Доктор Живая

— Вот, — сказал Очумелов жене, стукнув по газете пальцем. — Вот! Ждать царского слова. Ясно сказано. А то — революция, революция… Елдырин! Шинель!

Городовой Елдырин, служивший при Очумеловых второе поколение, как служил его отец при отце пристава, подал шинель.

К полудню на улицах не было ни одного городового.

Они исчезли тихо, как исчезает снег в оттепель: никто не видел, как ушли, но к обеду их не было. Посты стояли пустые. Будки — пустые. На углу Почтамтской и Ямского, где тридцать лет стоял один и тот же усатый унтер, теперь стоял студент в шинели нараспашку, с белой повязкой на рукаве и со старым охотничьим ружьём, которое он держал так, как держат удочку.

К двум часам пристав Очумелов узнал, что губернатор арестован.

К трём — что арестован он не совсем, а под домашним арестом, потому что у губернаторши как раз в эти дни родился ребёнок, и Комитет общественной безопасности, посовещавшись, решил, что арестовывать роженицу вместе с мужем негуманно. Губернатор подписал последнее распоряжение — о передаче власти Комитету, — и копии этого распоряжения переписывали теперь от руки и развозили по участкам.

К четырём пристав Очумелов стоял в приёмной Комитета, в здании городской думы, в мундире, при шашке, и на груди у него, на сукне мундира, алел огромный, пышный, как пион, красный бант.

— Господа! — сказал он, вытянувшись перед столом, за которым сидели какие-то молодые люди в тужурках, какой-то седой интеллигент в пенсне и какой-то рабочий с перевязанной рукой. — Господа… граждане! Пристав второй части Очумелов. Являюсь в распоряжение. Полностью и без остатка подчиняюсь новой власти. Душой и телом. Всю жизнь, можно сказать, ждал. Ещё батюшка покойный говорил — придёт, говорил, Елисей, свобода, придёт! Как сейчас помню. Елдырин! Сними-ка с меня шинель… Жарко тут у вас, граждане. Революционно жарко.

Седой интеллигент посмотрел на бант, потом на пристава, потом снова на бант.

— Шашку сдайте, — сказал он устало.

— Шашку? — Очумелов побледнел. Потом покраснел. Потом отстегнул шашку и положил её на стол с таким видом, с каким кладут на алтарь Отечества фамильные драгоценности. — Извольте. Для свободы — ничего не жаль.

К вечеру он уже был заместителем начальника районной милиции. Потому что милиции нужны были люди, знающие город. А город Елисей Петрович знал, как свои пять пальцев. Знал каждый притон, каждую шайку, каждого жандарма, каждого шпика. С каждым он вчера пил.

Студенческая милиция собралась в физическом корпусе университета вечером третьего марта.

Их разбили на «пятёрки». Каждой пятёрке дали участок, белые повязки, по одному ружью на троих и инструкцию, отпечатанную на гектографе, бледно-фиолетовую, пахнущую спиртом: охранять порядок, задерживать уголовных, не допускать погромов, вина не пить. Последний пункт был подчёркнут дважды.

Женщин в пятёрки не брали. Женщин отправили в санитарные посты — при каждых трёх пятёрках по одному, с медикаментами, бинтами и йодом.

Лену поставили на пост к пятёрке Великопольского.

Он сам попросил — она узнала потом. Он пришёл к студенту-юристу, распределявшему посты, покраснел до самого воротника и сказал, что Трофимова — лучшая на курсе, что у неё рука хирурга, что если будут раненые… Юрист пожал плечами и записал.

Шестого марта, днём, по распоряжению Комитета, в присутствии товарища прокурора, арестовали начальника губернского жандармского управления и его помощника. А с ними — всех, кого нашли: офицеров, унтеров, писарей, филёров, — и тех, кто служил раньше, был в отставке, но жил в городе и мог пригодиться старому порядку. В архиве управления, при обыске, нашли девяносто шесть ящиков с винтовками, револьверами и патронами, и город два дня говорил только об этом: для кого? против кого? Арестованных свозили в гостиницу на Почтамтской: другого подходящего помещения не нашлось, тюрьмы были полны уголовных, а держать бывших жандармов вместе с уголовными Комитет счёл опасным, — для жандармов.

Вёл арестованных, в красном банте, заместитель начальника районной милиции Очумелов.

Лена видела это с крыльца гостиницы, где стоял её санитарный пост. Видела, как он шёл впереди колонны — пятнадцать или двадцать человек в голубых шинелях без погон, в штатских пальто, в бобрах, — шёл бодро, браво, поглядывая на публику, и время от времени поворачивался к колонне и командовал:

— Не отставать, господа бывшие! Шагом! Революционным шагом!

А когда колонна поравнялась с крыльцом, один из арестованных — толстый, с подвязанной щекой, в голубой шинели — вдруг остановился и сказал громко, на всю улицу:

— Елисей Петрович, а помнишь, как мы с тобой в пятницу у Беляева коньячок?..

Очумелов вздрогнул всем телом.

— Не знаю я вас! — закричал он визгливо. — Не знаю и знать не желаю! Граждане! Провокация! Вперёд! Шагом!

И, понизив голос, через плечо:

— Молчи, Пётр Иваныч, Христа ради. Молчи. Потом сочтёмся.

В гостинице раненых не было, но были побитые.

Толпа у дверей встречала жандармов камнями, снежками со льдом, палками. Студенты-милиционеры отбивали, как могли. Одного унтера ударили поленом по голове так, что он упал и не сразу поднялся. Ещё одному рассекли бровь. Лена перевязывала их в бывшей бильярдной на первом этаже, где теперь стояли казённые койки, — перевязывала быстро, точно, не глядя в лица, как на практических занятиях в клинике. Бинт, йод, тампон, бинт.

Последним к ней подвели старика.

Он был в штатском — в длинном старомодном пальто с бобровым воротником, побитым молью, без шапки. Высокий, сухой, прямой, несмотря на годы, — ему было, наверное, за шестьдесят. Седые волосы, коротко остриженные. Усы щёточкой, тоже седые. На носу пенсне на шнурке, с треснувшим стеклом. По виску из-под волос текла кровь: кто-то попал льдом.

— Садитесь, — сказала Лена.

Он сел. Он смотрел на неё, пока она промывала рану. Смотрел внимательно, долго, спокойно — светлыми, без выражения, глазами, — так, как, наверное, смотрел всю жизнь: на людей, на бумаги, на улики. Лене стало неловко под этим взглядом, и она нахмурилась.

— Голову ровнее, — сказала она.

— Простите. — Голос был сухой, вежливый, с едва уловимым призвуком: не то польским, не то остзейским. — Вы студентка?

— Медицинского факультета.

— Женщина на медицинском. — Он чуть улыбнулся. — Любопытно. Времена меняются. Ваша фамилия, мадемуазель? Должен же я знать, кому обязан.

— Трофимова.

Он замолчал.

Лена накладывала повязку и чувствовала, как он смотрит на неё снизу вверх. Не так, как смотрел до этого. По-другому. Будто узнал. Будто перебирал в памяти что-то давнее, очень давнее, и нашёл.

— Трофимова, — повторил он медленно. — Елена Петровна? Дочь профессора Трофимова?

— Да.

— И… Екатерины Михайловны.

Лена замерла с бинтом в руках.

— Вы знали маму?

Старик снял пенсне. Протёр его платком — медленно, тщательно. Надел. Посмотрел на неё снова, долгим взглядом — на её лицо, на глаза, особенно на левый, тот, что чуть косил.

— Любопытно, — сказал он тихо. — Очень любопытно. Глаз — её. — Он помолчал. — Да, мадемуазель. Знал. Пожалуй, лучше, чем вы.

— Что вы… кто вы?

Но к ним уже шёл студент с белой повязкой, с ружьём, и с ним Очумелов, и Очумелов кричал: «Этого — наверх! Этого — особо! Это ж он самый, ротмистр! Тот, что ещё в девяностых… Знаменитость!» — и старика подняли с табуретки, и повели к лестнице, и он шёл прямо, не оборачиваясь, ставя ногу ровно, как на параде.

На лестнице он всё-таки обернулся.

— Берегите себя, мадемуазель Трофимова, — сказал он сверху, через перила. — Сибирский климат опасен. Для грудных особенно.

И ушёл наверх.

Лена стояла внизу, с бинтом в руке, и не понимала ничего.

Ночью их пятёрка стояла на посту у Базарного моста.

Мороз был под тридцать, звёзды — огромные, колючие, низкие. Город не спал: по Почтамтской ещё ходили люди, кто-то пел, где-то в Заисточье лаяли собаки, и далеко, за Ушайкой, горел чей-то сарай, и никто его не тушил. Студенты развели костёр у будки, где раньше стоял городовой, — прямо на снегу, из досок разобранного забора, — и грелись по очереди: двое у огня, трое в обходе.

Лена сидела у костра на перевёрнутом ящике, закутавшись в отцовский башлык, и смотрела в огонь. Великопольский сидел рядом, на корточках, длинный, нескладный, и подбрасывал доски.

Они молчали. Потом он сказал:

— У отца есть история. Он мне её рассказывал в детстве. На Страстной, в пятницу, всегда.

— Какая?

— Про костёр. — Он не смотрел на неё, смотрел в огонь, и голос у него стал тот самый, дьяконский, гулкий, низкий. — Ночь, холодно. Двор первосвященника. Слуги развели огонь, греются. И Пётр с ними. Тоже греется. А там, в доме, — суд. Его учителя судят. И служанка смотрит на Петра и говорит: и ты был с Ним. А Пётр говорит: не знаю Его. И второй раз. И третий. И пропел петух. — Он помолчал. — Отец говорил — он мне эту историю рассказал, когда был студентом, одной вдове в поле, у костра. Тоже холодно было, весна, ветер. И вдова заплакала. А он понял, что прошлое связано с настоящим… как это… непрерывной цепью событий, и что если тронуть один конец — дрогнет другой. Девятнадцать веков — а дрогнуло. Он говорил, это было лучшее, что он понял в жизни.

— А ты? — спросила Лена. — Ты понял?

— Я понял, что сегодня все трижды отреклись от царя. — Он усмехнулся. — Очумелов этот. С бантом. И петух уже пропел.

Лена засмеялась. Он повернулся к ней, и она увидела его лицо совсем близко — красное от огня и от мороза, мальчишеское, с белёсыми ресницами, на которых висел иней. И глаза. Глаза были серьёзные, совсем не мальчишеские. Он смотрел на её губы.

Она знала, что сейчас будет. Знала, как знала, что будет, когда скальпель дойдёт до сосуда. Знала — и не отодвинулась.

Он наклонился. Медленно, неуверенно, будто спрашивая. Остановился. Его дыхание — тёплое, с запахом махорки и мороза — коснулось её лица.

Она ждала.

Он поцеловал её — сухо, коротко, осторожно, будто боялся обжечься. Губы у него были обветренные, шершавые. Ничего не случилось. Ничего особенного. Тёплое касание, щекотка от инея на его ресницах. И всё.

Он отстранился и смотрел на неё испуганно.

— Простите, — сказал он. — Простите, Трофимова. Я…

— Лена, — сказала она. — Меня зовут Лена.

И отвернулась к огню.

Вернувшись под утро домой, она зажгла лампу, раскрыла тетрадь, в которую записывала наблюдения на практических занятиях, — пульс, температура, дыхание больных, — и записала ровным почерком, мелко, в самом низу страницы:

«3 ч. ночи. После поцелуя: пульс 96. Лёгкая слабость в коленях. Повышенная теплота лица (огонь? мороз?). Причина неясна. Наблюдение продолжить».

Подумала. Подчеркнула «продолжить». Потом зачеркнула подчёркивание.

Потом задула лампу и долго лежала в темноте, глядя в потолок, на трещину-реку, и думала не о Великопольском, а о старике в бобровом воротнике, который знал маму лучше, чем она.

1.4. Тайга

Восьмого марта, в среду, в Общественном собрании, на сходке студентов и курсисток, решили встречать бабушку.

Бабушкой называли Екатерину Константиновну Брешко-Брешковскую. Ей было семьдесят три года. Из них тридцать с лишним она провела в тюрьмах, на каторге и в ссылке. Её называли бабушкой русской революции, и эсеры почитали её почти как святую. Теперь, по телеграмме Керенского, её везли из сибирской ссылки в Петроград, и поезд номер пять должен был пройти через станцию Тайга, где от магистрали отходила ветка на Томск.

Телеграмму ей послали сразу, со сходки, на поезд: «Томское студенчество приветствует…» А потом решили — мало телеграммы. Надо ехать. Встретить. Поклониться.

Поехали трое студентов от университета, двое от Технологического, четыре курсистки. И Лена. Она не была курсисткой и не была выбрана. Она просто пошла на вокзал, купила билет до Тайги и села в вагон, и никто не спросил, кто она такая. Потому что она знала, зачем едет. Она едет не к бабушке.

По Сибирской магистрали в эти дни шли на запад поезда с амнистированными.

Об этом говорили все: с Нерчинской каторги, из Акатуя, из Зерентуя, с Мальцевской, из якутской ссылки, из Туруханска, из Нарыма — везли политических. Ехали в теплушках, в третьем классе, на подножках, на крышах. Иркутск встречал их оркестром, Красноярск — оркестром и речами. Говорили, что Спиридонову уже освободили из Акатуя. Говорили, что с Мальцевской выпустили всех женщин сразу.

С Мальцевской.

Мама.

Поезд от Томска до Тайги шёл три часа вместо полутора. Вагон был набит студентами, и все пели — «Варшавянку», «Смело, товарищи, в ногу», «Вы жертвою пали», — пели, путая слова, и снова пели, и курсистка в пенсне, сидевшая рядом с Леной, плакала от счастья и сморкалась в кружевной платочек. Лена не пела. Она держала на коленях букет — белые гиацинты из оранжереи вдовы Шустовой, купленные утром за безумные деньги, — и смотрела в окно, в белую, бесконечную, ровную тайгу, в которой ничего не было, кроме снега и елей, и думала: она едет. Где-то там, за тайгой, за Красноярском, за Байкалом, она едет. В теплушке. На подножке. Она едет.

Станция Тайга была деревянная, низкая, засыпанная снегом по окна.

На перроне — толпа. Своя, таёжная: железнодорожники в чёрных шинелях, их жёны в шалях, мужики из соседних деревень, солдаты из караульной команды, бабы с молоком, с шаньгами, с пирогами в корзинах. Над толпой, на шесте от семафора, на палке, на древке от метлы — красные флаги. Самодельные, из кумача, из подкладки, из рубахи — какие нашлись. Один был из бабьей юбки, и по краю шла вышитая гладью тесьма.

Поезд номер пять пришёл в полдень.

Он пришёл медленно, тяжело, весь в инее, как будто вылез из сугроба, и встал, отдуваясь паром. И из вагонов посыпались люди. И Лена увидела.

Она видела потом это всю жизнь, сколько ей её оставалось.

Они выходили из вагонов — худые, серые, в арестантских бушлатах, в чужих шубах, в каких-то пледах, в валенках, в лаптях. Мужчины — бородатые, бритые, лысые, седые. Женщины — стриженые, в косынках, в мужских шапках. У одного не было руки. У другого всё лицо было в шрамах. Одна женщина шла, опираясь на двух мужчин, потому что сама идти не могла. Они выходили на перрон и останавливались, и смотрели на толпу, на красные флаги, на студентов с цветами, — смотрели так, как смотрят люди, которые очень долго были в темноте и вышли на солнце: щурились, моргали, не верили.

А толпа кричала «ура». И бросала им цветы, и шаньги, и пироги. И какая-то баба подбежала к безрукому и стала совать ему в карман варёные яйца, одно за другим, и плакала, и он плакал, и они стояли и плакали оба.

Бабушка вышла на площадку своего вагона.

Маленькая, сутулая, седая, в чёрном, в шали — похожая на любую деревенскую старуху. И голос у неё был старушечий, слабый, надтреснутый. Но когда она заговорила, перрон замолчал.

Лена не слышала, что она говорила. Она бежала вдоль поезда.

Она бежала от вагона к вагону, проталкиваясь сквозь толпу, с гиацинтами, которые никому уже не были нужны, и у каждой женщины в бушлате спрашивала одно и то же:

— Трофимова. Екатерина Михайловна. Маслова. Вы не знаете? С Мальцевской. Трофимова. Маслова. Вы не знаете?

Женщины смотрели на неё и качали головами. Одна сказала: «Не знаю, милая, я с Акатуя». Другая — «Маслова? Была одна Маслова, уголовная, в девятом году…» Третья ничего не сказала, только погладила по плечу.

Паровоз дал свисток. Две минуты. Стоянка кончалась.

Лена стояла у последнего вагона, задыхаясь, с поломанными гиацинтами, и не знала, куда бежать дальше.

— Вы — Лена.

Голос раздался сзади. Не вопрос — утверждение.

Она обернулась.

Перед ней стояла женщина лет пятидесяти. Высокая, худая, прямая, как палка. Седые волосы, остриженные совсем коротко, по-мужски, торчали из-под старого мужского треуха. Лицо — тёмное, обветренное, иссечённое морщинами, сухое, с резкими скулами и тонкими, плотно сжатыми губами. Глаза — серые, светлые, удивительно ясные на этом тёмном лице. На ней был арестантский бушлат, а поверх него — чужая, явно с чужого плеча, енотовая шуба, распахнутая, слишком широкая. В руке — потёртый кожаный саквояж. Не узелок, а именно саквояж, барский, хороший когда-то, — и это было странно.

— Вы — Лена, — повторила женщина. — Я вас по глазу узнала. Левый. Как у неё.

— Вы… — Лена не могла говорить. — Вы знали маму? Вы с Мальцевской? Где она? Она в этом поезде? В другом?

Женщина смотрела на неё. Потом медленно, через силу, разжала губы.

— Меня зовут Марья Павловна. Щетинина. Я была с вашей мамой на этапе. В восемьдесят девятом. И потом — на Мальцевской. Восемь лет. — Она помолчала. — Я сойду здесь. Мне надо в Томск. К вам.

Паровоз засвистел снова — длинно, тоскливо. Поезд тронулся. Бабушка с площадки махала рукой, и толпа махала ей, и кричала, и бежала за вагонами. А Марья Павловна стояла на перроне с саквояжем, не оборачиваясь на поезд, и смотрела на Лену.

— Пойдёмте в буфет, — сказала она. — Там тепло. Мне нужно вам сказать.

И Лена поняла.

Она поняла раньше, чем Марья Павловна сказала. По тому, как та сказала «восемь лет» — в прошедшем времени. По тому, что она сошла с поезда. По тому, что она не спросила, где отец.

В станционном буфете было жарко и пусто: все были на перроне. Пахло щами, махоркой, мокрыми валенками. Буфетчик, толстый, с медалью за японскую войну, налил им кипятку в два гранёных стакана и ушёл к окну смотреть на поезд.

Марья Павловна сняла треух. Положила на стол саквояж. Положила на саквояж обе руки — тёмные, узловатые, в старых шрамах, с обломанными ногтями. Посмотрела на Лену.

— Она умерла, — сказала Марья Павловна. — В июне. Прошлого года. Шестнадцатого. Двенадцатого июня.

Лена ничего не сказала.

— От чахотки, — сказала Марья Павловна.

И Лена увидела.

Она увидела всё сразу — в одну секунду, как видят на вскрытии, когда раскрывают грудную клетку, — увидела потому, что была медичкой, потому что второй год ходила в клиники, потому что её отец переболел этой болезнью и выжил, а в его библиотеке стоял атлас патологической анатомии с цветными таблицами. Она увидела лёгкие — серые, бугристые, в творожистых очагах. Каверны — полости с гладкими стенками, в которые можно вложить кулак. Она увидела кровь — не алую, артериальную, а тёмную, пенистую, в тазике, в тряпке, на соломе каторжных нар. Увидела лицо — исхудалое, с острыми скулами, с горящими пятнами румянца на щеках и с синими губами. Увидела лихорадку, по вечерам до сорока, и холодный пот по ночам, и кашель, который не даёт ни лечь, ни сесть. Увидела руки — кости, обтянутые кожей. Увидела Забайкалье — мороз под пятьдесят, каменные стены, сырость, баланду, кандалы. И увидела конец: когда кашлять уже нечем, когда дыхание становится частым и мелким, как у птицы, и когда горлом идёт кровь, и её уже не остановить.

Она видела это в клиниках. Трижды. Она знала, как это бывает.

Она сидела перед гранёным стаканом с кипятком и не могла пошевелиться.

— Она держалась до конца, — сказала Марья Павловна. Голос у неё был ровный, сухой, лишённый выражения, — голос человека, который давно разучился плакать при людях. — Она учила неграмотных. Уголовных учила, наших. По Новому Завету и по «Историческим письмам» Лаврова — других книг не было. Она отдавала свою пайку, когда больная была уже. Мы её ругали — а она смеялась: мне, говорит, не надо, мне, говорит, всё равно. Она надзирателю, который её ударил, сказала такое… Он потом прощения просил. Она была… — Марья Павловна замолчала. Губы у неё дрогнули — первый раз. — Она была как Перовская, Лена. Такая же. Вы можете ею гордиться. Мы все ею гордились.

Лена кивнула.

— Перед смертью она сказала: «Скажите Лене…» — Марья Павловна помолчала. — И не договорила. Кровь пошла. Но она оставила письмо. Заранее. Знала.

Она открыла саквояж.

Достала тетрадь — толстую, в чёрной клеёнчатой обложке, потрескавшейся, выцветшей, с загнутыми углами. Положила на стол. Достала маленькую книжку в мягком чёрном переплёте — Новый Завет, дешёвый, английского библейского общества, распухший от закладок. Положила рядом. Достала сложенный вчетверо листок серой тюремной бумаги.

— Тетрадь — её, ещё с первой ссылки, — сказала Марья Павловна. — С Кафтана. Она с ней не расставалась без малого тридцать лет. Даже в карцере. Там в ней… — она запнулась, — там вложено. Сами увидите. Книжку ей дали в томской тюрьме, давно. Она её всю исчеркала. А это — вам.

Лена развернула листок.

Почерк был крупный, твёрдый, знакомый — тот самый, с маминых гербарных папок, которые она знала наизусть с шести лет. Только буквы чуть дрожали, а в конце строк уходили вниз.

«Леночка.

Я умираю, это ничего. Все умирают. Не плачь.

Живи. Учись. Будь врачом — настоящим, с дипломом. Папа говорит, что будут давать дипломы, значит будут. Он всегда прав про такие вещи.

Сохрани мой гербарий. Там в синей папке прострел, с Кафтана, сорван в восемьдесят девятом году. Это мой первый. Его нельзя трогать руками, рассыплется. Смотри через стекло.

Крестик носи. Он от хорошего человека.

Слушайся папу. Он лучше нас всех.

Пельменей поешь за меня. С перцем.

Мама».

Лена читала. Буквы расплывались. Она моргнула — капля упала на бумагу, на слово «прострел», и чернила поплыли синим. Она испугалась, промокнула рукавом.

И тогда увидела внизу, под подписью, ещё строку.

Её было трудно разобрать: она была написана другими чернилами, не синими, а бурыми, выцветшими, — или не чернилами вовсе, — и другим почерком. Нет, тем же, но изменившимся: буквы были огромные, рваные, наползающие одна на другую, будто писали в темноте, лёжа, из последних сил. Будто писали тогда, когда уже нельзя было писать.

«Не верь, не бойся, отомсти».

Лена смотрела на эту строку долго.

— Это она в последнюю ночь приписала, — тихо сказала Марья Павловна. — Я не видела как. Утром нашла под подушкой. Это… у нас на каторге есть поговорка. «Не верь, не бойся, не проси». Её все знают, от уголовных пошла. А она переделала. По-своему.

— Отомсти, — повторила Лена шёпотом.

— Да.

— Кому?

Марья Павловна посмотрела на неё — долго, ясными, светлыми, страшными глазами.

— Им, — сказала она. — Всем им. Царю, жандармам, судьям, тюремщикам. Всей их проклятой машине. — И вдруг лицо её изменилось, сухое, тёмное лицо дрогнуло, сломалось, и из глаз, которые не плакали, наверное, двадцать лет, потекли слёзы. — А вы видели, Лена? Вы видели — там, на перроне? Флаги. Красные флаги. На станции Тайга. Мужики. Бабы. С кумачом. С юбками. Я тридцать лет… тридцать лет я ждала. Мы все ждали. Мы думали, не доживём. Перовская не дожила. Ваша мама не дожила — полгода, Лена, полгода не дожила! А я — дожила. Я стою на станции Тайга, и бабы несут красные флаги. — Она закрыла лицо руками — тёмными, в шрамах. — Она отомщена, Лена. Ваша мама. Всё. Царя нет. Их нет. Мы победили. Она отомщена.

Лена смотрела на неё и тоже плакала. Плакала без звука, как не плакала никогда в жизни.

И верила.

Поезд на Томск уходил в четыре. Перед тем как подняться в вагон, на перроне, когда уже свистел паровоз, Марья Павловна вдруг крепко взяла Лену за локоть, наклонилась к самому её уху — от неё пахло махоркой, карболкой и чем-то ещё, тюремным, казённым, неистребимым, — и сказала быстро, шёпотом, под свист:

— Она сказала ещё одно. Мне одной. На Вознесенском кладбище в Томске есть памятник. Белая мраморная чайка. Под ней — в изголовье, сбоку — железный ящик. Это вам. Не партии. Вам. Она так сказала: «Ленино. Не отдавай никому. Даже ему». — Марья Павловна выпрямилась. — Я не знаю, что там. Не спрашивала. Я исполняю.

И поднялась в вагон.

Обратно ехали в темноте. В вагоне снова пели. Студенты были пьяны без вина — от бабушки, от флагов, от каторжан, от революции. Пели «Варшавянку», пели «Марсельезу», пели «Дубинушку». Марья Павловна спала, сидя, привалившись к стенке, в своей енотовой шубе, с открытым ртом, и во сне была совсем старая.

А потом запели «Вы жертвою пали».

Медленно, протяжно, как поют похоронный марш. «Вы жертвою пали в борьбе роковой, в любви беззаветной к народу…» И Лена — впервые за весь день — открыла рот и запела вместе со всеми.

Она пела, прижимая к груди тетрадь в клеёнчатой обложке. И знала теперь, про кого эта песня.

Песня была про её мать.

1.5. Праздник великой революции

Отец ждал их на вокзале Томск-I.

Он не знал, что они приедут вдвоём. Он не знал, кто такая Марья Павловна. Он знал только, что дочь уехала утром на Тайгу встречать бабушку и не вернулась к шести, и к восьми, и к десяти, — и в одиннадцать он пошёл на вокзал и ходил там по перрону взад и вперёд, сутулый, в старой шубе, ходил так, как ходил ночами по дому, думая.

Поезд пришёл в первом часу ночи. Студенты высыпали на перрон, всё ещё поющие, охрипшие. Отец бросился к вагону.