Доктор Живая

Лена прочла его за утренним чаем, когда отец уже ушёл в Совет, и поставила чашку.

Профессор Кривцов умер в январе. От сердца, говорили. От голода, говорили другие, потише. Он был стар, нелюдим, вдов — нет, оказалось, не вдов, — и читал на втором курсе гистологию так, что ни один студент за двадцать лет не мог повторить ни слова, но все помнили, как он показывал в микроскоп препараты: молча, торжественно, будто приглашал заглянуть в замочную скважину рая. Микроскоп у него был свой. Цейсовский. Иммерсионный. Студенты говорили, что ему его подарил сам Цейс, в Йене, в восемьдесят каком-то году, когда Кривцов у него стажировался.

Такого микроскопа не было на всём медицинском факультете. Казённые были старые, рейхертовские, с мутной оптикой. А новых — где взять в войну? Германская оптика — вражеская. Даже если бы денег хватило.

Лена надела шубку и пошла на Магистратскую.

Квартира была на втором этаже деревянного дома, холодная, полутёмная, с обоями в рыжих пятнах от протёкшей крыши. Пахло нафталином, лекарствами и мышами. Мебель — громоздкая, тёмная, старая — стояла, будто её собирались выносить: стулья на столе, кресла в чехлах, книги стопками на полу, перевязанные бечёвкой.

Открыла старуха. Маленькая, сгорбленная, в чёрном шерстяном платье, в чёрной наколке, с лицом, похожим на печёное яблоко. Вдова. Смотрела на Лену снизу вверх выцветшими голубыми глазами и молчала.

— Я по объявлению, — сказала Лена. — Микроскоп.

Вдова провела её в кабинет.

Он стоял на столе у окна, под стеклянным колпаком. Чёрный, лакированный, с латунными винтами, с тремя объективами на револьверной головке, с зеркальцем внизу. Рядом — деревянный ящик с препаратами, сотни тонких стёклышек в пазах, подписанных бисерным почерком. Рядом — коробочка с кедровым маслом для иммерсии. Рядом — фотография в рамке: молодой человек с бородкой, в сюртуке, стоит у этого самого микроскопа, а рядом — седой немец в пенсне. На обороте, видно было, надпись по-немецки.

— Он его любил больше меня, — сказала вдова. Без обиды, спокойно. — Сорок лет. Больше меня, больше детей. Детей Бог не дал, так он его… Он каждый вечер его протирал. Замшей. Сам. Никому не давал.

Она подняла колпак. Погладила латунный винт — так гладят кошку.

— Сколько? — спросила Лена.

Вдова назвала. Цена была смешная. Меньше, чем Лена отдала за белое платье. Вдова назвала её и испугалась, что много, — Лена видела, как она испугалась, — и тут же добавила: «Можно и меньше. Можно… Мне угля купить. Кончился уголь. Третью неделю…»

Лена смотрела на неё. На наколку. На печёное лицо. На руки — синие, с распухшими суставами, в цыпках.

Она достала из муфты пачку кредиток. Отсчитала. Вдвое больше, чем вдова просила. Положила на стол рядом с микроскопом.

Вдова посмотрела на деньги и не поверила. Потом поверила. И заплакала — без звука, мелко, по-старушечьи, отвернувшись к окну. А потом вдруг схватила Ленину руку и поцеловала. Сухими, старыми губами. В тыльную сторону ладони, туда, где был шрам от скальпеля.

— Голубушка… Голубушка вы моя… Дай вам Бог…

Лена выдернула руку. Ей стало стыдно — жарко, мучительно стыдно, до красноты.

И одновременно — хорошо.

Она стояла в холодной квартире, среди перевязанных бечёвкой книг, и старуха плакала у окна, и благодарила её, и целовала ей руку, — и Лене было хорошо. Сладко. Так, будто она сделала что-то большое. Хотя она ничего не сделала. Она просто дала денег. Маминых денег. Которые лежали в нише за медведями и которых было столько, что эта пачка была как капля.

Деньги дали ей власть. Над этой старухой. Над её горем. Над её слезами, над её губами на руке. Одна пачка бумажек — и старуха у ног.

Лена отметила это ощущение. Отметила и испугалась его. И не стала записывать в тетрадь.

Микроскоп привёз извозчик. Лена сама внесла его в мезонин, по крутой лестнице, прижимая к груди, как ребёнка. Поставила на стол. Туда, где раньше стояли мамины гербарные папки. Папки переложила на верхнюю полку. Бережно, по одной. «Сохрани мой гербарий». Она сохранит. Просто наверху.

Вечером пришёл отец.

Он поднялся в мезонин сказать, что ужинать не будет, что опять собрание, что Ленин приехал в Петроград и неизвестно, что теперь будет, — и увидел.

Он остановился в дверях. Снял очки. Надел.

— Леночка. Это… это Цейс?

— Цейс.

— Кривцовский? — Он подошёл, наклонился, не смея тронуть. — Тот самый? Иммерсия, апохромат… Господи. Леночка. Откуда?

— Вдова продала, — сказала Лена. Ровно. Она приготовила это заранее, ещё на Магистратской. — Почти даром. Ей уголь нужен. Я договорилась в рассрочку. Из стипендии. Буду отдавать по частям.

Она ждала. Что отец спросит — какой стипендии? У неё не было никакой стипендии. Вольнослушательницам стипендий не давали, а действительной студенткой она была три недели. Что он спросит — сколько? Что спросит — а белое платье? А шубка новая? Он же видел вчера платье.

Отец ничего не спросил.

Он сел на её кровать и полчаса, сияя, рассказывал ей про иммерсию. Про то, как Аббе в Йене рассчитал апохроматы. Про то, что разрешающая способность ограничена длиной волны и что дальше — никак, нельзя, предел природы. Про то, как он сам в девяносто девятом году мечтал о таком микроскопе и не мог купить и смотрел в чужой, в клиниках, по очереди. Про то, что Кривцов был великий гистолог и чудак. Про то, что теперь, Леночка, теперь, при новом строе, у каждого студента будет свой Цейс, — нет, свой не надо, — будут общие, народные, в каждой лаборатории, бесплатно…

Он говорил и смотрел на микроскоп. И не смотрел на неё.

Лена слушала и думала: он видит клетку. Он видит ядро, хроматин, митохондрии. Он видит в микроскоп то, что меньше тысячной доли миллиметра. А меня — не видит. Рядом. На расстоянии вытянутой руки.

Ей стало жалко его. И — немного — смешно. И — совсем немного — удобно.

Когда он ушёл, она зажгла лампу и подвинула её к зеркальцу микроскопа. Протёрла предметное стекло. Взяла из маминого старого несессера иглу — тонкую, стальную, — подержала над пламенем спиртовки. И уколола себе палец. Безымянный, левый. Выдавила каплю крови на стекло. Растёрла другим стеклом в тонкий мазок. Капнула кедрового масла. Опустила объектив.

Покрутила винт.

И увидела.

Эритроциты. Тысячи. Круглые, двояковогнутые, бледно-розовые, лежащие стопками, как монеты. Как червонцы в нише за медведями. Между ними — изредка — лейкоциты: крупные, с тёмными, причудливо изогнутыми ядрами. Один — эозинофил, с ярко-оранжевыми зёрнами. Лимфоцит. Ещё один.

Жизнь есть способ существования белковых тел.

Это была её кровь. Её белковые тела. И мамина кровь — тоже. Половина этих эритроцитов была мамина. В том смысле, в каком всё в ней было мамино: тёмные волосы, левый глаз, плечи, которые она увидела в зеркале. И, может быть, что-то ещё, чего не увидишь ни в какой микроскоп.

Она смотрела долго. Пока не заслезились глаза.

Потом выключила лампу. В темноте мезонина стоял микроскоп — чёрный, лакированный, с латунью, поблёскивающей в свете из окна. А за ним, на стене, — литография с медведями. А за медведями — ниша. А в нише — золото.

Её кровь на стекле. Мамино золото в стене.

Два наследства в одной комнате.

2.4. Тезисы

В начале апреля в клинику госпитальной хирургии привезли девушку с ножевой раной.

Её звали Сара Цукерман, ей было семнадцать лет, и она была дочь лавочника с Обруба. Ночью в лавку пришли трое. Отец её, старый Наум Исаакович Цукерман, проснулся от шума и вышел со свечой и с кочергой. Один из троих ударил его поленом. Сара выбежала на крик. Другой ударил её ножом — в бок, под рёбра, дважды. Потом приказчик выстрелил из отцовского старого револьвера, и один из троих упал и больше не встал. Двое убежали.

Сару оперировал профессор Мыш. Лена ассистировала — держала крючки.

Она держала их полтора часа. Брюшная полость. Ранение печени, ранение толстой кишки. Кровь — тёмная, венозная, много. Профессор Мыш, грузный, с лицом мясника и пальцами пианиста, работал молча, только иногда бормотал по-латыни. Лена держала крючки и смотрела, как он шьёт печень — кетгутом, мелкими стежками, — и думала о другом. Она думала о том, что эта девочка вчера ещё была как она. Семнадцать лет. Шёлковое бельё — нет, у дочери лавочника вряд ли шёлковое. Может быть. Может быть, у неё тоже было белое платье к Пасхе. Сара ведь, наверное, не праздновала Пасху. У неё своя Пасха, другая, раньше.

Сара выжила. Лена потом ходила к ней в палату. Сара лежала бледная, с огромными чёрными глазами и с косой через подушку, и всё время спрашивала про отца. Отец был жив. С пробитой головой, но жив.

А того, которого застрелил приказчик, Лена увидела на следующий день в анатомичке.

Судебно-медицинское вскрытие. Убитый при совершении преступления. Мужчина лет сорока, жилистый, с татуировками на руках — якорь, сердце, надпись «Не забуду мать родную», — с бритой головой, на которой уже начали отрастать волосы. На теле — шрамы. Старые, белые, рубцы. На спине — следы от плетей, крест-накрест.

— Каторжный, — сказал прозектор, сухой немец Вебер, снимая с него простыню. — Сахалинец. Был. Потом Нерчинск. Бессрочный. — Он взглянул на бумагу. — Освобождён по амнистии от семнадцатого марта. Две недели назад. Сокращение сроков вдвое. Бессрочным — на двадцать лет. Он своё отсидел, по их счёту. Вышел.

— И сразу — в лавку, — сказал кто-то из студентов.

— А куда ему ещё? — Вебер пожал плечами. — Он больше ничего не умеет. Тридцать лет на каторге — что он умеет?

Лена смотрела на татуировку. «Не забуду мать родную».

Амнистия. Бабушкина амнистия. Та самая, которая освободила Марью Павловну, и Спиридонову, и всех политических — и вот этого тоже. Керенский подписал её в первые дни: и политическим, и уголовным, всем. Потому что свобода — для всех. Потому что Россия — свободная. Потому что старая власть была виновата во всём, и все, кого она судила, — её жертвы.

И вот одна из жертв лежала на мраморном столе с пулей в груди. А другая — в палате, с зашитой печенью.

Лена не знала, что об этом думать. Она резала, как велел Вебер. Рёберные хрящи. Перикард. Пуля — в правом желудочке. Мгновенная смерть.

Она нашла пулю и положила её в эмалированный лоточек. Звякнуло.

В «Сибирской жизни» на той же неделе напечатали воззвание.

Его написали заключённые исправительного арестантского отделения номер один — те, кто ещё оставался в тюрьме, кому амнистия сократила срок, но не до нуля. Воззвание было обращено к товарищам, вышедшим на волю. «Братья! Свобода, добытая народом, дала нам великую милость. Не омрачим же её позорными делами. Бросим наше прежнее ремесло. Станем честными гражданами свободной России…»

Отец прочёл его вслух за обедом. Сначала серьёзно. Потом начал смеяться. Потом смеялся так, что снял очки и вытирал глаза.

— Ты понимаешь? — говорил он. — Ты понимаешь, Леночка? Уголовные учат уголовных морали! Из тюрьмы! Через газету! Это… это же Гоголь! Это Щедрин! Это лучше «Истории одного города»! Арестантское отделение номер один — к братьям-разбойникам: станем, братья, честными гражданами! — Он закашлялся от смеха. — А в это время братья режут лавочника на Обрубе.

— Девочку, — сказала Лена. — Не лавочника. Девочку. Ей семнадцать. Я держала крючки.

Отец перестал смеяться.

— Да, — сказал он. — Да. Прости.

Помолчал.

— Это издержки, Леночка, — сказал он наконец. Тихо, неуверенно. — Издержки свободы. Неизбежные. Старая власть их сделала такими. Каторга их сделала такими. Они — продукт. Общественный продукт. Когда изменится базис…

— Пап, — сказала Лена. — Ей семнадцать.

Он не ответил.

В середине апреля пришли газеты из Петрограда с тезисами Ленина.

Отец принёс их в среду вечером — «Правду», мятую, затёртую, прошедшую через двадцать рук, — и вечером того же дня у них в столовой собрались большевики.

Их было семеро. Томская организация была маленькая — человек сорок, может, пятьдесят на весь город, — меньшевики были сильнее, эсеры — сильнее во сто крат. Пришли: двое рабочих с железной дороги, учитель из Заисточья, студент-юрист, какой-то бородатый, только что вернувшийся из нарымской ссылки, и прапорщик. Прапорщик был молодой — лет двадцати пяти, — тонкий, резкий, черноусый, в шинели с оторванными погонами, с громким голосом и с привычкой бить ладонью по столу. Его звали Яницкий. Отец представил его Лене: «Наш новый товарищ. С фронта». Яницкий поклонился ей по-офицерски, щёлкнув каблуками, и посмотрел на неё — быстро, цепко, сверху вниз. Как смотрят на лошадь.

Лена ушла наверх. Но дверь в мезонин не закрыла.

Снизу доносилось:

— «…Не парламентарная республика, а республика Советов рабочих, батрацких и крестьянских депутатов по всей стране, снизу доверху…» — Это читал студент-юрист. — «…Устранение полиции, армии, чиновничества…»

— Это… — голос отца, — это не Маркс, товарищи. Позвольте. Это не Маркс. Это — анархизм. Это Бакунин! Чистый Бакунин! Россия — крестьянская страна. Буржуазная революция только началась. Мы должны пройти через капитализм, через парламент, через… Нельзя перепрыгнуть через фазу! Это… это бланкизм, товарищи! Это заговор кучки против…

— Против кого, профессор? — Голос Яницкого. Резкий, насмешливый. Удар ладонью по столу. — Против буржуазии? Против Милюкова? Против войны?

— Против истории!

Смех. Громкий, общий. Смеялись над отцом. Лена слышала, как смеётся Яницкий, — громче всех, отрывисто, лающе.

— История, профессор, — сказал Яницкий, отсмеявшись, — история — это мы. Вот здесь. Сейчас. Что сделаем — то и будет история. А вы всё ждёте, что она сама. Двадцать лет ждёте. Сколько ещё ждать? Ещё двадцать? Мы и так ждали триста лет. Хватит.

Отец не ответил.

Они разошлись в первом часу. Лена слышала, как хлопнула дверь, как простучали по крыльцу сапоги, как засмеялся во дворе Яницкий — «профессор! Ха! Сама история!» — и стихло.

Отец поднялся к ней.

Он сел на край кровати — она лежала, будто спала, — и долго молчал. Потом сказал, в темноту, тихо:

— Ты слышала?

— Слышала.

— Он прав?

Лена приподнялась на локте. Она никогда не слышала, чтобы отец спрашивал её, кто прав.

— Марья Павловна говорит, — сказала она медленно, — что сейчас надо Учредительное собрание. И землю — крестьянам, но законно. И войну — до победы, но без аннексий. И что Ленин… Что Ленин — немецкий шпион. Так все говорят.

— Все говорят, — повторил отец. — Все говорят.

Он снял очки и тёр глаза.

— Двадцать лет, Леночка, — сказал он. — Двадцать лет я говорил: само. История. Вода течёт вниз. Не надо бомб, не надо заговоров, не надо… Вот, царя нет — и само. Ни одной бомбы. — Он помолчал. — А он говорит — мало. Он говорит — дальше. Сейчас. Сразу. Руками.

— А ты?

— А я не знаю.

Он встал и пошёл вниз. Лена слышала, как он ходит по столовой. Взад и вперёд. Взад и вперёд.

Она уже засыпала, когда услышала его голос.

Тихий, будто сам с собой. Будто пробуя на вкус незнакомое вино.

— Вся власть Советам, — говорил отец внизу, в темноте. — Вся власть… Советам.

И снова шаги. И снова:

— Вся власть.

2.5. Минимумы

Война началась на юридическом факультете. Потом перекинулась на медицинский. Потом на весь университет.

Сначала юристы — студенты четвёртого курса — объявили бойкот пяти профессорам. Почему — никто толком не знал. Говорили — реакционеры. Говорили — монархисты. Говорили — интриганы, которые хотели свалить декана, а декан был либерал, а студенты были за декана. Профессора написали письмо в «Сибирскую жизнь». Декан написал письмо. Секретарь факультета написал письмо. Газета печатала всех и просила разрешить спор «в согласительной комиссии, а не на страницах печати».

Потом выпускники всех факультетов потребовали отменить минимумы.

Минимумы — это были экзамены. Не государственные, не выпускные, а переходные: обязательный минимум знаний по каждому предмету, без сдачи которого нельзя было перейти на следующий курс. Их ввели в девятьсот шестом году, после забастовок, и с тех пор ненавидели все. Выпускники, вернувшиеся с войны, из госпиталей, из земских больниц, куда их гоняли на эпидемии, просили: хотя бы на этот год. Хотя бы для нас. Хотя бы в честь революции.

Технологический институт согласился. Высшие женские курсы согласились. Юридический факультет — после бойкота — согласился.

Медицинский факультет отказал.

На заседании совета факультета, двадцатого апреля, за отказ голосовали одиннадцать профессоров из четырнадцати. Среди одиннадцати был профессор кафедры физиологической химии Трофимов.

— Революция, — сказал он на совете, вставая, как всегда, когда говорил что-то важное, — революция не отменяет анатомию. Больному, господа, совершенно всё равно, при каком строе вы не выучили топографию бедренной артерии. Он умрёт одинаково и при монархии, и при республике. Если мы выпустим недоучек — в честь революции, — мы этих недоучек пошлём на фронт, в госпитали, в тифозные бараки. И они будут убивать. В честь революции.

Это пересказали студентам к вечеру. Слово в слово. И к утру на двери кафедры физиологической химии, под табличкой с Энгельсом, кто-то приклеил бумажку. На бумажке было написано красными чернилами: «Реакционер».

Двадцать второго апреля собрался совет старост медицинского факультета.

Собрался в большой аудитории анатомического института, — той самой, где на первом курсе читали анатомию и где в амфитеатре, ступенями вверх, стояли скамьи, а внизу — кафедра и стол, на котором раньше лежал препарат. Аудитория была набита: старосты, их заместители, просто студенты, курсистки, которые пришли посмотреть, — и пахло мокрыми шинелями, табаком, который курили прямо здесь, несмотря на запрет, и, слабо, из-под всего этого, формалином.

Секретарём выбрали Лену.

Она не просилась. Её назвал кто-то из задних рядов — «Трофимова! Трофимову! Она пишет быстрее всех!» — и это была правда: Лена писала лекции почти стенографически, своим мелким, ровным почерком, и её тетради переписывал весь курс. И ещё — она не болтала. На сходках, на собраниях, в коридорах — все говорили, кричали, спорили. Лена молчала. Слушала. Записывала.

Её посадили за стол внизу, у кафедры. Дали чернильницу, пачку бумаги, перо. И она записывала.

Записывала, как Великопольский — длинный, нескладный, красный — встал в третьем ряду и сказал своим дьяконским, гулким, круглым голосом речь о «свободе от царской экзаменационной муштры». О том, что минимумы — наследие Кассо и Шварца, наследие реакции, наследие тех, кто выгонял студентов из университетов и сдавал в солдаты. О том, что новый университет — свободный — должен строиться на доверии. О том, что профессора, которые голосовали против, — «старые люди старого мира, которые не поняли, что мир изменился».

Ему хлопали долго. Кто-то крикнул: «Трофимова! Твой отец!» И засмеялись.

Лена писала. «Студент Великопольский выступил в пользу отмены минимумов, указав на их реакционное происхождение…»

Записывала, как вставал старый, бородатый, кашляющий студент шестого курса — он учился двенадцать лет, его исключали трижды, он сидел в Бутырках, — и говорил, что он двенадцать лет сдавал минимумы и больше не может. Что у него трое детей. Что его ждут в земской больнице в Каинском уезде, где нет врача на сто вёрст, и тиф. Что пусть ему дадут диплом сейчас, а анатомию он доучит на тифозных.

Ему хлопали тоже. Кто-то плакал.

Записывала, как вставал маленький, в очках, третьекурсник — Шульц, сын аптекаря, — и робко говорил, что, может быть, профессора правы, что, может быть, минимумы… И его захлопали, закричали, засвистели, и он сел, красный, и больше не вставал.

Записывала, как говорили о революции, о свободе, о новой науке, о том, что профессора все — реакционеры, кроме двух или трёх, о том, что надо выбирать ректора, выбирать деканов, выбирать профессоров, а кто не согласен — пусть уходит.

О том, что профессор Трофимов — «вообще большевик, а голосует как черносотенец». И как над этим смеялись.

Лена писала. Перо скрипело. Чернила кончились, ей подлили. Пальцы онемели.

Потом голосовали.

«Кто за то, чтобы требовать от совета факультета отмены переходных минимумов в текущем году?»

Лес рук. Почти вся аудитория.

«Кто против?»

Шульц. И ещё двое.

Лена сидела внизу, у кафедры, с пером в руке. Секретарь не голосует, может не голосовать. Можно было не поднимать руку. Записать цифры. И всё.

Она подняла руку.

За.

Против отца.

Она сама не знала, почему. Она думала об этом потом всю ночь — и не знала. Из солидарности? Потому что весь курс? Потому что Великопольский смотрел на неё из третьего ряда? Потому что ей было девятнадцать, и она месяц назад стала свободной, и золото лежало в нише, и шёлк лежал под платьем, и она хотела — что? Чтобы ей никто ничего не запрещал? Или назло? Назло отцу, который не видит её? Который видит клетку и не видит её? Который говорит про иммерсию и не спрашивает про стипендию?

Аудитория увидела её руку и заревела. Захлопала. «Трофимова! Браво, Трофимова! Дочь против отца! Вот это революция!» Кто-то кинул ей бумажный цветок, оставшийся с праздника. Великопольский стоял в третьем ряду и хлопал, подняв руки над головой, и лицо у него сияло.

А Лена сидела, подняв руку, и чувствовала, как горят у неё щёки, и как бьётся сердце, и как ей хорошо — от этих хлопков, от этих криков, от этого «браво», от того, что на неё смотрят сто человек и все смотрят одобрительно, восхищённо. Как ей хорошо, когда на неё смотрят.

Это было как в магазине Второва, когда менялось лицо приказчицы.

Это было как у вдовы, когда та целовала ей руку.

Она отметила это. И снова не записала.

Двадцать пятого апреля совет старост закрыл университет.

Объявление вывесили в вестибюле главного корпуса — рядом с тем, мартовским, где женщин зачисляли в действительные студентки. Теперь — «впредь до удовлетворения требований студенчества занятия во всех аудиториях, лабораториях и клиниках университета прекращаются». Клиники, правда, работали: больных не выгонишь. Но лекций не было. Лабораторий не было. Анатомичка закрыта.

Отец пришёл домой в шесть.

Он не пошёл к себе. Он не поднялся в мезонин. Он сел в кухне, на лавке, где обычно сидела Фёкла, — в шубе, не раздеваясь, — и Фёкла молча поставила перед ним самовар, и он молча пил чай. Стакан за стаканом. Без сахара.

Лена спустилась. Встала в дверях.

Отец не поднял головы.

— Ты голосовала против меня, — сказал он.

— Я голосовала за свободу.

— За свободу. — Он поставил стакан. — Это одно и то же? Ты уверена?

— Папа…

— Нет, ты скажи. Ты уверена, что это одно и то же? Свобода — и против меня? Свобода — и не учить топографию? Свобода — и закрыть клиники? Свобода — и выгнать стариков, которые сорок лет… — Он задохнулся. — Ты — медичка, Лена. Ты держала крючки, когда Мыш шил печень этой девочке. Ты знаешь, что такое — не знать. Ты знаешь, что если он не знает, где идёт воротная вена, она бы умерла. И ты — за то, чтобы они не знали?

— Я за то, чтобы они сами решали! — Лена почувствовала, что кричит. Она никогда не кричала на отца. — Сами! Без вас! Без вашего разрешения! Двадцать лет ты говорил — история, история! А когда история пришла — ты против!

— Это не история. Это — глупость.

— А Яницкий говорит — история это мы!

Отец посмотрел на неё. Первый раз за весь разговор. Поверх очков. Долго.

И Лена увидела, что он не сердится. Что ему больно. И что он смотрит на неё — так, как смотрел иногда, в последние годы, долго, будто сравнивая её с кем-то.

— Ты похожа на неё, — сказал он тихо. — Когда кричишь. Ужасно похожа.

И снова стал пить чай.

Фёкла у печи перекрестилась. Широко, медленно, как крестилась над покойниками.

Лена поднялась к себе. Ночью, при лампе, она переписывала начисто протокол совета старост — его нужно было сдать в канцелярию утром. Переписывала, и рука дрожала, и строчки шли криво. Она переписала два листа и порвала. Начала снова. Переписала. Порвала.

На третий раз вышло ровно.

Последняя строка протокола была такая: «Голосовали: за — 214, против — 3. Секретарь собрания Е. Трофимова».

Она смотрела на свою подпись. Е. Трофимова. Как мама. Е. М. Трофимова — так мама подписывала гербарные папки.

«Ты похожа на неё. Когда кричишь».

Она положила перо. За окном капало. Потом перестало. Подморозило.

2.6. Первое мая

Первое мая по новому стилю пришлось на восемнадцатое апреля по старому, и Томск праздновал его впервые в жизни — открыто, с разрешения, с музыкой, с пушкой.

«Сибирская жизнь» накануне вышла целым номером к празднику. На первой полосе — красным, единственный раз в истории газеты — лозунг: «Восемь часов для труда! Восемь часов для отдыха! Восемь часов для сна!» Газета звала всех. Рабочих, служащих, учащихся, солдат. «Даже детей». Отец смеялся: «Адрианов! Областник! Кадет почти! — зовёт на Первомай. Если бы мне в девяносто восьмом году сказали…»