Доктор Живая

Она ничего не купила в тот день. Она просто шла по Почтамтской с кредитками в кармане муфты и смотрела на витрины. На шляпки. На перчатки. На ботинки. На ткани. На магазин Второва, где в витрине стояла восковая дама в весеннем английском костюме цвета сливок.

Она знала, что может купить всё. Всё, что видит.

Это было странное чувство. Новое. Она не знала, как его назвать. Свобода, наверное. Ещё одна. Та, о которой не писали в газетах.

А в ту ночь, в мезонине, перед тем как задуть свечу, она ещё раз посмотрела на нишу за медведями. Подумала об отце, спавшем внизу в кресле. Подумала, что надо бы ему сказать.

И решила не говорить. Он отдаст на партию. Мама так и сказала: не отдавай никому. Даже ему.

Свеча горела ровно. На столе лежала кафтанская тетрадь в клеёнчатой обложке, и из неё выглядывал край чего-то бумажного, жёлтого, ветхого. Лена ещё не раскрыла тетрадь. Боялась.

Потом задула свечу.

За окном, над Томском, над горой, над Ушайкой, над Болотом, над Вознесенским кладбищем, где у мраморной чайки чернело в снегу пятно от костра, светало. Первое утро после того, как всё было исполнено. Мороз отпускал. С крыш, впервые за эту зиму, капало.

Снег ложился на землю. На живых и на мёртвых.

Конец первой главы.

Глава 2. Студент

И, выйдя вон, горько заплакал.

Лк. 22:62

Прошлое, думал он, связано с настоящим непрерывною цепью событий, вытекавших одно из другого.

А. П. Чехов, «Студент»

2.1. Тетрадь

Она открыла тетрадь только на Страстной.

Три недели тетрадь лежала на столе, в мезонине, рядом с микроскопом, которого ещё не было, и рядом с лампой под зелёным абажуром, которая была всегда. Три недели Лена обходила её взглядом, как обходят в анатомичке труп, который ещё не готова вскрывать. Брала в руки. Клала обратно. Один раз даже раскрыла — на середине, наугад, — увидела крупные, неровные, наползающие одна на другую буквы и закрыла, будто обожглась.

Она боялась.

Чего — она не могла бы сказать. Не правды: правды она не боялась, она медичка. Скорее того, что в тетради окажется не та мама. Не та, о которой рассказывала Марья Павловна в буфете на станции Тайга. Не героиня, похожая на Перовскую. А какая-нибудь другая. Обыкновенная. Скучная. Плачущая.

В Великий вторник отец ушёл на заседание Совета и не вернулся к ночи. Фёкла спала. В доме было тихо так, что слышно было, как за окном капает с крыши: снег наконец начал оседать, весна в этом году пришла поздняя, гнилая, с туманами. Лена сидела у стола в мезонине, в кофте, с поджатыми под себя ногами, и смотрела на клеёнчатую обложку.

Потом раскрыла.

Первая страница была пустая. На второй, вверху, стояло — карандашом, неумело, с наклоном влево, будто писал ребёнок:

«Тетрадь. Купл. в Нижнем. Подарил В. С.»

В. С. Лена сначала не поняла. Потом поняла — и у неё похолодели руки. Владимир Симонсон. Тот самый, из романа. Рыжий политический, с которым граф в последних главах отправил маму дальше по этапу, — сухой, бесплотный резонёр, «всё живое связано», которому граф отдал её, как отдают вещь. Значит, он был. Настоящий. Дальше шли записи. Короткие, без запятых, почти без точек. Буквы — неровные, разные по размеру, будто каждая писалась отдельно, с усилием. Лена читала медленно, водя пальцем по строке.

«Сеченов говорит рефлекс. Лавров говорит долг. Крыльцов говорил звери. Кто прав. Все правы».

Она перечитала. Ещё раз.

Сеченов. «Рефлексы головного мозга». Она читала это в пятнадцать лет — отец дал. Лавров. «Исторические письма». Читала в шестнадцать. А мама — в восемьдесят девятом году, в ссылке, в избе, с ошибками, водя пальцем. Сама. Мама, которая — так говорил отец — до ссылки едва умела читать.

Дальше было про избу. Про болото. Про Нехлюдова, который приезжал с платком и конфетами: «Приезжал. Говорил о своих страданиях. Руки белые. Оставил платок. Отдам бабам. Пусть носят княжеский».

Лена засмеялась. Тихо, одна, в мезонине, в первом часу ночи. Засмеялась с облегчением и с гордостью.

Она знала, кто такой Нехлюдов. Все знали. Князь Нехлюдов из «Воскресения». Она читала роман в четырнадцать лет, тайком, в «Ниве» девяносто девятого года, в подшивке, найденной на чердаке, — а потом, когда отец застал её за ним, был первый и единственный в жизни скандал, когда отец кричал. А потом, на другой день, отец сел с ней и рассказал. Сухо, коротко, глядя в окно. Что роман — про маму. Что Толстой писал со слов князя. Что князь Нехлюдов, который в Томске стал толстовцем, рассказал графу историю мамы так, как ему было выгодно: себя — спасителем, кающимся, светлым, а маму — тёмной, глупой, покорной, падшей, которую он, светлый князь, поднимает из грязи. А чтобы выглядеть спасителем, надо, чтобы спасаемая лежала в грязи. Вот он её и положил. В грязь. В книгу. На весь мир.

«Ничего этого не было, — сказал тогда отец. — Её действительно судили, невинно, в юности. Её действительно погнали в Сибирь. Это правда. А всё остальное — его фантазия. Сказка для господ. Чтобы они поплакали в креслах и почувствовали себя добрыми».

Лена тогда спросила: «А дом этот? Китаевой? Где она будто бы…»

«Выдумка, — сказал отец. Очень быстро. — Выдумка князя. Он её погубил — соблазнил девчонку и бросил, — и ему надо было, чтобы она пала как можно ниже, тогда его вина вроде как меньше, а покаяние — больше. Это подлость, Леночка. Аристократическая подлость. Такие, как Нехлюдов, умеют каяться так, что им ещё и спасибо говорят».

Лена ненавидела Нехлюдова с четырнадцати лет. Ненавидела графа. Ненавидела «Воскресение» — тем особым, ясным, твёрдым презрением, каким умные девочки презирают ложь взрослых. И вот теперь — мама, своей рукой: «Руки белые. Оставил платок. Отдам бабам». Мама его тоже презирала. Мама его видела насквозь. С самого начала.

«Его нельзя простить, потому что ему нечего прощать. Он не виноват. Он такой. Таких можно только судить».

Лена подчеркнула это ногтем. Потом спохватилась — тетрадь была мамина, нельзя, — и разгладила.

Дальше шла зима.

Холод. Крещенский мороз. Кто-то болел — «он горит», «организм мудрее врачей», «кровь ржавая», — и Лена-медичка по трём словам поставила диагноз: крупозная пневмония, двусторонняя, запущенная, кризис на седьмой-девятый день. Кто-то умирал. «Володя». Володя. Симонсон. Умер на рассвете, в самый мороз. А граф в романе оставил его живым — и маму при нём, покорную, благодарную. Граф и этого не знал. Или не захотел знать. Последняя запись этих дней была другая — твёрдая, ровная:

«Умер на рассвете. Сказал: не надо мстить надо.

Я поняла».

Лена долго смотрела на эти две строки. «Не надо мстить надо». Без запятой. Можно прочесть так: «Не надо мстить — надо…» и не дописано. А можно: «Не надо — мстить надо». И мама поняла. Как?

Она перевернула страницу — и из тетради выскользнуло что-то лёгкое, жёлтое, ломкое и упало ей на колени.

Бумажный венчик.

Узкая полоска плотной дешёвой бумаги, пожелтевшая, потрескавшаяся на сгибах, с выцветшими, почти неразличимыми лубочными картинками — лики, нимбы, крест — и с надписью по краю, церковнославянской вязью: «Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Безсмертный, помилуй нас».

Лена знала, что это. Такие кладут на лоб покойнику в гробу. Она видела их в часовне при клиниках.

Мама сняла его со лба Симонсона. И сохранила. Двадцать восемь лет. В Томске, в Москве, в Петербурге, в тюрьмах, на каторге. Всю жизнь.

Лена держала венчик на ладони, боясь дышать: он мог рассыпаться. И думала: вот он, мамин первый товарищ. Первый, кто погиб у неё на глазах. Не тот бумажный резонёр из «Нивы» — живой, рыжий, неловкий, мамин учитель, давший ей Сеченова и Лаврова. Он умер, и мама поклялась.

Потому что дальше была Пасха.

Запись была длинная. Самая длинная в тетради. Почерк в ней менялся с каждой строкой — сначала дрожал, потом выпрямлялся, потом становился таким твёрдым, что перо прорвало бумагу в двух местах.

«Пасха. Пели: смертию смерть поправ. Значит смертью. Не любовью.

Символ веры: воскресшего в третий день. И сразу: грядущего судить живым и мертвым. Царству не будет конца.

Воскресение — не конец. Воскресение — начало суда.

Нехлюдов не дочитал.

Я дочитаю.

Апокалипсис 6:10. Доколе не мстишь. Число ещё не полно.

Лёд пошёл.

Я воскресла.

И буду судить живых и мертвых».

Последнее слово было зачёркнуто, и поверх, по-церковному, мелко: «…судити живым и мертвым».

Лена сидела не шевелясь.

За окном капало. Где-то в Заисточье лаяла собака. Внизу тикали часы.

«И буду судить живых и мертвых».

Она читала это, и по спине у неё шёл холодок — не страха, а восторга. Такого, какой бывает, когда в театре на «Марсельезе» вдруг сжимается горло. Девятнадцатилетняя, неграмотная почти, поселенка, варначка, — в избе у болота, над могилой товарища, в пасхальную ночь, — поклялась судить. Царя, князей, судей, генералов, весь этот мир, который убил Володю и бросил её в грязь. Поклялась — и пошла. И судила. Всю жизнь. До Петербурга, до пятого года, до Мальцевской. До конца.

Отомсти.

Теперь Лена понимала, откуда это слово в письме. Это не была предсмертная горячка. Это была клятва. Та же самая, что в восемьдесят девятом году. Мама начала с неё — и ею кончила.

Она перевернула страницу, ожидая продолжения.

Продолжения не было.

Следующие листы были вырезаны. Аккуратно, ножом или бритвой, у самого корешка, — так что остались только узкие полоски, «корешки» в полпальца шириной, и на них — обрывки слов, последние буквы строк, по две, по три: «…ала», «…ет», «…ю их», «…бое», «…ий билет». Лена насчитала шесть вырезанных листов. Двенадцать страниц.

И потом — ещё одна страница. Последняя исписанная. Вырванная небрежнее остальных: наискось, с клочком. На клочке, внизу, уцелело полторы строки — тем же твёрдым почерком, без запятых:

«…там я их увижу. Там я их уз…»

И всё. Дальше — пустые листы до самого конца тетради. Сорок пустых листов.

Лена сидела над тетрадью долго. Водила пальцем по корешкам. «…ий билет». Какой билет? Железнодорожный? Билет в Россию — по окончании срока? Конечно. Наверное, мама писала, как получила право уехать, и как поехала, — куда? В Томск. В город. «Там я их увижу». Кого? Их. Врагов. Тех, кого судить. Там, в городе, в Томске, были жандармы, судьи, губернатор, — она поехала туда, чтобы увидеть их вблизи. Чтобы узнать их. «Там я их уз…» — узнаю.

А вырезала — кто? Сама мама? Чтобы не попало жандармам? Конечно. Там, наверное, были имена. Явки. Товарищи. Всё, что нельзя было оставлять. Мама вырезала и сожгла, а клятву — оставила. Потому что клятву нельзя вырезать.

Лена закрыла тетрадь.

Потом раскрыла Новый Завет — маленький, в мягком чёрном переплёте, английского библейского общества. Он распух от закладок: полоски бумаги, сухие травинки, нитки. Подчёркнуто было много — карандашом, разными нажимами, в разные, видно, годы. Апокалипсис — почти весь. Шестая глава — дважды. Двадцать пятая глава Матфея — «был болен и в темнице, и не посетили Меня» — обведена в рамку. А на полях, у Нагорной проповеди, там, где «не судите, да не судимы будете», мамин почерк, мелко:

«Нехлюдов не дочитал. Я дочитаю».

И у Апокалипсиса, у озера огненного:

«Ему. Дочитать вслух».

Лена засмеялась второй раз за ночь.

Ему. Князю. Дочитать вслух. Как это было похоже на маму — на ту маму, которую она теперь знала. Не просто презирать. Дочитать ему вслух. Чтобы услышал.

Она взяла свой дневник — толстую тетрадь в коленкоре, где вела записи с гимназии, — раскрыла на чистой странице и переписала. Аккуратно, своим ровным, мелким, «медицинским» почерком:

«Воскресение — не конец. Воскресение — начало суда.

И буду судить живых и мертвых».

Подумала. Приписала внизу: «Мама. Кафтан. Пасха 1890».

И ниже, уже от себя: «Пасха 1917. Царя нет. Её клятва исполнена. Кем-то. Не ею».

Подумала ещё. Зачеркнула «Не ею». Написала: «Всеми нами».

Потом погасила лампу и легла. И долго лежала, глядя в темноту, и шептала про себя, пробуя на язык, как пробуют чужое вино:

— Судити живым и мертвым.

Слова были тяжёлые, круглые, холодные. Как жемчуг.

2.2. Белое платье

В Великую субботу Лена пошла к Второву.

Она решила это ещё в четверг и два дня откладывала. Ей было неловко. Она никогда в жизни не покупала себе платьев сама. Платья шили — у портнихи на Монастырской, которая обшивала половину профессорских дочерей Томска, — по фасону, который выбирал отец, то есть никакому, потому что отец в фасонах не понимал, и потому всё у Лены было тёмное, глухое, практичное: курсистское, гимназическое, «для анатомички». И денег на платья не было. Профессорское жалованье в войну таяло, как снег за окном.

Теперь деньги были.

Она отнесла меняле в будку у Базарного моста второй червонец. Старик в лисьей шапке узнал её, усмехнулся в бороду и дал больше, чем в прошлый раз, — «золото, барышня, в цене, всё в цене, а бумага — она бумага», — и Лена с толстой пачкой кредиток в муфте пошла по Почтамтской вверх, к торговому дому Второва, к большим зеркальным витринам, в которых стояла восковая дама в весеннем костюме цвета сливок.

Внутри было тепло, светло, пахло духами, новой тканью и нафталином. Электричество горело днём. Приказчики в чёрных сюртуках, приказчицы в серых платьях с белыми воротничками. На прилавках — кружева, ленты, перчатки, вуали. Покупательниц было мало: война, дороговизна, в магазинах — пусто, всё лучшее давно скупили. Лена стояла посреди зала в своём тёмно-синем курсистском, с муфтой, и не знала, куда идти.

— Мадемуазель что-нибудь желает?

Приказчица была немолодая, с подведёнными бровями, с сантиметром на шее. Смотрела на Ленино платье, на стоптанные ботинки, на муфту — и в глазах у неё было вежливое, профессиональное, чуть усталое: «студентка, будет смотреть и ничего не купит».

— Платье, — сказала Лена. — Белое. К Пасхе. Готовое, если есть.

— Готовые есть. — Приказчица чуть приподняла брови. — Но они… недёшевы, мадемуазель. Война.

— Покажите.

Платье было муслиновое. Белое — не снежно-белое, а тёплое, сливочное, как молоко. Лёгкое, как дыхание. С высоким поясом под грудью, с широкой юбкой до щиколотки, с рукавами до локтя, с тонкой вышивкой гладью по вороту — ландыши. Московское, сказала приказчица. Из довоенных запасов. Последнее такое.

Лена пошла в примерочную.

Примерочная была с зеркалом в три створки, высоким, в рост, в золочёной раме, — и Лена, раздевшись до сорочки, застыла перед ним. В зеркале было три Лены. Одна — прямо, две — сбоку, справа и слева. Она никогда не видела себя сбоку. Никогда не видела себя со спины. Она стояла в холщовой гимназической сорочке и смотрела, как три женщины смотрят на неё в ответ: тёмные, бледные, длинношеие, с узлом волос на затылке.

Потом надела муслин.

Он упал на неё, как вода. Лёгкий, прохладный, шуршащий. Лёг на плечи, на грудь, на бёдра. Высокий пояс поднял грудь — сам, без корсета, просто так был скроен, — и шея стала длиннее, и плечи — круглее. Ландыши по вороту. Белое на белом.

В трёх зеркалах стояли три невесты.

— О, — сказала за занавеской приказчица, заглянув. Совсем другим голосом. — О, мадемуазель. Это… это ваше.

— Сколько?

Приказчица назвала цену. Это было больше, чем отец получал в месяц.

Лена достала из муфты пачку кредиток и отсчитала. Не торгуясь. Не проверяя. И видела в зеркале — во всех трёх створках сразу, — как у приказчицы меняется лицо. Как исчезает «студентка». Как появляется «мадемуазель». Как вежливое становится почтительным, а почтительное — почти угодливым.

Это было новое ощущение. Лена отметила его. Не поняла пока, хорошее или плохое.

— Мадемуазель, может быть, желает… — Приказчица понизила голос, наклонилась, будто сообщая тайну. — К такому платью… бельё. Под муслин нельзя холст. Муслин просвечивает. Видно будет. Есть шёлковое. Французское. Тоже довоенное.

Лена покраснела. Она, медичка, которая резала трупы и называла всё латинскими именами, — покраснела от слова «бельё» в устах приказчицы.

— Покажите, — сказала она.

Бельё лежало в плоской коробке, в папиросной бумаге. Сорочка — тонкая, как паутина, бледно-розовая, на узких бретельках, с кружевом по вырезу. Панталоны — короткие, до колен, тоже с кружевом. Чулки — шёлковые, телесного цвета, прозрачные, лёгкие, — Лена взяла один в руки и почти ничего не почувствовала. Пустота. Воздух.

Она купила всё. Две смены. И ещё одну пару чулок — чёрных.

Почему чёрных — она не знала. Рука сама взяла.

Дома, в мезонине, заперев дверь, она примерила.

Шёлк лёг на кожу совсем не так, как холст. Холст был — одежда. Шёлк был — прикосновение. Он скользил, холодил, потом сразу согревался, и было ощущение, будто на ней ничего нет, — и в то же время она чувствовала его каждым сантиметром: на плечах, где лежали бретельки, на груди, где шёл кружевной вырез, на бёдрах, на коленях. Чулки поднимались по ногам, как вода в половодье.

Лена стояла перед маминым зеркалом и смотрела.

Потом — по привычке — взяла с полки свою рабочую тетрадь и записала, стоя, на колене:

«Тактильная чувствительность кожи к шёлку значительно выше, чем к холсту. Ощущение усиливается при движении. Вероятно, из-за меньшего трения волокна и большей теплопроводности. Проверить в литературе».

Перечитала. Засмеялась вслух.

Потом надела поверх шёлка белый муслин. Никто не узнает. Никто никогда не узнает, что под пасхальным платьем, которое увидит вся церковь, — это. Розовое. Кружевное. Французское.

Об этом будет знать только она.

И эта мысль — о том, что знает только она, — оказалась странно волнующей. Больше, чем сам шёлк.

К заутрене пошли с Фёклой.

Отец не пошёл. Отец не ходил в церковь лет двадцать пять, а в эту Пасху сказал за ужином, что идёт на собрание большевиков, и Фёкла перекрестилась так, будто он сказал, что идёт к чёрту. «На Пасху! В святую ночь!» — «Революция, Фёкла, праздников не знает», — сказал отец, надевая шубу, и Лене показалось, что ему самому немного стыдно.

Воскресенская церковь стояла на горе, белая, с колокольней. Лену крестили здесь девятнадцать лет назад, в Крестопоклонное воскресенье. Отец когда-то рассказывал, смеясь, что крёстная была рыжая и плюнула на дубовые двери придела, когда отрекалась от сатаны, и что крёстный, старый каторжник, чуть не уронил свечку со смеху. Кто эта рыжая крёстная — отец говорил коротко: «Настя. Мамина подруга. Умерла». А Фёкла — «В Колывань уехала». И крестилась.

В церкви было тесно, жарко, душно. Свечи. Ладан. Шубы, платки, шинели. Солдаты гарнизона — много, целые роты, — стояли сзади, у дверей, в папахах, которые снимали не все. Лена стояла с Фёклой у правого клироса, в белом муслине под распахнутой шубкой, со свечой в руке. Ей было жарко. Шёлк под муслином прилипал к спине.

Ей казалось, все на неё смотрят.

Может быть, так и было. Белое платье в тёмной толпе — одно на всю церковь.

Служил старый отец Никандр — не тот, что венчал её родителей, а другой, его сын, тоже Никандр, тоже толстый, с маленькими умными глазками. На великой ектенье он дошёл до того места, где все сорок лет его службы, и тридцать лет службы его отца, поминали «благочестивейшего, самодержавнейшего, великого государя нашего, императора Николая Александровича», — и запнулся.

В церкви стало тихо. Слышно было, как трещат свечи.

Отец Никандр посмотрел в бумажку, которую держал в руке. Новую бумажку, присланную из консистории. Прочёл, медленно, будто на чужом языке:

— О благоверном… Временном правительстве нашем… — запнулся снова, — и о всех… о всей палате… тьфу, Господи… о всём воинстве его, Господу помолимся.

— Господи, помилуй, — нестройно пропел хор.

Кто-то из солдат сзади засмеялся. Кто-то зашикал. Фёкла рядом с Леной заплакала, громко, по-бабьи: «Сиротинушку-то… сиротинушку-то не поминают…» И Лена — в белом платье, в шёлке, со свечой — с трудом удержалась, чтобы не засмеяться вслух.

В полночь грянуло.

«Христос воскресе!» — и колокола, все сразу, со всех колоколен Томска, — и крестный ход, и толпа хлынула из церкви наружу, в ночь, в туман, в капель, — и свечи поплыли вокруг храма, и запели: «Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ…»

Смертию смерть, подумала Лена. Значит, смертью. Не любовью.

Она подумала это мамиными словами. И вздрогнула.

В церковной ограде, у ворот, горел костёр.

Его развели сторожа — для тепла, для света, по старому обычаю, — и вокруг толпились люди: христосовались, грелись, ели принесённые куличи. Лена потеряла Фёклу в толпе и стояла у костра одна, со свечой, прикрывая её ладонью от ветра.

— Христос воскресе, — сказали рядом.

Она обернулась. Великопольский.

Он был в студенческой шинели, без шапки, с красными ушами, со свечой в руке, — и смотрел на неё сверху вниз, и лицо у него было странное: и радостное, и испуганное, и решительное сразу.

— Воистину, — сказала Лена.

Он не поцеловал её. По обычаю надо было трижды — в щёки, крест-накрест, — все вокруг так и делали, все со всеми. А он стоял и смотрел.

— Отец, — сказал он, — рассказывал эту историю всегда на Пасху. Нет, на Страстную. Про Петра. У костра. Я вам уже… — Он смутился. — Помните, на посту? Я не досказал.

— Досказывайте.

— Пётр отрёкся трижды. И пропел петух. И Пётр вспомнил слово Иисуса. «Прежде нежели пропоёт петух, трижды отречёшься от Меня». И вышел вон. И горько заплакал. — Голос у него стал низкий, дьяконский, гулкий, и люди у костра стали оборачиваться. — Отец говорил вдове в поле: вот, и она заплакала. И я понял, говорил отец, что если она заплакала, значит, то, что было тогда, девятнадцать веков назад, у того костра, — имеет к ней отношение. К ней. К этой вдове. Сейчас. Значит, правда и красота, которые направляли жизнь там, во дворе первосвященника, продолжаются и доныне. — Он помолчал. — Он говорил, что это было самое счастливое мгновение в его жизни. Он шёл домой, и ему было двадцать два года, и ему казалось, что жизнь полна высокого смысла.

— А потом?

Великопольский улыбнулся криво.

— А потом он тридцать лет учительствовал в уездном училище. Женился. Пил. Умер в девятьсот пятнадцатом. — Он смотрел в огонь. — Но он мне это рассказывал каждый год. Каждую Страстную. Как обещание. Что будет смысл.

Лена смотрела на него. На его лицо, красное от огня. На его губы, обветренные, шершавые.

— Христос воскресе, — сказала она.

И, прежде чем он успел ответить, сама поднялась на цыпочки.

Это был не тот поцелуй, что у милицейского костра. Тот был — вопрос. Этот — ответ. Его губы были горячие и неловкие, и он сначала замер, испугавшись, а потом обнял её — свободной рукой, другой он держал свечу, — обнял за талию, через распахнутую шубку, через муслин, — и Лена почувствовала его ладонь у себя на спине. Сквозь муслин. Сквозь шёлк.

И тогда — случилось.

Она не знала, как это назвать. Её тело — само, без её ведома, без её решения — откликнулось. Где-то внизу живота, глубоко, будто там зажгли свечу, стало тепло, потом горячо, потом тяжело. Колени ослабли. Кожа под шёлком — на спине, там, где лежала его ладонь, — стала вдруг тонкой, чуткой, как обожжённая, и ей захотелось, чтобы ладонь не лежала, а двигалась. Выше. Ниже. Куда угодно. Свеча в её руке дрогнула, и воск капнул ему на рукав шинели.

Она отстранилась первая. Резко. Как отдёргивают руку от горячего.

Он смотрел на неё — потрясённый, счастливый, глупый.

— Лена…

— Христос воскресе, — сказала она снова. Голос был чужой, низкий. — Мне надо найти Фёклу.

И ушла. В толпу, в туман, в колокольный звон.

Её пугал не поцелуй. Поцелуй был ничего — она его ждала, она его хотела, она сама его начала. Её пугало другое. То, что всё время, пока он её целовал, она думала не о нём, не о Петре, не о вдове в поле, не о смысле жизни, а о том, что у неё под платьем — розовый французский шёлк, о котором он не знает. И что его ладонь лежит на этом шёлке и не знает, что лежит на шёлке. И что знает только она.

Бельё вдруг стало значить больше, чем платье.

Дома, под утро, Лена разделась в мезонине. Сняла шубку. Сняла белое платье, повесила на спинку стула. Осталась в шёлке.

Секунду постояла перед маминым зеркалом.

Розовое. Кружево. Бретельки. Тёмные волосы, выбившиеся из узла. Губы — чуть припухшие. Она коснулась их пальцами.

Потом задула свечу. Быстро. Пока не успела ничего подумать.

А за окном звонили, и звонили, и звонили — над Томском, над горой, над Болотом, над Вознесенским кладбищем. Христос воскресе. Воистину воскресе.

2.3. Микроскоп

На Светлой неделе в «Сибирской жизни» было объявление.

Оно было маленькое, в самом низу четвёртой полосы, между «продаётся корова, удойная» и «ищу место кухарки, могу и в отъезд»: «Продаются научные приборы и библиотека покойного профессора гистологии. Обращаться: Магистратская, д. 14, кв. 3, ежедневно с 11 до 2».