петух.

Конец второй главы.

Глава 3. Как надо жить

Его цель — сделаться героем романа.

М. Ю. Лермонтов, «Герой нашего времени»

«Как надо жить». Лекция-вечер. Начало в 8 ч. веч.

Из газетного объявления, Томск, май 1917

3.1. Ледоход

Томь тронулась в ночь на первое мая.

Лена проснулась от звука, который сначала приняла за пушку. Глухой удар, долгий, раскатистый, — и потом, через минуту, ещё один. Она села в постели. За окном было серо, туманно, раннее утро. Удар повторился — и вслед за ним пошёл другой звук, протяжный, скрежещущий, будто где-то за городом огромный зверь ворочался под землёй и стонал.

Внизу хлопнула дверь. Фёкла кричала кому-то через забор: «Пошла! Пошла, родимая!»

Лена оделась в минуту и выбежала.

На высоком берегу, за Воскресенской горой, над рекой, уже стоял народ. Мальчишки, бабы в платках, мастеровые, гимназисты, солдаты, студенты. Стояли молча и смотрели. Лена протиснулась к краю обрыва.

Томь ломала лёд.

Она видела ледоход каждую весну, всю жизнь, — но никогда не смотрела на него так. Река, бурая, вспухшая, вставала на дыбы. Льдины — серые, грязные, огромные, с вмёрзшими в них брёвнами, щепой, санным следом, с чёрными пятнами от костров, на которых зимой кто-то грелся, — лезли друг на друга, вставали торчком, переворачивались, раскалывались с грохотом, и вода между ними была тёмная, быстрая, страшная. Льдины несли с собой всю зиму: проруби, вешки, сенную труху, чей-то брошенный тулуп, чью-то будку на полозьях — и будка плыла по реке, медленно кружась, и мальчишки на берегу кричали и показывали пальцами.

Студенты стояли рядом с Леной, плечом к плечу. Великопольский — тоже. Он смотрел на неё, а она смотрела на реку.

— Как революция, — сказал кто-то сзади. Восторженно, по-студенчески. — Вот так и Россия. Лёд тронулся, господа присяжные заседатели!

Засмеялись.

Лена не засмеялась. Она смотрела, как льдина величиной с дом налезает на другую, такую же, — и обе встают, и стоят мгновение, будто раздумывают, и с грохотом рушатся вниз, в воду, и вода вскипает белым. И ей казалось, что внутри у неё — тоже что-то такое. Что-то, что было неподвижным всю её жизнь — двадцать зим, — и вот тронулось. Пошло. Ломается. И не остановишь.

Она не знала, что точно так же стояла когда-то над этой самой рекой, на другом, кафтанском берегу, двадцатисемилетняя поселенка в сером платке, и слушала, как идёт лёд, и думала: «Я воскресла». Она этого не знала. Это было в тетради, на вырезанных страницах. А может, и не было.

Через день пришло известие о Барнауле.

Второго мая, днём, при сильном ветре, в Барнауле загорелся дом на окраине, и к вечеру выгорело полгорода. Сорок кварталов. Городская управа, почта, телеграф, телефонная станция, электрическая станция, библиотека, три высших начальных училища, учительская семинария, лазареты, две мельницы, лесопилка. Из семидесяти тысяч жителей — двадцать тысяч без крова. «Сибирская жизнь» печатала рассказ очевидца на целую полосу: как горели деревянные тротуары, как люди бежали к Оби, как баба вытащила из огня самовар и икону, а ребёнка забыла, и вернулась, и не вышла.

Томск собирал помощь.

На Почтамтской, на Соборной, у Гостиного двора, у вокзала встали курсистки и студенты с жестяными кружками, на которых было наклеено: «В пользу погорельцев г. Барнаула». Лена встала тоже — у Гостиного двора, в белом переднике с красным крестом поверх своего пальто цвета сливок. Ей дали кружку и сказали: стой, звени, кланяйся.

Она стояла, звенела, кланялась.

Давали мало. Медь. Иногда — гривенник, пятиалтынный. Купцы проходили мимо, не глядя. Дамы давали полтинник и ждали, что им скажут «благодарим, мадам». Солдаты не давали ничего — подходили, смотрели на Лену, отпускали шуточки и шли дальше. Одна старуха нищенка, сама с протянутой рукой, бросила в кружку грош — последний, видно, — и перекрестилась.

А ещё — ходили слухи.

Их приносили вместе с медяками. Бородатый приказчик, опуская копейку: «Немцы подожгли. Пленные. Их там полно, в Барнауле, при заводах». Чиновник с кокардой: «Черносотенцы. Мстят за царя. Я точно знаю». Рабочий в картузе: «Купцы. Нарочно. Страховку получить. Хлеб у них был на складах — вот и спалили, чтоб цены вздуть». Курсистка рядом, с другой кружкой: «Это провокация. Это старый режим. Чтобы показать, что без царя — хаос».

Барнаул горел у каждого от своего врага. Лена слушала и думала, что если сложить все эти слухи вместе, получится, что Барнаул подожгли все — немцы, черносотенцы, купцы, социалисты, старый режим и новый, — и все одновременно, в один день, при сильном ветре.

К вечеру кружка была почти полна. Медью. Лена подержала её на руке — тяжёлая — и ей стало стыдно за город.

Она достала из кармана муфты бумажку. Двадцать пять рублей. Сложила вчетверо и сунула в прорезь.

Курсистка с соседней кружкой увидела и захлопала. «Браво, Трофимова!» Прохожие оглянулись. Какая-то дама в каракуле одобрительно кивнула. Лене стало тепло — от хлопков, от взглядов, от того, что она сделала хорошее.

Двадцать пять рублей — это было много. Это было почти как месячное жалованье Фёклы. Лена так и подумала.

Сдав кружку в комитет, она пошла не домой, а на Монастырскую.

Портниха — та самая, что обшивала половину профессорских дочерей Томска, мадам Голубкова, вдова, маленькая, кругленькая, с булавками во рту и с сантиметром на шее, — встретила её в прихожей, удивлённая: Трофимова-младшая не заказывала у неё ничего со дня поступления. Лена прошла в мастерскую, где пахло утюгом, мелом и шерстью, и сказала, что ей нужен костюм.

— Какой, барышня? Курсистский? Как прежний?

— Английский, — сказала Лена. — Как у дам на картинках. С жакетом. С юбкой ниже колена, но не до пят. Мужского кроя. С белой блузкой. И галстук.

Мадам Голубкова вынула изо рта булавки.

— Английский — дорого, барышня. Шерсть нынче… английской шерсти и нет. Есть московская, довоенная, серо-голубая. Последний отрез. Но дорого.

— Сколько?

Мадам Голубкова назвала. С работой выходило двести.

Лена кивнула.

— Примерка в четверг, — сказала мадам Голубкова, и голос у неё стал другой. Мягче. Почтительнее. Как у приказчицы у Второва. — Ко мне, барышня, в четверг к двум. Ах, у вас фигура… Под английский — самое оно. Талия. Плечи. Вот увидите.

Двадцать пять рублей — в кружку погорельцам Барнаула, двадцать тысяч из которых остались без крыши.

Двести — мадам Голубковой, на серо-голубой английский костюм.

Лена не делала этой арифметики. Она шла домой по Монастырской, по деревянным мосткам, по которым уже текли весенние ручьи, и думала о том, какой будет галстук. Тёмно-синий? Или в полоску?

Ночью мимо Томска пошли первые плоты.

Лена слышала их с крыльца — она вышла подышать перед сном, в шали, в туфлях на босу ногу. Внизу, под горой, на реке, перекликались сплавщики: «Э-эй! Держи левей! Левей, говорю!» — и голоса летели над водой далеко, гулко. Где-то ещё трещал последний лёд. Пахло талой землёй, дымом и рекой.

Где-то за пять сотен вёрст к югу, в Барнауле, на пепелище, двадцать тысяч человек ночевали под открытым небом. Мороза уже не было. Только сырость.

Лена вернулась в мезонин и уснула сразу, как засыпают в девятнадцать лет: без снов.

3.2. Ундервуд

Машинку она увидела в витрине комиссионного магазина на Магистратской, и в тот же час купила.

«Ундервуд». Пятый номер. Американский, нью-йоркский, — чёрный, тяжёлый, с золотыми буквами на боку, с круглыми клавишами в стальных ободках, с длинной кареткой, которая двигалась с мягким стрекотом и потом звякала колокольчиком в конце строки. Он стоял в витрине среди граммофонов, самоваров, часов и икон в окладах — вещей, которые сдавали в комиссию люди, которым нужно было на что-то жить. Хозяин магазина, кривоногий еврей в ермолке, сказал, что машинку сдал нотариус Гуревич, который уехал в Харбин, — всё бросил и уехал, «такие времена, барышня, такие времена, нотариусы бегут, а машинки остаются».

Нести её домой помогал извозчик. Она была тяжёлая, как маленький гроб.

Отцу Лена сказала: «Для протоколов. Совет старост. Секретарь должна печатать». Отец посмотрел на машинку, сказал: «О! "Ундервуд"! У нас в Совете ни одной нет, всё от руки пишем», — и ушёл в Совет писать от руки.

Печатать Лена не умела. Она тыкала в клавиши одним пальцем, глядя на буквы, и машинка стрекотала, и каретка ползла, и колокольчик звякал, — и на бумаге выходило криво, с пропусками, с опечатками. Ей не понравилось. Она не любила делать плохо то, что можно сделать хорошо.

Поэтому она пошла на курсы.

Курсы стенографии и машинописи при Коммерческом училище открылись весной: новые комитеты, советы, съезды, собрания — всё это требовало протоколов, и в Томске вдруг оказалось, что стенографисток в городе три на сто тысяч жителей. Курсы были вечерние, платные, и на них ходили барышни из конторы Второва, две учительницы, жена инженера, гимназистка старшего класса и пожилой чиновник из казённой палаты, которого послало начальство.

Вела курсы Анна Григорьевна.

Ей было за семьдесят. Маленькая, сухая, прямая, в чёрном шерстяном платье с белым кружевным воротничком, в чёрной наколке, с лицом, похожим на старинную гравюру. Она была когда-то очень хороша — это было видно и теперь, по глазам, по линии лба. Она говорила тихо и чётко, по-петербургски, и стенографировала с такой скоростью, что карандаш у неё в руке казался живым.

На первом же уроке она сказала:

— Стенография, господа, — это не ремесло. Это служение. Вы будете записывать за другими людьми. Иногда — за великими людьми. Вы будете их руками. Их памятью. Вы будете знать то, что они сказали, раньше, чем это узнает мир. — Она помолчала. — Я в молодости записывала под диктовку одного великого писателя. Роман. За двадцать шесть дней. Потом я вышла за него замуж.

Барышни из конторы Второва переглянулись. Чиновник из казённой палаты кашлянул.

— А кто? — спросила гимназистка.

Анна Григорьевна посмотрела на неё — долго, спокойно.

— Это неважно, милая, — сказала она. — Он умер. Давно. Давайте лучше займёмся системой Габельсбергера.

После урока, в коридоре, барышни шептались. «Это она про Достоевского». — «Не может быть. Вдова Достоевского — в Крыму, в Ялте, я читала». — «Ну, значит, сумасшедшая». — «А может, не Достоевский. Может, Боборыкин. Мало ли кто романы диктовал». — «Боборыкин не умер. Боборыкину восемьдесят лет, он в Швейцарии».

Лена не участвовала в шёпоте. Она смотрела на Анну Григорьевну, которая медленно, по-старушечьи, надевала в прихожей салоп, — и думала, что это всё равно. Правда это или нет. Достоевский или Боборыкин или никто. Есть женщина, у которой в жизни было что-то великое — или она верит, что было. И она это носит. Как мама носила венчик.

Через три недели Лена печатала вслепую, всеми десятью пальцами, шестьдесят слов в минуту.

А по вечерам, в семь часов, она читала газеты неграмотным.

Это придумал союз «Свободный труд» — одно из сотни новых обществ, родившихся в марте, как грибы после дождя. В Доме науки, который выстроил когда-то старый Макушин, отвели зал. Каждый вечер, в семь, туда приходили люди, которые не умели читать, — а таких в Томске было больше, чем умеющих, — и чтецы-добровольцы читали им газеты. «Сибирскую жизнь». «Путь народа». «Известия Совета». Петроградские, если доходили.

Лена записалась в чтицы в начале мая. Ей дали вторник и пятницу.

В первый вторник она вошла в зал с газетами под мышкой — в старом курсистском платье, гладко причёсанная, строгая — и остановилась в дверях.

Зал был полон. Скамьи, стулья, подоконники, пол в проходе. Солдаты — больше всего солдат: серые шинели, гимнастёрки, бритые затылки, папахи на коленях. Бабы в платках — переселенки, прачки, торговки с базара. Старики. Несколько подростков. Пахло махоркой, портянками, мокрой овчиной и луком.

Сто человек. Может, больше.

Все обернулись к ней.

Лена села за стол у окна, развернула газету и начала читать. О том, что пятого мая образовано коалиционное Временное правительство. Что в правительство вошли социалисты — эсеры и меньшевики. Что Керенский стал военным и морским министром. Что Чернов — министр земледелия. Что Церетели…

Она читала и чувствовала, что её не слушают.

То есть слушают — но не газету. Её. Она подняла глаза на минуту, на абзаце, — и увидела. Солдаты в первых рядах смотрели на неё. Не на газету. На неё. На её губы, которые произносили незнакомые им фамилии. На шею над воротничком. На руки, переворачивающие страницу. Смотрели внимательно, тяжело, с тем откровенным, неторопливым, почти научным интересом, с каким, наверное, смотрят на породистую лошадь на ярмарке.

Один, пожилой, усатый, рыжий, сказал вслух, на весь зал, добродушно:

— Ишь, гладкая. Читай, барышня, читай. Мы послушаем. Нам что Керенский, что Чернов — всё одно. А тебя послушать приятно.

Засмеялись.

Лена покраснела. Кровь бросилась в лицо, в шею, в уши. Она опустила глаза в газету — и почувствовала, как сто пар глаз видят, что она покраснела, и смеются.

Она могла встать и уйти. Она могла бросить газеты и выбежать.

Она продолжила читать.

Но — по-другому. Она сама не заметила, как это вышло. Она подняла голову. Выпрямилась. Стала читать медленнее. Громче. Делать паузы — там, где их не было в газете, — и в этих паузах поднимать глаза и смотреть на зал. На солдат. Прямо. Сначала на одного, потом на другого. Задерживать взгляд на секунду. Потом — снова в газету. И голос её, она слышала, стал другой: ниже, глубже, с какой-то хрипотцой, которой у неё не было.

И зал замолчал. Совсем. Солдаты перестали шептаться. Рыжий усатый перестал ухмыляться. Они слушали. Не газету — её, но слушали. Ловили каждое слово. Ждали каждой паузы.

Она управляла ими. Ста людьми. Голосом. Паузой. Взглядом поверх газеты.

Это было — как держать крючки на операции. Как держать скальпель. Власть. Тонкая, точная, ощутимая кончиками пальцев.

В конце, когда газеты были прочитаны, она — сама не зная зачем — достала из кармана листок. Вырезку. Из петроградской газеты, пришедшей с опозданием в три недели. Стихи. Отец принёс, сказал: «Кузмин. Декадент. А вот — написал». Лена читала их дома дважды и плакала, сама не понимая почему.

— Это стихи, — сказала она залу. — Про революцию. Про Петроград. Волынский полк — это полк, который первым перешёл на сторону народа. В феврале. Солдаты. Как вы.

Солдаты смотрели на неё.

Она стала читать.

Отчего травяная, древесная

Весна не летит на землю?

Отчего на зовы небесные

Земля не вздыхает: «Внемлю»?

Отчего из золотых шкатулок

Не пускают мартовских пичуг?

Засмотрелся Господь на Виленский переулок,

Заслушался Волынских труб.

Голос у неё дрогнул. Она не остановилась.

Ведь они ничего не знали,

Радуясь круглыми горлами:

Расстреляют ли их в самом начале

Или другие пойдут за ними святыми ордами.

Не знали, что ручьи-мятежники

Уже бегут бурливо и хлёстко

И алые, алые подснежники

Расцветают на всех перекрёстках.

В зале было так тихо, что слышно было, как гудит муха на стекле.

Любуйтесь, хотите ли, не хотите ли!

Принимайте, ждали или не ждали!

Ничего, что небесные распорядители

С календарной весной опоздали.

Она замолчала.

Секунду было тихо. Потом рыжий усатый солдат в первом ряду — тот самый, что смеялся, — вдруг шмыгнул носом. Громко. И вытер глаза рукавом шинели. И сказал хрипло, ни на кого не глядя:

— Хорошо. Ах, хорошо, барышня. Подснежники. Ах ты Господи.

И зал захлопал. Солдаты, бабы, старики. Хлопали долго, неумело, гулко, как хлопают люди, которые никогда в жизни не были в театре.

Лена сидела за столом с вырезкой в руке и не знала, куда деть глаза.

Дома, при лампе, она села за «Ундервуд». Она ещё не умела печатать вслепую — это было в начале мая. Она нашла клавиши одним пальцем, медленно, буква за буквой. Напечатала одну строку. Посмотрела на неё. Вынула лист из каретки, сложила и спрятала в нишу за медведями. К золоту.