Доктор Живая

Пригласил её Шульц. Шульц знал всех и везде бывал, и, когда Лена однажды спросила, где проявить плёнку, сказал: «У Лебядкина. В субботу. Приходите, там будет весело. Только оденьтесь как-нибудь… — он пошевелил пальцами, — по-новому».

Мансарда была одна большая комната под скатами крыши, с балками, с тремя слуховыми окнами. Стены Лебядкин выкрасил чёрной краской, а на потолке, между балками, кто-то нарисовал огромный глаз — с зелёной радужкой и красными прожилками на белке. Вместо абажура под потолком висел медный таз, перевёрнутый, с дырками, и керосиновая лампа под ним бросала на стены пятна света, круглые, как монеты. Мебели почти не было: продавленная тахта, рояль без ножки, подпёртый кирпичами, ящики, накрытые коврами, мольберт с картиной, на которой было изображено что-то, похожее одновременно на паровоз и на женщину. На полу лежали подушки. Пили разведённый спирт из аптечных мензурок с делениями, — Шульц, сын аптекаря, принёс их целую коробку, — и кто-то сказал, что пить из мензурки — это тоже новая форма, научная.

Народу было человек двадцать. Художники в бархатных куртках. Два беженца-поэта из Петрограда, оба в пенсне, оба знали Маяковского и наперебой это доказывали. Курсистки — стриженые, курящие. Студенты. И три актрисы «Интимного театра» — Лена узнала их сразу: рыжая, с синяком на бедре, которого теперь не было видно под платьем; ещё одна, маленькая, смешливая; и третья — высокая, тонкая, в лиловом, с огромным страусовым пером в волосах.

Та самая. С Почтамтской.

А в углу, на ящике, накрытом ковром, с сигарой, сидел Гомаровский.

Он был в тёмном костюме, нога на ногу, и курил, глядя на всё вокруг с тем спокойным, вежливым любопытством, с каким, наверное, смотрел на заседания окружного суда. Увидев Лену в дверях, он вынул сигару изо рта и поклонился ей — издали, через комнату, коротко, как в тот раз на Почтамтской. И не встал. И не подошёл. И снова взял сигару в рот.

Лена прошла мимо него к роялю, не повернув головы.

Спорили о теле.

Начал Лебядкин. Он стоял посреди мансарды с мензуркой в руке, в жёлтой кофте, и говорил, что одежда — буржуазный пережиток, что тело человека есть совершеннейшая машина, а машину не прячут под чехол, её показывают, смазанную, блестящую, работающую. Что новая женщина революции — это женщина без корсета, без стыда, без лжи, свободная, как мотор, и что её тело принадлежит ей самой, а не мужу, не церкви, не государству и не «общественному мнению всяких Передоновых». Это имя здесь знали все и встретили хохотом.

Петроградские поэты спорили с ним: тело, говорили они, это не машина, это стихия, это Дионис. Курсистки цитировали Коллонтай. Рыжая актриса рассказала, как видела в Петрограде Айседору Дункан — босиком, в одной тунике, в зале Дворянского собрания, — и что это было «как молитва, только честнее». Кто-то вспомнил босоножку, выступавшую в мае в Общественном собрании с йогом Гольцшмидтом, и над босоножкой посмеялись, а над йогом ещё больше. Актриса с пером сказала, лениво, через плечо, что все эти разговоры о свободном теле ведут обычно мужчины, а раздеваться почему-то предлагают женщинам.

— И что же, мадемуазель Ольга, вы не разделись бы? — спросил Лебядкин.

— Я раздеваюсь каждый вечер, — сказала актриса с пером. — За жалованье. В «Весенних чарах». Бесплатно — не интересно.

Засмеялись. Гомаровский в углу тоже улыбнулся, глядя на актрису, — и Лена увидела эту улыбку.

— А я бы — да, — сказала она.

Все обернулись.

Она сказала это громче, чем хотела, и тут же поняла, что отступать уже нельзя, и не захотела отступать. Она стояла у рояля, в чёрном бархате, с голыми плечами, и двадцать человек смотрели на неё. А в углу, на ящике, сидел один, который смотрел не так, как все.

— Что — да? — спросил Лебядкин с интересом.

— Разделась бы. Не за жалованье. — Лена пожала голыми плечами. — Я медичка. Я видела тела, сколько вы не видели. Живые и мёртвые. Тело — это тело. В нём нет ничего стыдного, как нет ничего стыдного в печени или в лучевом нерве. Стыд — это не физиология. Стыд — это воспитание. А воспитание можно снять, как перчатки.

И сняла перчатку.

Она сделала это медленно. Нарочно медленно, так, как, наверное, снимала бы её на сцене актриса, — двумя пальцами правой руки взялась за край чёрного шёлка у самого плеча левой и потянула вниз. Шёлк пополз по руке, обнажая её — белую, гладкую, длинную — сантиметр за сантиметром: плечо, предплечье, локоть, ямку на сгибе локтя, где под тонкой кожей голубели вены, запястье. У пальцев она остановилась. Потом стала стягивать перчатку с пальцев — по одному. Мизинец. Безымянный. Средний. Указательный. Большой. Медленно, как снимают кольца. И, когда перчатка повисла у неё в руке пустой, мягкой, чёрной змеиной кожей, она бросила её на крышку рояля.

В мансарде стало тихо.

Потом она так же медленно сняла вторую. Плечо, локоть, запястье, пять пальцев. Бросила на рояль, рядом с первой.

Потом подняла обе голые руки к голове и стала вынимать шпильки.

Шпилек было много: портниха и Фёкла вдвоём укладывали ей волосы два часа. Она вынимала их по одной и бросала на рояль, и они звякали о крышку, о перчатки, и в тишине этот звон был слышен, как капель. Руки её были подняты, голые подмышки открыты, грудь под чёрным бархатом поднималась, — и она знала, как она сейчас выглядит, она видела это сотни раз перед маминым зеркалом. Последняя шпилька. Она встряхнула головой, и волосы упали — все сразу, тяжёлой тёмной волной, на голые плечи, на спину, ниже лопаток, почти до пояса. Она провела по ним пальцами, отбрасывая назад, и посмотрела на комнату.

Комната смотрела на неё. Лебядкин с мензуркой. Поэты в пенсне. Курсистки, переставшие курить. Шульц, у которого отвисла челюсть. Рыжая актриса — с откровенным профессиональным одобрением. Актриса с пером — с прищуром.

Гомаровский смотрел из угла. Сигара погасла у него в пальцах, и он не замечал.

Лена улыбнулась. Наклонилась, взялась рукой за щиколотку, расстегнула ремешок туфли, сбросила её, потом другую. Чулки на ней были чёрные, шёлковые, и она — Шульц потом клялся, что этого не было, а курсистки клялись, что было, — она подняла подол бархатного платья до колена, отстегнула от подвязок и скатала с ног оба чулка, один за другим, медленно, с колена до пальцев, и бросила их туда же, на рояль. И пошла по комнате босиком.

Доски пола были холодные, шершавые, в щелях. Она шла по ним босыми ногами — белыми, узкими, с длинными пальцами, — и чувствовала каждую щель, каждый сучок, каждую пылинку, и холод поднимался от ступней по ногам, и это было похоже на то, как входишь в Томь в начале июня: обжигает, а потом становится хорошо. Разрез на юбке при каждом шаге открывал ногу выше колена. Волосы качались на голой спине. Она прошла через всю мансарду — мимо тахты, мимо мольберта с паровозом-женщиной, мимо поэтов, — к слуховому окну, и села на подоконник, подобрав под себя одну босую ногу и спустив другую, и откинула голову на раму.

— Ну, — сказала она Лебядкину. — Вы хотели новую женщину. Снимайте. — Она сняла с плеча «Кодак» и протянула ему. — Магний у вас есть?

У Лебядкина магний был.

Он снимал её полчаса, и мансарда помогала ему, как помогает толпа на пожаре. Курсистки держали лампу. Шульц поджигал магний в длинной железной ложечке, и каждая вспышка была белая, ослепительная, сухая, с хлопком и облачком белого дыма, после которого все минуту ничего не видели, а в воздухе пахло жжёным, как после выстрела. Лена позировала. Она сидела на подоконнике, лицом к тёмному стеклу, за которым были крыши Томска. Стояла у чёрной стены, прислонившись к ней голыми лопатками, и волосы на чёрном почти пропадали, а лицо и плечи светились. Лежала на тахте, на боку, подперев голову рукой, с мензуркой в другой руке, как одалиска с какой-то картины, которую Лебядкин назвал по-французски. Сидела у рояля, на котором лежали её перчатки, шпильки и чулки, свесив босые ноги со стула и глядя прямо в объектив.

Каждая вспышка выхватывала её из темноты белой, неподвижной, как статую. И в каждую вспышку, в долю секунды перед хлопком, она смотрела не в объектив.

Она смотрела в угол.

Она знала, зачем она это делает, хотя никогда не призналась бы себе в этом словами. Там, в библиотеке, он трогал её, и она проиграла. Её тело подчинилось ему, а не ей, и она испугалась. Теперь она возвращала себе своё. Никто её не трогал. Она сама, без него, без его пальцев, без его расчёта, показывала себя — сколько хочет, где хочет, кому хочет. Двадцати людям. Объективу. Магнию. Всему городу, если этот город когда-нибудь увидит эти снимки. А он сидел в углу, на ящике, с погасшей сигарой, и смотрел. И не подходил. Он не мог подойти — так ей казалось. Его не звали. Она была здесь хозяйкой, а он — одним из публики, как в «Интимном театре», как Передонов на галёрке с биноклем. Это было торжество. Она чувствовала его, как чувствуют вино, — теплом в груди, лёгкостью в голове.

Пока не поняла, что ждёт.

Это случилось где-то между двадцатой и тридцатой вспышкой. Она лежала на тахте в позе одалиски, Лебядкин наводил «Кодак», Шульц сыпал магний в ложечку, — а она смотрела в угол и ждала, что он встанет. Что подойдёт. Что скажет что-нибудь — хоть одно слово, хоть насмешку. Что тронет её. Она лежала голая до пояса — так ей казалось, хотя на ней было платье, — перед двадцатью людьми, и всё это было для одного, и этот один сидел на ящике и не вставал. И чем дольше он не вставал, тем яснее она понимала, что это не она его заставляет ждать, а он её. Что он делал то же, что сделал с пустым креслом в ложе. Что она опять играет по его правилам, даже когда думает, что придумала свои.

Вспышка. Хлопок. Белый дым.

Когда дым рассеялся, ящик в углу был пуст.

Гомаровский стоял у двери, в пальто, со шляпой в руке. Он поклонился — ей, через всю комнату, отдельно от всех, — коротко и низко, и надел шляпу. Актриса с пером, накинув на плечи манто, вышла вслед за ним, и Лена услышала, как скрипит наружная лестница под двумя парами ног.

Больше она не позировала.

Она сидела на тахте, обхватив босые ноги руками, и волосы висели вокруг её лица, и ей было холодно. Доски пола были ледяные. Мансарда снова шумела, спорила, пила из мензурок; Лебядкин читал стихи о «бетонной Венере», посвящая их «новой женщине, рождённой в магнии»; курсистки смотрели на Лену с восторгом и завистью. А Лене хотелось домой, в мезонин, под одеяло.

Шульц собрал с рояля её перчатки, шпильки и чулки, сложил в её сумочку и деликатно отвернулся, пока она надевала туфли на босу ногу.

В третьем часу ночи, когда все разошлись, Лебядкин спустился в ателье, в свою лабораторию. Зажёг красный фонарь. Вынул из «Кодака» катушку, развернул плёнку в темноте, привычными пальцами, и опустил её в ванночку с проявителем.

Он долго покачивал ванночку, глядя в неё при красном свете.

Сначала там не было ничего — мутная, чёрно-коричневая жидкость и блестящая лента плёнки. Потом на ленте медленно, как сквозь туман, как сквозь воду, начало проступать изображение. Тёмный провал окна. Светлое пятно подоконника. Потом — плечо, голое, белое, светящееся в красном свете, как раскалённое. Потом — волосы, тёмные, распущенные, упавшие на это плечо. Потом лицо. Бледное, с тёмными бровями, с полуоткрытыми губами, с большими тёмными глазами, — и один глаз, левый, смотрел чуть мимо, чуть в сторону, мимо объектива, будто видел что-то в углу комнаты, чего не видел правый.

Лебядкин смотрел на снимок долго. Потом промыл его, закрепил, снова промыл.

И не повесил сушиться вместе с остальными. Отложил отдельно.

Конец седьмой главы.

Глава 8. Десять дней

…что вы дадите мне, и я вам предам Его? Они предложили ему тридцать сребреников.

Мф. 26:15

Это было в ночь на двадцать пятое…

Джон Рид, «Десять дней, которые потрясли мир»

8.1. Галоши

Первый снег выпал на Покров, первого октября, в воскресенье, — в тот самый день, когда Томск выбирал городскую думу.

Он шёл с утра, мокрый, крупный, липкий, и к обеду превратил улицы в то, во что превращал их каждую осень: в чёрную кашу из грязи, навоза и талой воды, в которой тонули колёса пролёток и сапоги избирателей. Мостки вдоль Почтамтской скользили. На Базарной площади лошадь упала на колени и не хотела вставать. К избирательным участкам — в городские училища, в управу, в Общественное собрание — люди шли, подбирая полы, перепрыгивая через лужи, и многие, дойдя до лужи пошире, поворачивали обратно.

Явка, как потом подсчитали, была около половины.

Лена с восьми утра стояла у участка в Алексеевском училище, на Духовской, под снегом, с пачкой эсеровских листовок, отпечатанных на её же «Ундервуде» через копирку. Список номер два. Партия социалистов-революционеров. Земля и воля. Она раздавала листовки бабам в платках, мастеровым, чиновникам с калошами в руках, старикам, солдатам, — солдатам особенно, потому что солдаты голосовали с восемнадцати и их было много. Солдаты брали листовки, сворачивали из них самокрутки — табаку не было, а бумаги тоже — и шли голосовать за список номер три.

Сама она не голосовала. По закону о городских выборах — тоже с двадцати лет. В участок она заходила только греться.

Вечером, когда подсчитали, оказалось, что большевики собрали больше всех: семь тысяч шестьсот голосов, треть города. Эсеры — пять с половиной тысяч. Кадеты — меньше четырёх. Отец пришёл домой в одиннадцатом часу, мокрый, без калош, которые потерял где-то в слякоти у Совета, — и с порога, ещё не сняв пальто, сказал:

— Треть, Леночка. Треть города.

Он не мог скрыть радости и не пытался. Он ходил по столовой, оставляя на полу мокрые следы, потирал руки, снимал и надевал очки, говорил о рабочих мастерских, о гарнизоне, о том, что весной в Совете было двадцать большевиков, а теперь — большинство, и что история, история всё-таки… Он осёкся только тогда, когда увидел на столе пачку нерозданных эсеровских листовок, которую Лена принесла с собой и бросила, не разбирая.

— Ну, — сказал он виновато. — Вы тоже хорошо. Пять тысяч. Это много.

— Мы — это кто? — спросила Лена.

Отец не ответил. Он сел и стал пить остывший чай.

Через три дня, четвёртого, по городу пронёсся слух: в Германии революция. Кайзер бежал, в Берлине Советы, немецкие солдаты братаются с русскими на всём фронте, войне конец. Мальчишки-газетчики носились по Почтамтской с серыми листками, на которых крупно было напечатано: «ТЕЛЕГРАММА. РЕВОЛЮЦИЯ В ГЕРМАНИИ», и продавали их по пятьдесят копеек, а к вечеру уже по рублю. Кто их напечатал и где, никто не знал. Отец купил листок у мальчишки на углу Ямского и принёс домой. Он держал его в руках весь вечер, перечитывал, разглаживал. Он ждал этого известия двадцать лет — мировой революции, которая начнётся в Германии, потому что Германия — страна развитого пролетариата, потому что так у Маркса. Назавтра «Сибирская жизнь» напечатала опровержение: телеграмма подложная, в Германии спокойно, кайзер в Берлине. Отец сложил листок вчетверо и убрал в ящик стола. Не выбросил.

А одиннадцатого Томск стоял в очереди за галошами.

Слух прошёл накануне: на склад товарищества «Треугольник» на Магистратской пришла партия резиновых галош, первая с весны. Слякоть стояла уже десять дней, ботинки у всех текли, у студентов размокли до дыр, а сапоги стоили, как полгода назад стоила корова. К шести утра очередь стояла от Магистратской до угла Миллионной, в четыре ряда, по колено в снежной каше. Стояли бабы, чиновники, студенты, гимназисты, которых родители поставили держать место, солдаты, которым галоши были не нужны, но которые знали, что их можно продать. Стояли, переминаясь, притопывая, ругаясь, и к полудню, когда выяснилось, что галош на всех не хватит, солдаты в хвосте начали кричать, что приказчики продают с чёрного хода спекулянтам, и что надо магазин разнести.

Магазин не разнесли только потому, что приехал Очумелов.

Он приехал на пролётке, с Елдыриным и двумя милиционерами, встал на ступеньку склада, расправил усы и обратился к очереди с речью о революционной дисциплине и о том, что граждане свободной России стоят в очереди не за галошами, а за свободой. Очередь слушала и не верила. В это время из той же очереди, прямо у Очумелова под носом, вышел небритый человек в котелке, только что купивший пару дамских галош за восемь рублей восемьдесят копеек, прошёл вдоль очереди десять шагов и тут же продал их какой-то барыне в промокших ботиках за восемнадцать. Барыня заплатила, не торгуясь, и надела галоши тут же, на тротуаре, опираясь на руку спекулянта. Очередь взревела. Очумелов сделал вид, что не видел, и уехал через час с двумя парами галош под мышкой, — для протокола, как объяснил он Елдырину, вещественное доказательство.

Лена в очереди не стояла. Она весь день была в клиниках, и ботинки у неё текли, как у всех.

Вечером, когда она вернулась, в сенях на лавке стояла коробка. Большая, картонная, перевязанная лиловой лентой.

— Опять мальчишка этот, — сказала Фёкла, вытирая руки фартуком. — Из «Европы». С галуном. Сказал — барышне в собственные руки. Я ему пятак, а он опять не взял. Гордый.

Лена развязала ленту прямо в сенях.

В коробке, в папиросной бумаге, лежали галоши. Новенькие, блестящие, чёрные, с красной байковой подкладкой и с белым мехом по краю, — дамские, на высоком каблуке, такие, каких в Томске, наверное, не было и в лучшие времена. На подошве стоял оттиснутый треугольник. Лена, не веря, сунула в одну ногу в ботинке — и галоша села как влитая, точно по размеру, — как перчатки, как перо, — будто кто-то снимал мерку с её ноги, пока она спала.

Под галошами лежала карточка. Та же плотная, белая, с золотым обрезом. Одна строка, его почерком:

«Слякоть — тоже форма власти».

Лена стояла в сенях в одной галоше и хохотала так, что Фёкла перекрестилась. Она хохотала и чувствовала, как у неё горят щёки и блестят глаза, и как внутри, под рёбрами, что-то разжимается — то, что было сжато весь сентябрь, с ночи в библиотеке, с пустого кресла в ложе, с ящика в углу мансарды, на котором никто не сидел. Пауза кончилась. Он помнил. Он думал о её ногах, мокнущих в слякоти. Он ждал — и вот перестал ждать.

Наутро она надела галоши и пошла в клиники через весь город, по самой грязи, нарочно, и ноги у неё были сухие, а на неё оборачивались.

8.2. Негатив

О снимках ей сказал Шульц.

Он подошёл к ней в анатомичке, в подвале, в середине октября, и долго ходил кругами вокруг её стола, делая вид, что ищет пинцет, и краснел, и пыхтел, пока она не спросила прямо, что ему нужно.

— Трофимова, — сказал он шёпотом, оглянувшись на дверь. — Вы только не волнуйтесь. Снимки. Из мансарды. Они… ходят.

— Как — ходят?

— По городу. Лебядкин напечатал. Я сам видел один — за кулисами «Интимного», у актрис. Висит у зеркала, приколот булавкой. Тот, где вы на тахте. С мензуркой. — Шульц покраснел ещё сильнее. — А другой, говорят, у юнкеров, в собрании. Они его… показывают. Друг другу.

Лена отложила скальпель.

Она представила этот снимок — как он висит у зеркала в уборной «Интимного театра», среди грима, пудры, булавок, нимфиных туник. Как его разглядывают актёры, рабочие сцены, Бог Весны в золотом трико. Как его передают из рук в руки юнкера, гогоча, в офицерском собрании, — может быть, те самые, что пили в августе с Грушницким за Корнилова. Распущенные волосы, голые плечи, босые ноги, мензурка в руке. Одалиска. Она представила, как этот снимок попадает к Марье Павловне. К Волянской. В губком. В клинику, к Мышу. Отцу.

— Спасибо, Шульц, — сказала она. И голос у неё был спокойный, и она этому удивилась.

К Лебядкину она пошла в тот же вечер, одна, по шаткой наружной лестнице на Монастырской.

Лебядкин был дома и был пьян. Он сидел в жёлтой кофте на тахте, на той самой тахте, перед мольбертом с паровозом-женщиной, и пил разведённый спирт из мензурки, и, увидев Лену, вскочил, уронил мензурку и стал кланяться.

— Новая женщина! — закричал он. — Венера в магнии! Муза!

— Где снимки? — спросила Лена.

Лебядкин перестал кланяться.

— Снимки, — сказал он, моргая. — Снимки… принадлежат искусству. Искусство принадлежит народу. Народ… — Он развёл руками. — Народ их и взял.

— Сколько вы напечатали?

— Восемь. — Он икнул. — Восемь отпечатков. И негатив. Это лучшее, что я снял за всю жизнь. Это… это эпоха. Это новая женщина революции. Это надо в музей.

— Где они?

— Проданы, — сказал Лебядкин, отводя глаза. — Не все. Почти. Время голодное, Елена Петровна. Поэт тоже ест. Хотя бы иногда. — Он опустился на тахту. — Кому — не скажу. Это… тайна искусства. Профессиональная.

Лена стояла посреди мансарды, под нарисованным на потолке глазом, и понимала, что ничего не может сделать. Не в милицию же ей идти. Не к Очумелову с заявлением о том, что студентка медицинского факультета Трофимова, член партии социалистов-революционеров, босиком и с голыми плечами позировала футуристу, а футурист продал снимки юнкерам. Она повернулась и ушла, и Лебядкин кричал ей вслед с лестницы что-то о Венере и о магнии.

Конверт принесли через день.

Рассыльный из «Европы», мальчик с галуном. Плотный, большой, жёлтый, запечатанный сургучом, без надписи. Фёкла отдала его Лене прямо в руки, на лестнице, и Лена, не дойдя до мезонина, разорвала его на ступеньках.

В конверте был негатив — узкая коричневая лента плёнки, свёрнутая в рулончик и перевязанная ниткой, — и отпечатки. Глянцевые, кабинетного формата, ещё пахнущие закрепителем. Она на подоконнике, лицом к тёмному стеклу. У чёрной стены, с распущенными волосами. На тахте, с мензуркой. У рояля, с босыми ногами. И ещё, и ещё. На обороте каждого карандашом стоял номер, рукой Лебядкина: один, два, три…

Записки не было.

Лена села на ступеньку и пересчитала. Потом ещё раз. Один. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь.

Восьмого не было.

Она сидела на лестнице с семью собственными изображениями на коленях и не знала, что чувствует. Облегчение — да: они у неё, они не висят у зеркала в «Интимном», их не разглядывают юнкера. И благодарность — тоже. И что-то ещё, третье, от чего по спине пробежал холодок. Он сделал это за два дня. Нашёл, кому продано, выкупил у актёров, у юнкеров, у Лебядкина, — она никогда не узнает, у кого и за сколько. Так, как не смогла бы она, как не смог бы отец, как не смогла бы ни одна партия и ни одна милиция. Это был подарок. Самый щедрый из всех. Он подарил ей её собственное лицо, её плечи, её репутацию. Её саму.

И оставил себе восьмой.

Она пошла в «Европу» на следующий день, сама. Сказала себе, что идёт вернуть… нет, поблагодарить… нет, спросить. Она не знала, что скажет. Она надела галоши.

Гомаровский принял её в гостиной на первом этаже, у камина, при людях: в креслах у окна сидели два офицера и купец с газетой, а за дальним столиком пила кофе дама в трауре. Он встал, поклонился, предложил ей кресло, велел подать чаю. Говорил вежливо, ровно, как с клиенткой, пришедшей посоветоваться о наследстве. Ни слова о библиотеке, ни слова о мансарде, ни слова о ложе с пустым креслом.

— Благодарю вас, — сказала Лена. — За конверт.

— Пустое. — Он чуть пожал плечами. — Произведения искусства должны принадлежать тем, кто в них изображён. Это, если хотите, юридический принцип. Авторское право модели. Его ещё нет ни в одном кодексе, но, я думаю, будет.

— Их было восемь, — сказала Лена. — А в конверте семь.

Он посмотрел на неё — спокойно, внимательно, с той короткой складкой у рта, которую она уже научилась узнавать.

— Должен же юрист, мадемуазель, хранить хоть какое-то доказательство, — сказал он. — На случай, если когда-нибудь придётся доказывать, что это было.

Лена почувствовала, что краснеет, и разозлилась на себя.

— А Ольга? — спросила она вдруг, сама не ожидая. — Актриса. С пером. Она — тоже доказательство?

Гомаровский не удивился. Он, кажется, ждал этого вопроса.

— Ольга, — сказал он, помешивая ложечкой чай, — каждый вечер в «Весенних чарах» играет за жалованье то, что вы в мансарде сыграли даром. Мне было интересно сравнить. Профессиональное любопытство. — Он отпил чаю. — Сравнение вышло в вашу пользу. Хотя она, конечно, техничнее.

Лена встала. Поставила чашку. Чашка звякнула о блюдце.

— Прощайте, — сказала она.

— До свидания, — поправил он, вставая тоже. И поклонился.

Она шла домой по слякоти, в его галошах, и не знала, оскорблена она или польщена. Он сравнивал её с актрисой — как сравнивают лошадей на бегах, как сравнивают вина. И сравнение вышло в её пользу. Ей хотелось вернуться и дать ему пощёчину. Ей хотелось вернуться.

Дома она спрятала конверт с семью снимками и негативом в нишу, за «Утро в сосновом лесу», поверх облигаций займа свободы. Подумала, не сжечь ли. Не сожгла — как в июне не сожгла визитную карточку. Она знала, что придёт снова.