Доктор Живая

Лена спустилась последней, держа под руку высокую седую женщину в енотовой шубе и мужском треухе.

Отец остановился.

Он узнал её не сразу. Он видел её один раз в жизни — нет, не видел, только слышал о ней. Катя рассказала, в ту ночь. В ту единственную ночь, когда рассказывала всё. Марья Павловна. Генеральская дочь. Шла с ней по этапу. Чистая. Святая. Единственная из всех политических, кто ни разу не посмотрел на Катю сверху. «Её одну я не судила бы», — сказала тогда Катя.

И отец понял, ещё прежде, чем Лена сказала.

Он стоял на перроне, под фонарём, и смотрел, как они идут к нему, — дочь и та, другая, — и лицо у него было такое, что студенты, проходя мимо, переставали петь.

— Папа, — сказала Лена. — Папа, мама…

— Я знаю, — сказал отец. — Я вижу.

Марья Павловна протянула ему руку — по-мужски, прямо.

— Пётр Сергеевич, — сказала она. — Я Щетинина. Я была с ней до конца.

Он взял её руку и держал, не отпуская, и не мог ничего сказать.

— Чахотка, — сказала Марья Павловна.

Отец закрыл глаза.

Лена смотрела на него и видела, как он видит. Он видел то же, что она видела в буфете на станции Тайга. Только больше. Потому что он сам это прожил. Двадцать лет назад, на Никитинской, в каморке у вдовы, с кровью на платке, с температурой по вечерам, с врачом, который отпускал его «до весны», не чая, что он доживёт. И с женщиной, которая приходила каждый день в полдень с корзиной, топила печь, мыла пол, ставила банки, поила креозотом и выходила его, — вырвала у смерти, как вырывают из воды. А потом увезла в степь, на кумыс. И он выжил.

А она умерла от того же. Одна. На нарах. В Забайкалье. И некому было прийти в полдень с корзиной.

— Пойдёмте домой, — сказал отец, не открывая глаз. — Пойдёмте домой. Фёкла не спит.

Десятого марта Томск праздновал.

Комитет объявил этот день праздником великой революции. Закрыли учреждения, лавки, гимназии, университет. С утра над городом звонили — не по-церковному, вразнобой, кто во что горазд: на соборе, на Воскресенской, на Троицкой, в костёле, в кирхе, и даже из татарской слободы, с минарета, кричал что-то радостное муэдзин. На Новособорной площади, переименованной за ночь в площадь Революции какими-то шутниками, повесившими на фонарь кусок картона с надписью дёгтем, сколотили четыре трибуны, обтянули кумачом. С утра на площади служили гражданскую панихиду по борцам за свободу: без попа, без кадила, с хором из учащихся, который пел «Вы жертвою пали» и «Вечную память» подряд, одно за другим, будто это было одно и то же.

Потом был парад. Гарнизон — газета писала, семьдесят тысяч, но никто не считал — шёл по Почтамтской с оркестрами, с красными знамёнами, с винтовками на плечах, и на штыках — красные ленты. Тридцать второй Сибирский полк шёл с «Марсельезой». Тридцать девятый — с «Варшавянкой». Солдаты были молодые, весёлые, румяные от мороза, и бабы бросали им с тротуаров пряники и папиросы, а гимназистки — цветы, бумажные, потому что живых в марте взять было негде.

Лена стояла у трибуны, отведённой политическим.

На ней было то же тёмно-синее курсистское платье, но поверх — чёрная шерстяная шаль, и на рукаве — чёрная повязка, которую Фёкла сшила ей ночью из подола своей старой юбки, плача и крестясь. Она была единственная в трауре на всей площади. На неё оглядывались: кто с недоумением, кто с осуждением, кто с жалостью. Какая-то дама в каракуле шепнула спутнику: «Неуместно». Лена услышала и не обернулась.

На трибуне политических стояли человек двадцать. Старики из бывших ссыльных, которые доживали в Томске свой век. Двое амнистированных, только что с каторги, ещё в арестантском. Какой-то эсер с бородой, приехавший из Иркутска. И Марья Павловна.

Она стояла прямо, в своей енотовой шубе, без шапки, и седые стриженые волосы шевелил ветер. Она смотрела на парад. Она смотрела на солдат с красными лентами на штыках, на знамёна, на кумач, на бабьи платки, на студентов с белыми повязками, на детей, сидящих на плечах у отцов и машущих красными тряпочками. Она смотрела — и по её тёмному, сухому, иссечённому морщинами лицу текли слёзы, и она не вытирала их, и не замечала их.

— Тридцать лет, — сказала она Лене, не оборачиваясь. — Тридцать лет, Лена. Мы ходили по этапу, и на нас плевали. Мы сидели в карцерах. Нас пороли — женщин пороли, Лена, вы знаете это? Сигида приняла яд после розог. Мы голодали, чтобы нас не пороли. Мы умирали. И мы говорили друг другу: будет. Будет день. Будет. И над нами смеялись. И мы сами себе не верили. — Голос её дрогнул. — А он пришёл. Вот он. Вот. Солдаты — с нами. Народ — с нами. Красные флаги — на улицах Томска. На Почтамтской. Где нас гнали в кандалах. Вы понимаете, Лена? Где нас — гнали в кандалах!

Оркестр заиграл «Марсельезу». Марья Павловна запела. Голос у неё был хриплый, надсаженный, старый. И Лена запела вместе с ней.

В тот же день, после обеда, на Буткеевской улице, произошла история, о которой потом неделю говорил весь город.

На доме ректора университета, профессора Грамматикати, висели два трёхцветных флага. Старых, царских: бело-сине-красных. Их заметили студенты, возвращавшиеся с парада, и через десять минут перед домом стояла толпа — несколько сот человек, студенты, солдаты, мастеровые, бабы, — и кричала: «Долой!», «Монархист!», «Черносотенец!» Кто-то полез на забор. Кто-то кинул камень. Флаги сорвали, растоптали в снегу и пели над ними «Марсельезу».

Лена узнала об этом от отца. Он пришёл вечером злой, каким она его никогда не видела.

— Дворник, — сказал он, швыряя шапку на лавку. — Дворник! Старик Ефим, ему семьдесят лет, он с восемьдесят восьмого года при университете. Он вывесил флаги — потому что праздник! Он всю жизнь вешал флаги на праздник! Он не знал, какие теперь. А Иван Николаевич с восьми утра до шести вечера стоял в операционной. Десять часов. Резал. Грыжи, аппендициты, огнестрельные с фронта. Он даже не знал, что на доме флаги. А они кричат — монархист! Они… — Отец сел, снял очки. — Студенты. Мои студенты. Которые на прошлой неделе не могли отличить казеин от альбумина. Они судили. Они — решили. По флагу.

— Папа, они не знали.

— Не знали! — Отец засмеялся коротко и зло. — Они никогда не знают. Им и не надо знать. Им надо кричать. Он режет, а они кричат. Вот что такое ваша свобода, Леночка, если её не наполнить знанием. — Он помолчал. — Он подаст в отставку. Я знаю его. Он не станет оправдываться. Он подаст в отставку, а они будут думать, что победили.

Так и вышло. Через неделю Грамматикати ушёл с поста ректора, сославшись на здоровье. Через полгода он умер. Студенты, кричавшие у его дома, пришли на похороны и несли венки.

Вечером Марья Павловна сидела у них в столовой.

Фёкла поставила самовар, нарезала пирога, сварила пельменей — откуда-то достала мясо, в пост, и сама над этим плакала, но сварила: «Барыня любила, пусть». Марья Павловна ела медленно, мало, как едят люди, долго жившие впроголодь: сначала смотрит на еду, потом ест. Лена сидела рядом с ней. Отец — напротив.

Марья Павловна рассказывала.

Она рассказывала о Кате — о Катерине Михайловне, как она её называла, — рассказывала медленно, подробно, тем ровным, сухим голосом, каким рассказывают о святых. Как Катя пришла на Мальцевскую в девятьсот восьмом, после Литовского замка и Бутырок, уже седая, и как в первый же день отказалась встать перед начальником тюрьмы. Как в карцере, в мороз, читала наизусть Символ веры — не молитву, а как вызов, — и как надзиратели боялись к ней входить. Как она учила уголовных грамоте, и как одна уголовная, детоубийца, под её руководством выучила наизусть «Исторические письма» и потом плакала, что ничего в них не поняла. Как она говорила, что суд над ними ещё будет, но судить будут не они, а их. Как она отдавала больным свой хлеб. Как она кашляла.

Лена слушала и плакала от гордости. Она смотрела на отца — и видела, что он не плачет.

Он сидел прямо, с чашкой в руке, и слушал. Лицо у него было неподвижное. Только пальцы на чашке побелели.

— …Она была святая, Пётр Сергеевич, — закончила Марья Павловна. — Ваша жена была святая. Я тридцать лет среди революционеров. Я видела Перовскую, когда мне было пятнадцать. Я сидела с Измайлович, со Спиридоновой, с Биценко. Я знаю, что такое святость. Она была святая.

Тишина.

Отец поставил чашку на блюдце. Аккуратно, без звука. Потом взял из сахарницы кусок сахару — большой, колотый, крепкий, синеватый — и сжал его в пальцах. Сжимал, сжимал, пока сахар не хрустнул и не рассыпался в крошку у него на ладони.

— Да, — сказал он.

Больше он ничего не сказал. Смотрел на сахарную крошку на ладони, белую на жёлтой коже, в пятнах от реактивов.

Лена смотрела на него и думала: он так её любит. Двенадцать лет, двадцать — а всё так же любит. Не может говорить.

Марья Павловна поднялась уходить около полуночи. Она остановилась у знакомых эсеров на Монастырской и собиралась пожить в Томске: здесь нужны были люди, здесь создавался губернский комитет партии социалистов-революционеров, здесь, говорила она, будет решаться, какой будет Сибирь.

В дверях она обернулась к Лене.

— Потанин сегодня в «Сибирской жизни» написал, — сказала она. — Чтобы ухаживали за могилами политических. На Преображенском кладбище. Там Кропоткин, брат того, там Лавров… Там многие. — Она помолчала. — У неё могилы нет, Лена. У Катерины Михайловны. Её зарыли за тюремной стеной, в Мальцевской, в мерзлоте. Без креста. Мы ставили — начальство сломало.

Лена кивнула. Ей негде было положить цветы. Она думала об этом с самой станции Тайга.

— Есть куда, — сказала Марья Павловна. — К тёте Нине. Вы знаете, кто такая тётя Нина?

— Знаю, — сказала Лена. — Мама меня туда водила. Маленькую. Чайка. Нина была героиня. Она за правду погибла.

— Вот, — сказала Марья Павловна. — Туда и положите. Это одно и то же.

Когда она ушла, Лена поднялась в мезонин. Отец остался внизу, в столовой, один, со сдвинутыми чашками, с рассыпанным сахаром на скатерти.

Она долго слышала, как он ходит. Взад и вперёд. Взад и вперёд. А потом услышала другое — звук, которого никогда не слышала от отца, и не сразу поняла, что это. Глухой, задавленный, мужской звук. Будто кто-то кашляет в подушку.

Она хотела спуститься. Не спустилась.

Через три дня в вестибюле главного корпуса вывесили объявление совета профессоров. Напечатанное на машинке, с подписью и. о. ректора, с печатью, с которой уже кто-то соскоблил перочинным ножом слово «Императорский». В объявлении говорилось, что в соответствии с духом времени и во исполнение начал равноправия все вольнослушательницы университета, имеющие надлежащую подготовку, зачисляются в действительные студентки с правом сдачи испытаний и получения дипломов наравне с мужчинами.

Лена стояла перед объявлением и читала его в пятый раз.

Вокруг толпились студенты, читали, хлопали её по плечу. Великопольский что-то кричал ей в ухо. Шульц, сын аптекаря, сопел за спиной и бормотал поздравления.

А она думала о письме. «Будь врачом — настоящим, с дипломом. Папа говорит, что будут давать, значит будут».

Мама не дожила полгода.

Отец ждал её у выхода. Он стоял на крыльце в своей старой шубе, в разных калошах, — опять в разных, — и смотрел на неё, и улыбался той улыбкой, какую она помнила с детства. Круглое доброе лицо, жидкая седая бородка, очки.

— Ну вот, — сказал он. — Ну вот, Леночка. Я же говорил. Время. Вода течёт вниз.

И она заплакала — второй раз за неделю, — прямо на крыльце университета, при всех, уткнувшись лицом отцу в шубу, пахнущую морозом, табаком и аммиаком.

1.6. Клад

Ждать оттепели они не стали.

Это решила Марья Павловна. Она пришла в последнюю субботу марта, вечером, когда отец был на заседании Совета рабочих депутатов, — он теперь каждый вечер был на каком-нибудь заседании, — и сказала Лене в сенях, не раздеваясь:

— Сегодня. Ночью. Мороз опять взялся, люди сидят по домам. Через неделю развезёт — и днём не пройдёшь, и ночью. Возьмите лопату. И сапоги — мужские, высокие. И спички.

— А земля? Она же мёрзлая.

— Отогреем, — сказала Марья Павловна. — Я двадцать зим в мерзлоте копала. Умею.

Вознесенское кладбище лежало на окраине, у станции Томск-II, за последними домами Заисточья, на пологом холме.

Они шли туда пешком, в темноте, больше часа. Фонари кончились задолго до кладбища, на последнем, у самой станции, вместо фонаря висело полено на верёвке — второй месяц, никто не менял, и над ним уже смеялись в газетах. Луны не было. Звёзды — частые, мелкие, колючие. Снег скрипел. Лена несла лопату на плече и мешок с берёзовой корой и сухими лучинами. Марья Павловна несла топор и фонарь, но не зажигала его — берегла керосин и берегла себя от чужих глаз.

Ворота кладбища были не заперты: сторож ушёл в Комитет записываться в милицию и не вернулся. Они прошли между крестами, по пояс в снегу, между оградами, памятниками, голыми берёзами, — и Лена шла впереди, потому что знала дорогу. Её водили сюда с двух лет. Сначала мама. Потом отец. Потом она ходила сама, каждый год, в июне, когда цвёл шиповник.

Чайка стояла на холме, белая на белом.

Её почти засыпало: торчали только крылья — раскинутые, мраморные, с тонко прорезанными перьями, — и голова, повёрнутая в сторону, к реке. Постамент, чёрный, волнистый, гранитный, ушёл в сугроб. Надписи было не видно.

Лена смахнула снег варежкой. Надпись проступила: «НИНА. АРТИСТКА». И больше ничего. Ни фамилии, ни дат. Лена всегда думала: почему? Отец говорил, что тётя Нина не хотела. Она была гордая.

— Сбоку, — сказала Марья Павловна. — В изголовье. Она так сказала.

Они откопали снег — до земли, до чёрной, промёрзшей, твёрдой, как камень, земли. Марья Павловна присела на корточки и постучала по ней обухом топора. Звук был звонкий, железный.

— На аршин промёрзло, — сказала она. — Не меньше.

Она разложила костёр прямо на этом месте — сбоку от постамента, в изголовье. Сначала бересту, потом лучину, потом поленья, которые несла Лена. Чиркнула спичкой, прикрыв ладонью от ветра, — береста вспыхнула сразу, ярко, с треском, и огонь пошёл вверх, рыжий, живой, и осветил чайку снизу, и чайка стала розовой.

Они сидели у огня на корточках, грели руки.

— Так хоронят зимой, — сказала Марья Павловна. — В Сибири. Отогревают землю костром, снимают оттаявший слой, потом снова огонь, потом снова снимают. Так и роют. На Мальцевской мы так хоронили своих. — Она помолчала. — Её так хоронили. Я сама жгла костёр. Всю ночь.

Лена ничего не сказала. Она смотрела, как огонь ест снег вокруг, как от земли поднимается пар — белый, густой, как от живого тела.

Так они и работали. Жгли огонь. Отгребали угли. Лена копала — неумело сначала, потом быстрее, сосредоточенно, ровно, как работала в анатомичке: слой за слоем. Земля оттаивала на два вершка — она снимала эти два вершка. Марья Павловна снова разводила огонь. Снова ждали. Снова копали.

Около трёх часов ночи лопата ударилась во что-то твёрдое.

Не камень. Звук был другой — глухой, плоский, жестяной.

Лена отложила лопату и стала разгребать руками. Земля была тёплая от костра, сырая, чёрная, и пахла так, как пахнет весной на огороде, — и Лена подумала, что это неправильно, что так не должна пахнуть земля над тайной, — и тут пальцы её нащупали угол. Железный. Ржавый. Потом крышку. Потом скобу.

Ящик был небольшой — с хорошую шкатулку для рукоделия, — но тяжёлый. Очень тяжёлый. Они вытащили его вдвоём, за скобы, и поставили на снег, у огня.

— Это вам, — сказала Марья Павловна.

И отступила от ящика на шаг. Будто боялась его коснуться.

Лена посмотрела на неё. Потом на ящик. Замок был простой, висячий, проржавевший насквозь. Она ударила по нему обухом топора, и он сломался с первого раза.

Крышка поддалась не сразу — приржавела. Лена налегла, и крышка отошла со скрежетом.

Внутри, сверху, лежала синяя ситцевая думка. Маленькая, туго набитая, зашитая по краям толстой суровой ниткой, частыми, неумелыми, крестьянскими стежками. Ситец выцвел, но синий ещё был виден, и на нём — мелкий белый горошек. Лена взяла её в руки. Думка была тяжёлая, как камень. На ней, химическим карандашом, расплывшимися буквами, детским почерком человека, который едва умел писать, было выведено: «ЛЕНКЕ НА ПРИДАНОЕ».

Лена не знала, чей это почерк.

Под думкой лежали свёртки — в промасленной бумаге, в клеёнке, в холсте. Лена развернула первый.

Золото.

Николаевские червонцы. Десятки. Плотные, тяжёлые, жёлтые, тускло блестящие в свете костра. Профиль государя, которого больше не было. Двуглавый орёл, которого уже снимали с вывесок.

Второй свёрток — тоже. Третий. Четвёртый.

Потом — маленькая коробочка, обтянутая потёртым бархатом. Лена открыла её. Кольца: три, четыре, пять. Одно с бриллиантом, одно с гранатом, одно гладкое, обручальное. Серьги — длинные, с подвесками, с тёмными камнями. Жемчужная нитка, свёрнутая кольцом. И брошь. Большая, старинная, в золотой оправе, с крупным камнем, который при свете костра был красный — тёмно-красный, винный, — а когда Лена повернула его к фонарю, который Марья Павловна наконец зажгла, вдруг стал зелёным. Холодным. Изумрудным.

Александрит, подумала Лена. Днём зелёный, при огне — красный. Она читала о нём в минералогии.

Под коробочкой — ещё свёртки. Ассигнации, старые, екатерининские сторублёвки девяносто восьмого года, пожелтевшие, — их было много, пачка в банковской ленте. И кредитные билеты. И ещё золото.

Лена сидела на корточках над ящиком, в снегу, у костра, и не могла сосчитать. Не умела. Это было больше, чем отец получал за десять лет. За двадцать. Это было…

— Откуда? — спросила она шёпотом.

Марья Павловна молчала долго.

— Не знаю, — сказала она наконец. — Я не спрашивала. Она не говорила. — Она помолчала. — Думаю, это касса. Партийная. Она ведь в Томске работала, ещё в девяностых. Она держала кассу — я слышала, ещё на этапе, что в Томске есть такая женщина, которая держит кассу и прячет беглых. Думаю, это она. Это деньги революции, Лена.

Она посмотрела на ящик — на золото, на камни, на синюю думку, — и лицо её в свете костра было строгое и торжественное.

— Она могла отдать их партии. Она знала, что я — партия. Что я отдам. А она сказала: «Ленино. Не отдавай никому». — Марья Павловна помолчала. — Значит, она так решила. Она всегда знала, что делает. Значит, это вам, на ваше. На учёбу. На жизнь. На то, чтобы вы были свободны. Это её последняя воля, и я её исполнила.

Она отвернулась к огню.

— Я больше ничего не должна, — сказала она. — Я всё сделала. Я довезла письмо. Я довезла тетрадь. Я показала место. — Голос её дрогнул. — Я исполнила. Слышите, Катерина Михайловна? Я исполнила.

Она сказала это не Лене. Она сказала это чайке. Мраморной, белой, розовой от огня, с раскинутыми крыльями.

Потом надела треух, взяла топор и пошла прочь — между крестами, по пояс в снегу, не оборачиваясь. Прямая, как палка. В чужой енотовой шубе.

— Марья Павловна! — крикнула Лена. — А вы? Как же… вам? Вам ничего не надо?

Марья Павловна остановилась. Не обернулась.

— Мне ничего не надо, — сказала она в темноту. — Мне уже всё дали. Я видела красные флаги на станции Тайга.

И ушла.

Лена осталась одна.

Одна на кладбище, в три часа ночи, у догорающего костра, у мраморной чайки, с ящиком золота у ног. Звёзды. Мороз. Тишина. Где-то далеко, на станции Томск-II, пыхтел маневровый паровоз. Где-то в Заисточье лаяла собака. А здесь было так тихо, что слышно было, как потрескивают угли и как оседает снег.

Она не боялась. Она давно не боялась мёртвых: в анатомичке их было много, и все они были тихие. Она сидела на корточках, держала в руках синюю думку с надписью «Ленке на приданое» и думала: кто? Кто писал это — неумелыми, детскими буквами? Не мама. Мама писала крупно и твёрдо. Кто-то другой. Кто-то, кто звал её Ленкой.

Она не знала. Не знал никто.

Она закопала яму, кое-как, разровняла, засыпала снегом. Закидала угли. Ящик был тяжёлый — нести его так, по-открытому, через весь город было нельзя. Она переложила золото в мешок из-под коры, а ящик бросила тут же, в сугроб, за оградой. Мешок оказался таким тяжёлым, что она едва его подняла, — и она несла его через всё Заисточье, через спящий город, по тёмным улицам, мимо пустых будок городовых, мимо костров студенческой милиции, обходя их переулками, — несла, как несёт крестьянка мешок муки с базара, перекладывая с плеча на плечо. Никто её не остановил. Кто остановит девушку с мешком в четыре утра? Мало ли что несут в такие дни.

Дома все спали. Отец храпел внизу — он вернулся с заседания поздно и уснул, не раздеваясь, в кресле.

Лена поднялась в мезонин, неслышно, босиком, держа валенки в руке.

В мезонине, над столом, висела картина: литография, «Утро в сосновом лесу», медведи на поваленной сосне, в простой раме. Висела, сколько Лена себя помнила. Когда ей было двенадцать, она полезла за ней, чтобы вытереть пыль, и нашла за ней нишу в стене. Маленькую, глубокую, аккуратно выдолбленную, с деревянной дверцей на петлях. Пустую. С тех пор она прятала там свои дневники и никому про это не говорила, даже отцу. Особенно отцу.

Теперь она отодвинула медведей и открыла дверцу.

Мешок с золотом не влез. Она переложила свёртки по одному — червонцы, кредитки, коробочку, синюю думку. Ниша приняла всё. Будто для этого и была сделана.

Будто её кто-то для этого и сделал.

Только коробочку с камнями Лена не положила. Она оставила её на столе.

Потом она зажгла свечу — не лампу, свечу, потому что лампа светила слишком ярко и отец мог увидеть свет в окне. Поставила свечу на комод, перед зеркалом. Маминым зеркалом в простой раме, в которое она смотрела только по утрам, чтобы заколоть волосы.

И стала раздеваться.

Медленно. Она устала, руки не слушались, пальцы, обмороженные, не попадали в крючки. Шаль. Кофта. Тёмно-синее платье, глухое, до горла, промокшее по подолу, с землёй на коленях. Нижняя юбка. Сорочка — простая, холщовая, гимназическая ещё. Она стояла в этой сорочке у зеркала, босая, на холодном полу, и свеча горела сбоку, и в зеркале было темно, только лицо и плечи.

Она открыла бархатную коробочку.

Сначала серьги. Длинные, с подвесками, с тёмными камнями. Уши у неё были не проколоты — в Мариинской гимназии это было не принято, а отец считал серьги «дикарским обычаем». Она приложила их к мочкам. Просто приложила, держа пальцами, и повернула голову. Камни качнулись. Тёмные. Тяжёлые.

Потом жемчуг. Нитка была длинная, она обмотала её вокруг шеи дважды. Жемчуг был холодный, как снег, и сразу согрелся на коже. Лёг на ключицы. Над вырезом сорочки.

Потом брошь. Александрит. При свече он был красный — тёмно-красный, винный, как кровь в вене, как вишнёвый сок. Она приколола его к сорочке, на грудь, слева, где сердце. Булавка была длинная и острая, и она укололась, и не заметила.

И посмотрела в зеркало.

Из темноты на неё смотрела женщина.

Не она. Не Лена Трофимова, медичка, которую в анатомичке звали «Трофимова» и не решались долго смотреть ей в глаза. Другая. Тёмная, бледная, с распустившимися от мороза и ветра волосами, упавшими на плечи. С жемчугом на голой шее. С камнем на груди, тёмно-красным, как свежая кровь. С глазами, которые в свете свечи были чёрные, огромные, — и левый смотрел чуть мимо, чуть в сторону, будто видел что-то за плечом, чего не видел правый.

Лена смотрела на эту женщину и не могла оторваться.

У неё были красивые плечи. Она никогда этого не знала. Она никогда не смотрела на свои плечи. Покатые, белые, северные, — свеча клала на них золотой край, а дальше, к шее, к ключицам, был полумрак, и жемчуг в этом полумраке светился сам. У неё была длинная шея. Она этого тоже не знала. У неё была грудь, которая натягивала холщовую сорочку так, что сквозь неё было видно. Она это знала, конечно, — она же медичка, — но никогда не видела этого вот так: со стороны, чужими глазами, глазами того, кто смотрит.

Она повернулась боком. Потом другим. Подняла руки и собрала волосы на затылке, как собирают дамы для бала, — и шея стала ещё длиннее, и плечи ещё белее. Отпустила волосы. Они упали.

Сердце билось. Она не стала считать пульс.

Она думала: вот так, наверное, выглядела мама. Вот такая. С такими плечами. С таким камнем. Мама, которая держала партийную кассу и прятала беглых, которая не встала перед начальником тюрьмы, которая читала в карцере Символ веры. Мама-героиня. Мама, похожая на Перовскую.

Лена не знала, что думает правду. Она не знала, какую правду.

Она стояла перед зеркалом долго. Пока свеча не оплыла. Пока ноги не застыли на ледяном полу так, что перестали чувствоваться. Потом сняла брошь, жемчуг, положила серьги обратно в коробочку. Коробочку — в нишу. Медведей — на место.

И легла.

Утром она отнесла один червонец меняле на Базарную площадь. Старику в лисьей шапке, сидевшему в будке у Базарного моста, который скупал всё — золото, серебро, часы, иконы, ордена. Старик посмотрел на червонец, на неё, снова на червонец, попробовал на зуб и дал ей за него столько кредиток, что она не поверила и пересчитала дважды. Золото дорожало каждую неделю. Бумага дешевела. Через месяц, сказал старик, дам больше. Приходи, барышня.