Доктор Живая

Что это была за строка — она никому не сказала.

3.3. Как надо жить

Тринадцатого мая университет открылся.

Совет старост и совет профессоров нашли компромисс — как находят его люди, которые устали воевать и боятся, что война им дороже обойдётся, чем мир. Минимумы на медицинском факультете не отменили. Их перенесли. На десятое сентября. А два предмета первого курса — на десятое декабря. Никто не победил. Никто не проиграл. Студенты кричали, что победили они. Профессора молчали, считая, что победили они.

Профессор Усов, геолог, напечатал в «Сибирской жизни» длинную, обстоятельную статью о порядках в университетах Соединённых Штатов, Франции, Англии, Австро-Венгрии и Германии, из которой следовало, что экзаменационные минимумы существуют во всех свободных странах мира, и чем страна свободнее, тем минимумы строже. Студенты тут же прозвали его «американцем». Отец читал статью вслух за утренним чаем, с удовольствием, с выражением, — и на середине остановился, и посмотрел на Лену поверх газеты, и ничего не сказал.

А потом молча подвинул к ней сахарницу.

Сахар был по карточкам, и сахарницу в доме стерегла Фёкла, как дракон. Отец подвинул её к Лене — сам, через весь стол, — и Лена взяла кусок. Тоже молча.

На этом мир был заключён. Без аннексий и контрибуций.

Шестнадцатого мая, в восемь вечера, в зале Общественного собрания был вечер-лекция.

Афиши висели по всему городу с начала недели: «КАК НАДО ЖИТЬ. Лекция-вечер русского йога Владимира ГОЛЬЦШМИДТА. Участвует футуристка-босоножка Елена БУЧИНСКАЯ. Тело. Солнце. Свобода. Начало в 8 ч. веч.»

Отец увидел афишу на заборе у университета и остановился перед ней, как вкопанный.

— Леночка, — сказал он. — Идём. Обязательно идём. Я хочу это видеть. Я двадцать лет читаю студентам про белковый обмен, а тут, видишь ли, — «как надо жить». Идём. Я должен знать, как надо жить. Мне никто никогда не говорил.

Зал Общественного собрания был набит.

Курсистки. Купчихи в шёлке. Чиновники с жёнами. Студенты — свистящие, хохочущие, на галёрке. Солдаты — в задних рядах, с семечками. Офицеры. Какие-то дамы в вуалях, явно пришедшие посмотреть на босоножку. Какие-то юноши с длинными волосами и в бархатных блузах — местные футуристы, которых в Томске было трое, и все трое сидели в первом ряду.

Отец и Лена сидели в седьмом.

Сначала вышел йог.

Он был молодой — лет двадцати шести, — огромный, широкоплечий, бородатый, с длинными светлыми волосами, распущенными по плечам, в белой холщовой рубахе до колен, босой. Красивый — той дикой, звериной, языческой красотой, от которой дамы в вуалях зашептались. На лбу у него была нарисована синяя звезда. Он вышел на сцену, встал в центре, раскинул руки — и молчал минуту. Зал притих.

— Граждане! — сказал он наконец. Голос у него был громовой, басовитый, с раскатами. — Граждане свободной России! Вы сбросили царя. Хорошо. А теперь — сбросьте одежду!

Галёрка взвыла от восторга. Дамы в вуалях ахнули. Отец рядом с Леной издал звук, похожий на кашель.

Йог говорил час.

Он говорил о солнце. О том, что человек может питаться солнечной энергией, как растение, если научится правильно дышать и откроет тело солнечным лучам. О том, что одежда — это тюрьма для тела, такая же, как царизм — тюрьма для народа. О том, что мясо — это трупы, а трупоедство — это рабство. О том, что он, Владимир Гольцшмидт, шесть лет не ел мяса, не носил обуви, спал на голой земле и потому может согнуть пальцами подкову, — и он согнул подкову, тут же, на сцене, и зал заревел. О том, что новый человек новой России будет жить на солнце, без одежды, без мяса, без денег, без собственности, — свободный, как зверь, как бог, как дерево.

— Вот как надо жить! — гремел он, раскинув руки. — Вот! Как надо! Жить!

В антракте отец не выдержал.

Буфет был набит. Пили чай — вина не было, сухой закон, — ели бутерброды с килькой. Отец пробился к стойке, взял стакан чаю, повернулся к залу и сказал — громко, звонко, тем лекторским голосом, которым читал белковый обмен первокурсникам:

— Господа! Позвольте! Солнечная энергия, господа, усваивается живыми организмами только через хлорофилл. Через пигмент. Зелёный. В клетках растений. У этого господина, — он махнул стаканом в сторону сцены, — у этого господина хлорофилла нет! Я ручаюсь! Я профессор физиологической химии! У него нет хлорофилла, господа! Он не зелёный! А значит, он питается чем-то другим. И я даже догадываюсь, чем! — Он отхлебнул чаю. — Жизнь, господа, есть способ существования белковых тел! Белковых! Не солнечных! Это Энгельс сказал, а Энгельс…

Половина буфета захлопала. Половина засвистела. Кто-то крикнул: «Материалист!» — «Буржуй!» — «Профессор, а сами вы что едите?» Купчиха в шёлке сказала громко: «Безобразие», — и не уточнила, что именно. Студенты с галёрки, спустившиеся за чаем, подхватили отца и чуть не подняли на руки.

Лена стояла у стены и смеялась.

Она смеялась, глядя на отца, — сутулого, красного, в очках, с чаем в руке, кричащего на весь буфет про хлорофилл, — и ей было за него неловко, и смешно, и она его любила.

— Ваш отец? — спросили рядом.

Лена обернулась.

Перед ней стоял офицер.

Молодой — года двадцать три, двадцать четыре. Невысокий, но стройный, перетянутый ремнями, в новенькой гимнастёрке. Шинель — внакидку, на плечах, как плащ, рукава пустые. Левая рука — на чёрной перевязи. На груди — Георгиевский крест. Прапорщик. Лицо — смуглое, тонкое, с маленькими чёрными усиками, с тёмными глазами, которые смотрели на неё внимательно, чуть насмешливо, чуть грустно, — так, как, наверное, смотрят в романах герои, пережившие что-то страшное.

— Мой, — сказала Лена.

— Вот это — мужской ум, — сказал прапорщик. — Хлорофилл! Я бы не додумался. Я бы просто дал этому шарлатану в морду. А он — хлорофиллом. — Он щёлкнул каблуками. Шинель на плечах качнулась. — Прапорщик Грушницкий, мадемуазель. Тридцать девятый Сибирский стрелковый. Ранен под Барановичами. Временно — в тылу. К несчастью.

— Грушницкий? — Лена чуть подняла брови. — Как у Лермонтова?

Прапорщик улыбнулся. Улыбка была красивая, белозубая, и немного горькая — он, видно, её отрепетировал.

— Все так говорят, — сказал он. — Все. С гимназии. «Грушницкий! Ха! А где же Печорин?» — Он вздохнул. — Печорина, мадемуазель, я до сих пор не встретил. А жаль. Может быть, он объяснил бы мне, зачем мы все живём. Я пришёл сюда, видите ли, чтобы узнать. — Он кивнул на сцену. — Как надо жить. И вижу — никто не знает. Только этот, с подковой. Но у него, как справедливо заметил ваш батюшка, нет хлорофилла.

Лена засмеялась.

— Я пришёл, — продолжил Грушницкий, понизив голос, — чтобы увидеть, до какой пошлости дошёл тыл. Пока мы там… — он чуть шевельнул раненой рукой на перевязи, — пока мы там, в окопах… здесь — йоги. Босоножки. Подковы. — Он помолчал. — Впрочем, кажется, я ошибся. Не всё в тылу — пошлость.

И посмотрел на неё. Долго. Так, как смотрят на картину, которую хотят купить.

Лена почувствовала, как у неё горят щёки, — и не опустила глаза.

После антракта вышла босоножка.

Елена Бучинская. Дочь, говорили, известной петербургской юмористки, племянница, говорили, известной поэтессы, — в общем, из Петербурга, из богемы, — бог знает каким ветром её занесло в Томск весной семнадцатого года. Лет двадцать пять. Худая, гибкая, с короткими, по-мальчишески остриженными чёрными волосами, с подведёнными глазами. Босая. В хитоне — белом, коротком, до колен, на одном плече, — и такой прозрачный, что, когда она встала против рампы, зал перестал дышать.

Тапёр заиграл Скрябина. Пятую сонату.

Она танцевала.

Лена смотрела. Сначала — так, как смотрела бы в анатомичке. Икроножные мышцы — сильные, рельефные, напрягаются на носках. Свод стопы — высокий, хорошо развитый. Коленный сустав — подвижный, связки эластичные. Лопатки — сходятся, когда она вскидывает руки, и между ними ложится тень. Позвоночник — гибкий, как хлыст. Тело было хорошо устроено. Тело было разумно. Тело было красиво — в том смысле, в каком красив хороший анатомический препарат.

А потом Лена посмотрела на зал.

На мужчин. На первый ряд, где сидели футуристы с открытыми ртами. На офицеров. На купца в третьем ряду, который снял пенсне и тёр его платком, не отрывая глаз от сцены. На солдат в задних рядах, которые перестали лузгать семечки. На Грушницкого — он стоял у стены, в своей шинели внакидку, и смотрел на сцену, и лицо у него было не грустное и не насмешливое, а голодное.

Они все смотрели на неё. На босоножку. На тело под прозрачным хитоном.

И Лена вдруг — сама не зная как — примерила это на себя.

Если бы это была она. Там, на сцене, против рампы, в прозрачном белом. И все бы смотрели. Сто человек. Двести. Футуристы, купцы, солдаты. Отец. Грушницкий.

Её бросило в жар. Мгновенно. От шеи до колен. Она вцепилась пальцами в подлокотник кресла, так что побелели костяшки. Сердце застучало. Она не стала считать пульс. Она знала, сколько.

Рядом отец сказал вполголоса, задумчиво:

— Удивительная координация мышечных групп. Мозжечок у неё, должно быть, развит исключительно. Леночка, ты обрати внимание, как она держит равновесие на одной ноге — это же чистая проприоцепция.

— Да, папа, — сказала Лена. — Проприоцепция.

Голос у неё был хриплый.

Отец не заметил.

На улице была белая майская ночь — не совсем белая, сибирская, но светлая, сиреневая, с зелёной полосой заката над бором за Томью, которая не гасла до полуночи. Пахло черёмухой: она зацвела вчера, сразу, вся, на всех улицах, — и запах был такой густой, сладкий и горький, что кружилась голова.

Грушницкий вышел из зала вслед за ними. Догнал на ступенях.

— Профессор, — сказал он, — позвольте вас проводить. Ночь. Время неспокойное. Уголовные. Амнистированные. Я при оружии.

— Благодарю, прапорщик! — сказал отец, сияя. — Очень любезно! А скажите, вы не находите, что этот господин с подковой противоречит второму закону термодинамики? Ведь если человек, как он утверждает, получает энергию только от солнца, но при этом гнёт подковы, то есть совершает работу, превышающую…

И всю дорогу, через Почтамтскую, через Воскресенскую гору, до самого дома, отец доказывал Грушницкому, что йоги противоречат второму закону термодинамики, и что энтропия, и что КПД фотосинтеза у растений не превышает одного-двух процентов, а значит, чтобы получить энергию на подкову, этот господин должен был бы иметь поверхность тела, как у гектара пшеницы, — и Грушницкий кивал, и говорил «совершенно справедливо, профессор», и «удивительно, профессор», — и смотрел на Лену.

Лена шла молча. Между ними. Пахло черёмухой.

У калитки отец пожал прапорщику здоровую руку и пошёл в дом, бормоча что-то про энтропию.

Грушницкий остался у калитки. С Леной.

— Мадемуазель Трофимова, — сказал он тихо. — Мне было… это было лучшее, что случилось со мной в тылу.

Он взял её руку — в перчатке, в белой лайковой перчатке, — поднёс к губам. Поцеловал. Над краем перчатки, в запястье, туда, где бьётся пульс.

И задержал. На секунду дольше, чем прилично. На две.

Лена не отняла руки.

Потом он отпустил, щёлкнул каблуками, повернулся — шинель качнулась на плечах, как плащ, — и ушёл по тёмной улице, не оборачиваясь. Красиво. Как в романе.

Лена стояла у калитки и чувствовала его губы на запястье. Сквозь перчатку — нет, над перчаткой. На голой коже. Там до сих пор было тепло.

Отец в доме, она слышала, громко рассказывал Фёкле про второй закон термодинамики.

3.4. Батальон смерти

Старуху привезли в клинику двадцатого мая.

Её звали Агафья Тимофеевна, ей было шестьдесят восемь лет, и она торговала семечками у Гостиного двора. В тот день она шла с внучкой — пятилетней, белобрысой, в розовом платочке — по Почтамтской, по деревянному тротуару. Навстречу шли солдаты. Пятеро. С гармошкой. Пьяные — где взяли, неизвестно, при сухом законе. Тротуар был узкий. Солдаты не посторонились. Шли посередине, плечом к плечу, горланя. Старуха прижала внучку к себе и попыталась пройти краем. Один из солдат — тот, что с гармошкой — толкнул её плечом. Не сильно. Просто — не уступив. Как толкают в толпе. Старуха упала с тротуара — с высоты в аршин, на мостовую, на камни, — и ударилась головой. Внучка упала на неё сверху и заплакала. Солдаты пошли дальше, не обернувшись. Гармошка играла «Марсельезу».

Об этом потом писала «Сибирская жизнь». Редактор Адрианов — в статье «К вопросу о дисциплине». Что солдаты гарнизона отбивают работу у грузчиков на пристани и требуют за неё вдвое. Что часовой у полкового денежного ящика был пойман спящим. Что в тридцать девятом Сибирском полку солдаты избили своего же за кражу сапог, и второго вора милиция едва отбила. Что разложение дошло и до тыла. И что вот — старуха. С внучкой. На Почтамтской.

Старуха умерла через четыре дня. Субдуральная гематома. Её трепанировали — бесполезно.

Лена дежурила при ней последнюю ночь.

Она сидела у койки в палате нервных болезней, на табурете, и смотрела, как старуха дышит. Чейн-Стокс. Сначала — частые, глубокие вдохи, нарастающие, громкие, хриплые; потом — всё тише, тише, реже; потом — пауза. Долгая. Десять секунд. Двадцать. Лена считала. И снова — вдох. Частый. Нарастающий. Это значило, что дыхательный центр уже не справляется. Это значило — конец. Скоро.

В коридоре, на стуле, у двери палаты, спала внучка. Её не с кем было оставить: мать умерла в пятнадцатом году, от тифа, а отец был на фронте, в Галиции, и неизвестно, жив ли. Внучка спала, свернувшись калачиком, в своём розовом платочке, подложив ладошку под щёку, — и Лена, выходя за водой, укрыла её своей кофтой.

В четыре утра старуха перестала дышать. После паузы — вдох не пришёл.

Лена подождала. Потом взяла её за запястье. Пульса не было. Потом закрыла ей глаза — ладонью, сверху вниз. И сидела ещё долго, не зная, что делать дальше.

Внучка проснулась, когда санитары выносили носилки. Села на стуле, сонная, растрёпанная, и посмотрела на Лену.

— Бабушка спит? — спросила она.

Лена присела перед ней на корточки.

— Бабушка… — сказала она. И не знала, что сказать дальше. — Бабушка вернётся.

Она сказала это — и вздрогнула. Потому что это были не её слова. Это были отцовские слова. Те, что он говорил ей, двухлетней, когда мама уехала. «Мама вернётся». Каждое утро. Год. Два. Пять. Пока она не перестала спрашивать.

Внучка кивнула и снова закрыла глаза.

В тот же день пришли газеты из Петрограда.

В Петрограде, писали газеты, формируется женский батальон смерти. Добровольцы. Женщины, которые пойдут на фронт — в окопы, в штыковую, — чтобы пристыдить мужчин, бегущих с позиций, и поднять дух армии. Формирует батальон Мария Бочкарёва, георгиевский кавалер, старший унтер-офицер, трижды раненая. Керенский принял её. Генерал Брусилов благословил. Записалось уже две тысячи женщин: курсистки, дворянки, работницы, крестьянки, вдовы офицеров. Стриженые наголо. В гимнастёрках. С винтовками.

Томск взорвался.

Потому что Бочкарёва была своя. Томская.

Это знали все. Её знали в лицо на Болоте и в Заисточье — Маньку Бочкарёву, Фролкову по отцу, из-под Томска, из переселенцев. Девчонкой — в прислугах. Потом — замужем за пьяницей, который её бил. Потом — с каким-то Яшей, мясником, которого сослали за разбой в Якутск, и она пошла за ним, пешком, по этапу. Потом — вернулась. А в четырнадцатом году, когда началась война, пришла к командиру двадцать пятого запасного батальона, здесь, в Томске, на Солдатской улице, и попросилась на фронт. Солдатом. Командир смеялся. Сказал — иди к царю проси. И она — на последние рубли — отбила телеграмму на высочайшее имя. И ей разрешили. Высочайше. И она ушла с маршевой ротой, и её рота смеялась над ней, а через месяц уже не смеялась.

— Наша Манька! — говорил извозчик, который вёз Лену из клиники. Он оборачивался на козлах, чуть не падая. — Я ж её знал! Вот как вас! Она ж на Болоте в прачках была! Бельё стирала у Кошеваровых! А теперь — генеральша! Ха! С Керенским ручкается! Вот она, свобода-то!

Фёкла, когда Лена рассказала ей за обедом, перекрестилась трижды.

— Срамота, — сказала она. — Баба — с ружьём. Стриженая. В портках. Господи помилуй. Последние времена.

Вечером у них ужинала Марья Павловна.

Она пришла прощаться: через три дня уезжала в Москву, на третий съезд партии социалистов-революционеров. Делегатом от Томской губернии. Она была спокойная, торжественная, помолодевшая — будто ехала не на съезд, а на свадьбу. В Москве, говорила она, будут все. Чернов, Гоц, Авксентьев. Бабушка. Спиридонова, может быть. Все, с кем она сидела, с кем шла по этапу, с кем голодала. Все, кто выжил.

Про Бочкарёву заговорил отец.

— Это бойня, — сказал он, отодвигая тарелку. — Простите меня, Марья Павловна, но это — бойня. Женщин гонят затыкать дыры, которые оставили дезертиры. Армия бежит. Армия не хочет воевать. Армия — это крестьяне в шинелях, которые хотят домой, к земле. А Керенский, вместо того чтобы дать им землю и мир, делает из баб пушечное мясо, — чтобы пристыдить мужиков. Чтобы мужикам стало стыдно, и они пошли умирать. Это не героизм. Это — циничная пропаганда.

Марья Павловна выпрямилась на стуле.

— Это — святое, Пётр Сергеевич, — сказала она тихо. Голос у неё был ровный, сухой, но щёки горели. — Это — святое. Женщина, которая идёт умирать за свободу. Добровольно. Не за царя — за свободу. За Россию. Вы, марксисты, видите во всём только классы и экономику. А есть ещё — дух. Перовская шла умирать — это тоже была пропаганда? Засулич стреляла — тоже пропаганда? Катерина Михайловна…

Она запнулась.

Отец смотрел на неё.

— Катя, — сказал он медленно, — Катя никогда не шла умирать «за Россию». Никогда. Она шла… — Он замолчал.

— Куда? — спросила Лена. — Куда она шла, папа?

Отец посмотрел на неё. Долго. Как смотрел, когда она кричала в кухне.

— Судить, — сказал он наконец. — Она шла судить. Это другое.

И больше не сказал ничего.

Лена молчала весь вечер. Она думала о Бочкарёвой. О прачке с Болота, которая стирала бельё у Кошеваровых, а теперь ручкается с Керенским. О стриженых курсистках в гимнастёрках. О винтовках.

Она пошла убивать, думала Лена. А я — лечить. Это правильно? Или я просто трушу? Я держу крючки, пока Мыш шьёт печень. Я закрываю глаза старухам. А они — стоят в окопах. Под пулями. Стриженые.

Ночью, в мезонине, она распустила волосы.

Они упали тяжёлой тёмной волной до лопаток. Она собрала их одной рукой на затылке — высоко, туго, — и прижала ладонью к голове. Так, будто их уже нет. Будто они острижены. Наголо, как у батальонных. И посмотрела в зеркало.

Из зеркала смотрел кто-то незнакомый. Голая шея. Голые уши. Голова — маленькая, круглая, мальчишеская. Глаза — огромные, тёмные, слишком большие для этого лица. Солдат. Мальчик. Бочкарёва.

Она смотрела долго. Потом отпустила руку.

Волосы упали. Тяжело, мягко, по плечам, по спине, по сорочке. Закрыли шею. Закрыли уши. И из зеркала снова смотрела она — Лена, тёмная, с длинной шеей, с плечами, которые она открыла для себя в марте.

Нет, подумала она. Не так.

Её путь был другой. Она не знала — какой. Но — другой.

3.5. Басандайка

В последнее воскресенье мая открылись дачные рейсы на Басандайку.

Басандайка была в двенадцати верстах вверх по Томи, на правом высоком берегу: сосновый бор, обрыв над рекой, родники, дачи профессоров и купцов. Туда ходили на катерах — маленьких, белых, с одной трубой, — по воскресеньям, с утра, и возвращались к вечеру. Весь Томск, кто мог, в первое тёплое воскресенье ехал на Басандайку: на траву, на солнце, к воде.

Компания собралась студенческая. Великопольский — он всё устроил, достал билеты, собрал корзины. Шульц, сын аптекаря, с аптечкой на всякий случай. Две курсистки с Высших женских — Зина и Муся, подруги, неразлучные, одна полная и смешливая, другая тонкая и восторженная. Студент-юрист Корнилов, с гитарой. И Лена.

И — Грушницкий.

Его пригласила Лена. Сама. Встретила в пятницу на Почтамтской, у Второва, — он шёл ей навстречу в своей шинели внакидку, с рукой на перевязи, и остановился, и щёлкнул каблуками, и сказал «мадемуазель Трофимова, какая встреча», — и она, неожиданно для себя, сказала: «В воскресенье мы едем на Басандайку. Компанией. Хотите?» Он хотел. Конечно, хотел.

Она не знала, зачем его позвала. Она думала об этом в субботу весь вечер — и не знала. Чтобы позлить Великопольского? Чтобы посмотреть, как они будут рядом? Чтобы — что?

Утром она надела матроску.

Купила её в среду у Второва — белую, с синим отложным воротником, с тремя белыми полосками по краю, с синим галстуком-бантом на груди. И юбку — белую, полотняную, лёгкую, ниже колена. И соломенную шляпу — широкополую, с синей лентой, которая завязывалась под подбородком и развевалась сзади на ветру. И белые парусиновые туфли. И — под всё это — шёлк. Розовый, пасхальный.

Великопольский, увидев её на пристани, остановился и забыл, что хотел сказать.

А потом увидел Грушницкого — и лицо у него стало другое. Будто его ударили.

Катер назывался «Сибиряк». Он был перегружен вдвое: на палубе, рассчитанной на пятьдесят человек, стояло сто. Бабы с корзинами, студенты с гитарами, гимназисты, купеческие семьи с самоварами, солдаты, дачники с рассадой в ящиках. Капитан — толстый, рыжий, с бородой — кричал с мостика, что больше не возьмёт, и брал. Катер осел в воду почти до палубы.

Пошли вверх по Томи. Медленно, против течения, пыхтя.

Река была широкая, высокая, мутная, полная. Берега — зелёные, первой травой; по ним — тальник в серёжках, черёмуха в цвету, белые берёзы. Дальше, на высоком правом берегу, — тёмный бор. Небо — синее, огромное, без облака. Солнце. Ветер.

Грушницкий стоял на носу.

Он встал туда сразу, как отчалили, — один, лицом к ветру, в своей шинели внакидку, которая трепалась за спиной, как крылья, — и стоял, глядя вдаль, на изгиб реки, на бор, и профиль его был твёрдый и печальный. Как Байрон, подумала Лена. Как Чайльд-Гарольд. Она видела такую картинку в детской книжке.

Потом он обернулся и позвал её. Рукой.

Она пошла. Сквозь толпу, к носу. Встала рядом. Ветер рвал с неё шляпу, и она держала её рукой.

Он рассказывал о фронте.

О Барановичах. О газовой атаке — как они лежали в окопе в противогазах, и как зелёный туман полз по полю, и как кричали те, у кого противогазов не было. О штыковой. О том, как его ранило — в руку, осколком, — и как он лежал в воронке сутки, и рядом лежал мёртвый немец, и смотрел на него. О Георгии — как ему вручал генерал, перед строем, и он плакал.

Лена слушала. И видела — по тому, как он рассказывал, по паузам, по тому, как смотрел на неё, проверяя впечатление, — что половину он выдумал. Может быть, больше половины. Немец, который смотрел. Генерал, который вручал. Слёзы. Это было слишком красиво. Слишком похоже на роман.

Она видела это. И всё равно ей нравилось.

Нравилось стоять с ним на носу катера, на ветру, и чтобы все видели. Великопольский — видел. Он сидел на корме, на бухте каната, и смотрел на них. Зина и Муся — видели и шептались. Солдаты на палубе — видели и ухмылялись. Ей нравилось, что видят.

Капитан, как и боялись, пропустил пристань на Басандайке.

Он просто не стал приставать — «осадка, граждане, осадка, не подойду, сядем на мель», — и прошёл дальше, до следующей, и там высадил всех, и уплыл. Пришлось полторы версты идти назад пешком, по берегу, по песку и тальнику, с корзинами. Бабы ругались. Купец с самоваром грозился жаловаться в газету. Студенты смеялись.

Корзину Лены нёс Грушницкий. Здоровой рукой. Больная — на перевязи. Лена шла рядом и смотрела, как он легко, без усилия, несёт тяжёлую корзину, и подумала: а рука-то, видно, давно зажила. Перевязь — для красоты.

Она ничего не сказала. Ей это — нравилось тоже.

Расположились на обрыве, в бору, над рекой.

Сосны — высокие, медные, прямые, как колонны. Под ногами — мягкий сухой мох, хвоя, прошлогодние шишки. Первая трава на прогалинах — ярко-зелёная, нежная. И цветы. Медуница — синяя, лиловая, розовая, на одном стебле, — Лена знала, что она меняет цвет, отцветая. Сон-трава — прострел — мохнатый, сиреневый, уже отцветающий, с распушившимися хвостами семян. Лена сорвала несколько — для гербария. Для мамы.

Развели костёр. Шульц резал хлеб и колбасу — колбасу! откуда? — Корнилов играл на гитаре, Зина и Муся пели «Белой акации гроздья душистые» и «Не искушай меня без нужды». Великопольский сидел у огня и молчал. Потом достал из кармана книжку и стал читать вслух, никому, в огонь:

О, весна без конца и без краю — Без конца и без краю мечта! Узнаю тебя, жизнь! Принимаю! И приветствую звоном щита!

Блок. Лена слушала и думала: он читает это мне. И не смотрит. Нарочно.

Она встала.

— Прапорщик, — сказала она. — Вы обещали показать вид.